Позовите доктора Звездочкина!

— Обучение в медицинском и вообще связывание себя с данной профессией — тяжкая ноша. Мы видим рождение, мы видим и смерть. Мы пытаемся излечить навсегда и оттянуть неизбежное. Это… Тяжело. Не каждый способен через такое пройти. — Понятно. Кажется, с тебя на сегодня хватит. После этой фразы Лера недовольно щурится, наблюдая, как Андрей убирает со стола недопитую бутылку коньяка. — А тебе лишь бы кайф обломать. Верни выпивку на место. — И не подумаю. Степень твоего опьянения можно определить по разговорам. И судя по философским изречениям — у тебя крайняя степень. Девушка начинает возражать, яро жестикулируя и чуть не сбивая остатки пиццы со стола. Антон усмехается, держа на весу бокал бренди глас, немного покачивая его. Выпил он от силы стакана два, оставив остальное друзьям. И дело вовсе не в коньяке, который был неплох. У него просто нет ни желания, ни настроения пить сегодня, но отменять из-за этого встречу — неправильно и некрасиво. Будь его воля, он бы сидел сейчас в гордом одиночестве и пил крепкий чай, заедая печеньем из супермаркета. Ординаторы пришли ближе к вечеру, и Лера с порога предложила заказать роллы и пиццу. «Ну и что, что я чутка поголодаю этот месяц? Зато сегодняшняя посиделка будет одной из лучших!» — заявила та, пока Андрей молча стоял рядом, держа пакеты с пивом и закусками в руках. В принципе, их встреча проходила неплохо. Обсуждали они множество тем, начиная с выхода фильмов в кино и заканчивая новым «жителем» квартиры Леры в виде фикуса. Зачастую люди ошибочно считают, что предметом обсуждения врачей вне работы является медицина и только она. Это не так. Конечно, темы связанные с работой поднимаются, но они не занимают весь вечер. У Антона каждый раз болит голова, когда очередная знакомая его мамы во время совместного застолья начинает рассказывать о всех своих болячках и просить советы. — Антошка, а как у тебя дела с твоими гавриками? Все ещё чудят? Мужчину аж передергивает от столь фривольного обращения. Сколько говори-не говори, если Лера решила использовать именно это обращение, то будет так и не иначе. — Буйствуют, но я уже начинаю к этому привыкать. Да, они в какой-то степени гиперактивные, однако явно не глупые. — Дисциплина — важная вещь. Она должна присутствовать в каждом враче, и то, что они «чудят» — совершенно их не красит, — фыркает Андрей, допивая остатки алкогольного напитка из своего бокала. — Нц, какой же ты зануда. Врачи — тоже люди, и они могут иметь своих тараканов в голове. Если специалист хороший, то и его придурь можно оправдать, — говорит Лера, — плюс, в группе Антона действительно хорошие студенты. Ну, судя по успеваемости, один точно хороший. Душнов Олегсей, я права? Интересно, чем руководствовались его родители, когда давали парню такое имя… — Во-первых, каждый из них уникален, и способности у каждого свои, а во-вторых, ты копалась в журнале моей группы? — М-м-м, не буду врать, я позаимствовала твой журнал на время… Ну, а Олегсей был единственным, чьё имя записано полностью, а не инициалами… Антон немного теряется под взглядом лисьих глаз напротив. — Не вижу в этом ничего криминального. Опустили эту тему, — проговаривает он, пока девушка расплывается в хитрой улыбке. — Если честно, я вообще предлагаю по домам. Завтра кое-кому рано вставать. Да и мне тоже, — Андрей поднимается и потягивается. — Я захвачу мусор тогда. — Что?! Ты с ума сошёл?! Время детское, куда расходиться?! Я требую продолжение банкета! — быстро реагирует Лера. — А твой организм требует сна. Давай собирайся. Девушка минут десять сопротивляется, но в конечном счёте соглашается с ординатором. Они быстренько приводят квартиру в порядок, а Андрей, как и обещал, выкидывает мусор. Не успевают они выйти из подъезда, как погода решает устроить подлянку в виде дождя. — Ну вот, теперь неизвестно сколько будем тут стоять, — цыкает мужчина, скрещивая руки на груди. — Мы можем пойти обратно в кварти- — Звездочкину так и не удаётся закончить предложение, мимо него пролетает рыжий ураган и врывается прямо в стену ливня, звонко смеясь. — Да чего вы как деды старые? Это же круто! — кричит Лера, бегая по двору, раскинув руки. — Прекрати! Заболеешь ведь! Да в конце-то концов, ты же врач! — Бла-бла-бла, не будь букой, Андрюша, тебе не идёт, — подмигивает та, подставляя свое лицо под ледяные капли. — Дура… Антон, мы, наверное, пойдём. Нужно вытащить её оттуда и до дома проводить. — Думаю, стоит вызвать такси. — Было бы очень кстати… — Никуда я не поеду! — заслышав их разговор пыхтит девушка, а затем, резко развернувшись, направляется вдаль, — Да и вообще — я пошла. Чао, мальчики. — Это невыносимо… Стой! — заорал Андрей и, выбежав из их укрытия, махнул рукой Звездочкину, — Пока Антон. Да остановись ты, кому говорю! Мужчина лишь усмехается, наблюдая за картиной двух удаляющихся силуэтов. Холодные капли отчаянно отбивают о землю известный только им ритм и в воздухе начинает витать приятный запах петрикора*. Антон вдыхает его полной грудью и прикрывает глаза, прислушиваясь к капризному тону дождя. Тот со временем начинает стихать, чтобы вскоре и вовсе замолкнуть. В голове царствует тишина, ни одна мысль не тревожит ее, даже «перекати поле» не крутится в этой внутренней пустыне. Идти в квартиру нет желания, но и стоять в одиночестве под козырьком в планы не входит. Антона посещает странная идея пройтись по скверу, который находится в десяти минутах ходьбы от дома. Он кладёт руки в карманы пальто и направляется в сторону цели. Дождь оставил после себя лужи на дорогах и сильный холод, пробивающий до костей, попутно отрезвляющий захмелевший разум. Сейчас Звездочкин искренне рад решению надеть поверх джемпера пальто, а шею обмотать теплым шарфом. Сквер встречает его непривычной тишиной, лишь лёгкий шелест листвы осмеливается потревожить столь хрупкую идиллию. Людей вокруг нет, что неудивительно: в такую погоду хотелось сидеть дома в окружении тепла и уюта, а не слоняться по холоду, как это делает Антон. И, быть может, он продолжил бы свою прогулку в никуда, если бы глаза не зацепились за человека на лавке. Тот сидел с подобранными ногами, упираясь головой в колени, и дрожал похлеще осинового листа. Мужчина удивляется, а в душе зарождается беспокойство, и он решает остановиться, внимательно оглядывая сидящего. Одет тот был явно не по погоде — поверх футболки рубашка в клетку, джинсы и кеды. — Молодой человек, с вами все в порядке? — спрашивает он, подходя ближе. В эту же секунду, незнакомец резко отрывает голову от колен, и пронзительная синева встречается с ярким янтарем. —… Олегсей? — А-н-нтон-н? … — кажется, парень хочет произнести и отчество, но из-за стука собственных зубов решает не пытаться. — Сколько по времени ты тут сидишь? Душнов опускает взгляд и шмыгает носом. Красноречиво. «Значит, под дождь он, конечно, попал, » — думает мужчина, а вслух произносит: — Снимай рубашку. Олежа шокированно смотрит на него, хлопая глазами, но спустя минуту все-таки выполняет веленое. Одежда тяжело плюхается на скамейку рядом и парень обхватывает себя руками, в попытках согреться. Холод сковывает, каждое движение даётся с трудом. Однако вскоре на его плечи падает чужое пальто, и все тело наконец-то погружается в долгожданное тепло, а в нос ударяет запах чужого одеколона и чего-то ещё… Чего-то невесомого. Душнов не успевает что-либо сказать и сделать — вокруг его шеи уже обвивается мягкий шарф. — Ант-тон Эд-д-дуардович, не ст-тоит этого д-д-делать… Вы ж-же зам-м-мерзните. — Стоит. Ты весь продрог. И мы, кажется, условились, что вне вуза можешь звать меня по имени. Все эти формальности ни к чему. А теперь пошли. Идти в общежитие смысла нет. Во-первых, оно находится далеко, а Олеже нужно оказаться в тепле сейчас, во-вторых, время позднее, их просто не пропустят. Душнов не возражает и не спорит с преподавателем, просто бессильно волочится за ним следом, минуя сквер, а затем и хмурые многоэтажки с их темными, грязными дворам. Он не особо запоминает их передвижение: через какие переулки они идут, в какое здание входят и на какой этаж поднимаются. Чувство полного безразличия оплетает сознание целиком и полностью. Это помогает истощенной морально душе придти хоть в какое-то подобие порядка, дает ей время на тайм-аут. Они останавливаются у одной из квартир, и Антон быстро открывает двери, пропуская гостя внутрь. На пороге мужчина сажает того на стоящий рядом пуфик и тянется снять чужую обувь. Однако осуществить задуманное не позволяет сам Олежа, который резко дёргает ногой в сторону, тихо бормоча: — Я с-с-сам. — У тебя не получится. Даже при всем желании. — П-п-получится. Звездочкин тяжело вздыхает. Вот же упрямец. Он мельком осматривает тонкие подрагивающие пальцы паренька и мысленно понимает: у того просто не хватит сил снять с себя обувь. В данной ситуации — это непосильная задача. Но Душнов решает обыграть собственный организм и заставить того работать исправно, что получается с трудом. Как мужчина и предполагал, замерзшие и продрогшие руки особо не слушаются хозяина. Но тот не сдаётся, нажимает носком одной кеды на пятку другой, стараясь выбраться. И опять же безуспешно — слишком тугая шнуровка. После пары минут пыхтения темноволосый останавливается и кидает на преподавателя беспомощный взгляд. — Н-не пол-лучается. — Удивительно. Почему? — бросает Антон. М-да, общение с Андреем ему явно на пользу не идёт. В ответ он получает обиженный зырк и новую попытку снять злосчастную обувь. Звездочкин убирает чужие руки и расшнуровывает потрепанные кеды сам, игнорируя возмущения парня. — Не упрямься. Я просто стараюсь помочь. — Я д-д-доставляю в-в-вам много хл-л-лопот, — тихо шепчет Олежа, пока тот снимает с него вторую кеду. — Нет, не доставляешь. Пошли. Он провожает паренька до зала, усаживает на диван, а сам уходит в комнату за сухой одеждой и полотенцем. Похоже студент просидел на улице довольно долго, потому что тот мало того что замёрз, так ещё и знатно промок. «Как бы не слег с простудой, » — мысленно бурчит Антон, роясь в своём шкафу в попытках найти вещи меньшего размера. Единственное, на что падает взгляд, это домашние штаны, которые ему слегка малы, и тёплое худи оверсайз, которое было когда-то куплено в попыхах и так ни разу не надето. Собрав все это и захватив полотенце, он возвращается в зал. Душнова на диване не оказывается. Он стоял спиной к вошедшему у широкого панорамного окна, за стеклом которого яркими огнями переливался несмолкающий даже ночью большой шумный город. От парня веяло усталостью вперемешку со вселенской тоской. Сердце предательски ноет от вида сгорбившегося мальчишки, обнимающего плечи руками. Что-то в глубине души кричит, пытается вырваться наружу, донести до Звездочкина простую мысль: нужно что-то сделать. Что угодно, лишь бы не оставлять парня одного, тонущего в трясине собственных мыслей и переживаний. Появляется сильное желание прижать его к себе и сказать, что все в порядке. Да — тяжело, да — сложно, но преодолимо. «Всё будет хорошо, » — казалось бы, очередная банальность избитых слов, но такая порой необходимая для уставшей морально души. Но кто он такой, чтобы позволить себе подобный жест?.. Они с ним не более, чем хорошие знакомые. Преподаватель и ученик. Коллеги по «цеху». Не более того. И факт этого жрёт изнутри, не позволяя сделать нужный, но явно лишний шаг. Мужчина взмахивает головой, выходя из транса и пучины собственных дум, и проходит внутрь комнаты, специально громко шаркая ногами по паркету. Олежа оборачивается как-то резковато и немного дергано, сверкает своими грустными глазами цвета моря, поднимая в душе Антона настоящий шторм. Он кладёт вещи на диван и подходит ближе. — Я принёс полотенце и одежду. Если тебе нужна помощь… — Нет-нет, ты и так очень много для меня сделал, — быстро тараторит темноволосый, нелепо взмахивая руками. Антон, уже который раз за этот вечер, вздыхает и проговаривает: — Ты пьёшь чай с сахаром или без? — С сахаром… Три ложки. — Хорошо. Он удаляется, оставив студента наедине со своими мыслями и чувствами. Сейчас перед ним стоит немаловажная задача: поставить чайник и найти что-нибудь съедобное. И если с первым проблем не возникает, то со вторым пунктом приходится напрячься. Хотелось бы уточнить, что Звездочкин давным давно позабыл о понятии «здоровое питание». Из-за нехватки времени он часто ест на ходу, а будучи дома заказывает доставку. Обычно его холодильник походит на Большую Антарктическую Пустыню, но сейчас в нем лежат куска три недоеденной пиццы и йогурт, что немного разбавляет плачевный вид. В шкафу обнаруживается коробка печенья, которая была куплена на прошлой неделе и благополучно забыта. Пока Антон достаёт и выкладывает на тарелку печенье, чайник закипает и из широкого носика начинает клубиться пар. Олежа появляется на кухне как раз тогда, когда он заканчивает с чаем. Паренек проходит тихо и неуверенно мнется у стола. Антон оборачивается, держа две кружки с ароматным напитком, и впадает в некий ступор (что не остаётся незамеченным). — Оно мне… Велико. Должно быть, выгляжу несуразно, — выдаёт Душнов, соединяя указательные пальцы и с интересом рассматривая пол. «Велико» — это ещё мягко сказано. Красное худи оверсайз и темные штаны адидас, державшиеся на шнурке и закатанные по щиколотку, будто уменьшили парня в размерах. Но как бы странно это ни выглядело, Антон не считает такой вид «несуразным». — Вовсе нет. Конечно, вещи большеваты, но зато теперь ты согреешься, — улыбается тот и ставит чай на стол, чтобы в ту же секунду подойти к тому ближе, — Позволь осмотреть твои руки. Олежа мешкает, но затем протягивает руки вперёд. Его ладони быстро оказываются в чужих, и Звездочкин внимательно их осматривает. Медик в нем не дремлет и быстро начинает оценивать состояние кожных покровов, включая анализ и рисуя в голове анамнез морби**. Но что-то его тормозит, причём очень знатно. В чётко слаженном мозговом процессе проскальзывает мысль о том, что у студента красивые, длинные пальцы. Если надавить на подушечки, то можно почувствовать их жёсткость, будто тот играет на гитаре, и это по своему… Завораживает? А ещё то, что его ладони все ещё холодные и их нужно согреть. Где-то на задворках сознания бьет тревогу его профессионализм, а внутренний медик, собрав чемоданы, машет на прощание лапкой, потому что сгрести чужие руки и начать греть их своим дыханием — это детский сад. «Антошка, 24 годика, детский хирург.» — Я не буду лезть тебе в душу и вести допрос на тему «как ты оказался в час ночи на улице, вдали от общежития, совершенно один». Как будущий врач, ты должен последствия таких прогулок представлять. После этого следует пауза, в течение которой Антон сосредоточенно греет чужие руки в своих, и только убедившись, что они теперь менее похожи на две льдины, отпускает его. — Ты не хочешь есть? У меня, правда, не богатый выбор… — Нет-нет-нет, все хорошо, я не голоден! Чая вполне достаточно… Они садятся за стол и начинают потихоньку пить чай. Каждый был в своих мыслях, и тишина не особо напрягала кого-либо. Решает прервать её Антон: — Как ты себя чувствуешь? — Отвратно, — произносит парень и устремляет взгляд в кружку, — Я уволился с работы, с родителями напряжёнка и в общем-то дела обстоят не особо хорошо. Дима ушёл на очередную тусовку, сестра погрязла в анатомии, и мне… Особо некуда было идти, поэтому решил прогуляться. Не заметил, как время пролетело, телефон разрядился. В общем-то все просто навалилось разом и я, кажется, не особо справляюсь. После этого следует невеселый смешок. — Прости, я не должен был это все говорить, я и так доставляю много проблем. Глупо получилось… Антон молчит и юноша уже начинает думать, что тот решил игнорировать его слова. Страх встретиться с осуждением или того хуже — раздражением в чужих глазах проходится спазмом по позвоночнику, не позволяя расслабиться. — Что ж, я уже говорил, ты не доставляешь проблем. И нет ничего плохого в том, что ты решил мне это все рассказать. Порой лучше делиться своими переживаниями с кем-то, иначе они тебя съедят морально. И я рад, что ты решил мне их доверить… Посмотри на меня. Душнов несмело отрывает глаза от чая. Сердце пропускает удар, а в животе начинают устраивать пляски бабочки, потому что глаза цвета солнца смотрят на него с мягкой заботой, которую он никак не ожидал увидеть. — Всё наладится. Ты мне веришь? — Верю… — после секундной заминки отвечает парень. Почему-то сейчас у него нет и тени сомнения, что все наладится. Тугой колючий ком переживаний и самобичевания медленно развязывается в стенах этой квартиры. Их беседа продолжается дальше, и Олеже действительно комфортно. Они разговаривают обо всем, и парню начинает казаться, что они знакомы тысячу лет. Он никогда не чувствовал чего-то подобного. С Антоном хочется быть искренним. С Антоном хочется быть собой. —… в общем, чудили мы в свое время знатно. Мой одногруппник взял как-то раз пластмассовые пластинки с изображением мышц нижней конечности, и там была изображена большая ягодичная мышца. Знаешь как он её назвал? — Как? — Жопкой. Душнов прикрывает улыбку рукавом худи. — Очень профессионально. — О, и не говори. Но беда в том, что он её так называл, называл, а потом подошёл преподаватель. И нет, чтобы замолчать, он повернулся, посмотрел на препода, а потом тыкнул в мышцу и сказал «жопка». Душнов по итогу не сдерживается, и его пробивает на смех. — Мой одногруппник как-то раз взял череп и попросил меня его сфоткать со словами: «Сфоткай, а-ля я хан печенегов Куря». Я, честно сказать, больше удивился тому, что он знает, кто такой хан Куря… Тут уже смеётся Антон. — Это был Побрацкий? — Это был Побрацкий. Они ненадолго замолкают, и Олежа только сейчас замечает, что кухню начинают озарять мягкие лучи рассвета. Солнце лениво выплывает из-за горизонта, бросая свет на ещё спящий город. — Антон. — М? — Спасибо тебе. Мужчина внимательно оглядывает Душнова, пока тот наблюдает за картиной по ту сторону окна. Парень переводит взгляд на растерянного Антона, и у того перехватывает дыхание, стоит их взглядам встретиться. Олежа дарит ему искреннюю улыбку и произносит почти неслышно: — За все спасибо.