Love me, fuck me

— Товарищи! Я сейчас из камеры народного судьи. Разбиралось необычайное дело: дети убили свою мать. — громкий голос разносился по залу. Он, высокий, вечно двадцатидвухлетний, стоял в рядах — В свое оправдание убийцы сказали, что мамаша была большая дрянь! Распутная и продажная. — он со смехом на устах взглянул в сторону имажинистов — Но дело в том, что мать была все-таки поэзия, а детки ее — имажинисты! — он указал рукой на небольшую группку, стоящую на сцене. Имажинисты кучей ринулись к Владимиру, но он всего лишь отмахнулся от них рукой, словно от назойливых мух. Публика хохотала. Матерились имажинисты. Брюсов несколько раз позвонил в свой председательский колокольчик, а после с раздражением бросил его на стол и скрестил руки. Неожиданно из толпы имажинистов выскочил мелкий, худенький мальчишка. Он взъерошил золотистые, без того растрепанные кудряшки и закричал своим звонким и чистым голосом: — Не мы, а Вы убиваете поэзию! Вы Владимир пишите не стихи, а агитезы! — он стоял посреди сцены, немного нагнувшись вперёд и с прищуром смотрел на поэта революции. Тот в свою очередь и бровью не повел, а лишь ответил: — А вы, Есенин, кобылезы! — С имажинистами я давно разошелся. Вам же, Маяковский, говорю без всяких прикрас: сколько бы вы ни куражились — близок час гибели ваших газетных стихов. Таков поэтический закон судьбы агитез. -А каков закон судьбы ваших кобылез? — со смехом спросил Владимир. Есенин глубоко вздохнул и ответил: -Моя кобыла рязанская, русская. А у вас облако в штанах! Это что, русский образ? Это подражание Уитману, западным модернистам! — Сергей подошёл ближе к Маяковскому. Пред имажинистом стоял его злейший враг. Враг, которого он ненавидит до глубины души. Враг, которому так и охота набить наглую, самодовольную рожу. Но Сергей прекрасно понимает, что до морды этой Глыбы ещё дотянуться надо. Он ведь, чёрт, высокий, а Серёжа не такого уж большого роста. Ничего, когда-нибудь Сергей обязательно надерёт задницу этому уроду, покажет, что он на что-то способен, но не здесь и не сейчас. Есенин прищурился и звонко запел: Ах, сыпь, ах жарь, Маяковский — бездарь. Рожа краской питана, Обокрал Уитмана. Он ухмыльнулся. Разношерстная публика громко охнула. Даже имажинисты притихли. Маяковский с презрением взглянул на деревенского поэта. «Чёртов поганец! Неплохо бы его проучить…» в мыслях Владимира проскользнула скользкая, словно змея, мысль. Он покраснел, но продолжал абсолютно спокойно: — Вы, Есенин, сейчас представляете собой не течение, а «истечение водкой». Зарабатываете себе славу скандалов лакированными туфлями и тростью! Бросьте вы ваших Орешиных и Клычковых! Что вы эту глину на ногах тащите? — Может я и тащу глину, зато не бегаю за одной всю жизнь! — Есенин ловко увернулся от запущенной в него шапки. Толпа сидела перешептываясь. Маяковский прошипел сквозь зубы: — Убью суку…