Судьи

Люмин с трудом разлепляет золотые глаза. Голова кружится, да так, что тошнить тянет, вот только какая-то глупо взыгравшая гордость проблеваться не позволяет, только брови хмурятся, пока помутневший взгляд рассеяно пробегается по голубым просторам океана впереди. Она вздыхает. Сколько времени уже прошло? Время – штука забавная, иронично-противная, та, о которой она, кажется, давно уже и позабыла, и вот сейчас, оказавшись в полном одиночестве на пустынном пляже, почему-то вспомнила, что время, вообще-то, существует и горечью отдает где-то на корне языка. Люмин потерла глаза, зарылась пальцами в белый песок и поднялась. Все тело ломило так, будто она только-только восстала из мертвых – а ведь, и правда, восстала, с пометкой лишь на то, что умереть изначально не могла. Девушка потянулась. В конце концов, это можно воспринимать как внеплановый отдых, верно? Краем глаза она заметила, что сильно успели отрасти пшеничные волосы, теперь доставая практически до копчика – видно, отпуск затянулся. Но судья была бы не самой собой, если бы посмела отлынивать от работы без веской на то причины: когда в твоих руках судьбы целых миров, как-то не до того, чтобы остановиться и отдаться прокрастинации; не до ленной безмятежности, когда всегда существует вероятность, что какой-то проклятый, прогнивший мирок заразит все, рядом с ним находящиеся, и тогда придется устроить самую настоящую массовую казнь – прискорбное зрелище. Люмин судорожно вдохнула свежий морской воздух полной грудью, будто в нем могла таиться такая необходимая сейчас жизненная сила. Жжет. Кажется, ее легкие были засыпаны песком – и черт с ними, с этими легкими. Несмотря на то, что дышать, как и двигаться, было тяжело, девушка заставила себя встать на ноги и как-то неловко потянулась, несвойственно-стеснительно, будто смущаясь от того, что так некомпетентно себя повела, пускай и против своей воли. Еще раз оглядев пространство вокруг, Люмин заметила, что на небольшом расстоянии от нее усыпанное редкими светло-золотыми песчинками валялось маленькое создание, искристое и похожее на какую-нибудь фею из глупых детских сказок. Девушка скептически осмотрела существо; в голову закрадывались разного рода подозрения – со своим огромным багажом опыта Люмин уже давно научилась не доверять тому, что видит, слышит, ощущает, да даже своим собственным мыслям она предпочитала не доверять, пока не изучит досконально и не докопается до истины, – но, увы, особого выбора у нее не было: обычно они с братом наблюдали за миром свысока прежде, чем в него погрузиться, чтобы иметь хоть какую-то информацию об обычаях и культуре, о людях и местах, а сейчас у нее такой возможности не было, поэтому едва ли она сможет разобраться в происходящем без проводника и всякого ориентира. Стоило Люмин только сделать шаг, как в голову отдало резкой болью. Последние воспоминания словно кусочки пазла по крупицам стали выстраиваться в единую картинку. Они с братом – судьи, задача которых решать: достоин ли тот или иной мир продолжать существовать и бороться с той чернью, котороя его медленно – но верно – поглощает, или его стоит уничтожить до того, как он будет сожран им же питаемой тьмой. Обычно Боги таких несчастных оставленных миров либо и вовсе их полностью покинули, либо их просто не заботила судьба своего «неудачного эксперимента» (как бессердечно!), но Тейват оказался случаем особенным, исключительным и отнюдь не самым простым. Местная богиня – и Люмин, право слово, даже не знала как ее стоило называть – похоже, очень сильно волновалась о том, что ее детищю скоро придет конец (волновалось, однако, не зря), а посему решила попробовать помешать судьям вынести приговор еще до того, как они принялись о нем размышлять. Глупо, неразумно, отчаянно – так Люмин бы охарактеризовала поведение нерадивой. И в то же время она не могла не испытывать к ней некую толику уважения: решиться на такой рискованный поступок ради того, чтобы защитить то, что тебе дорого, смог бы далеко не каждый; она буквально поставила на кон свое существование – обычно боги слишком высокого о себе мнения, чтобы отдавать жизнь за кучку смертных. Увы, отвага часто идет в одну ногу с неосмотрительностью. Может, они, судьи, и не отличались особой силой, дабы их не могла поглотить мания величия и собственной вседозволенности, однако в то же время они были бессмертны, так что противостоять судье и мешать ему выполнять обязанности – то же самое, что подписать себе смертный приговор; вопрос лишь в том: как много времени уйдет на его исполнение. Впрочем, в одном Люмин ее сообразительность должна была признать: она разделила ее и Итэра, и даже верховный бог, наверное, не ведает, где близнец сейчас, а судья, как известно, не имеет права принимать окончательное решение самостоятельно, потому что вердикт не может быть вынесен с пристрастием, потому что, если один хотя бы на мгновение забудет о том, кем он является и какова его цель – другой ему обязательно об этом напомнит. Их работа – судить справедливо, но, к сожалению, высшая степень справедливости требует высшей степени беспринципности. Более того, богиня, судя по всему, заперла их в Тейвате: блондинка почувствовала эту тягучую тяжесть сразу, как очнулась, ощутила себя птицей, которой обрубили крылья; наивно, однако, полагать, что они не решатся уничтожить все живое здесь ценой собственного существования, если то потребуется – божий указ не щадит даже бессмертное, поэтому они всегда «сбегают» за несколько секунд до того, как он начнет действовать. Люмин усмехнулась. Быть может, ее маленький план по спасению мира и сработал бы, будь они еще теми совсем молодыми и особо наивными судьями, но они с Итэром ужа давно другие, профессионалы, старые и холодные; они повидали столько вселенных и жесткими отточенными жестами белоснежных рук подписали столько смертных приговоров, не моргая и совсем ничего не чувствуя: ни кровожадной радости, ни глубокого сожаления, а главное – никогда не расходясь во мнении: путешествуя вместе и одинаково рационально все воспринимая, они всегда решали единогласно, что даже сейчас, оказавшись в таком неординарном положении, Люмин продолжала мыслить здраво. Как бы то ни было, она не может отказаться от своей работы и бросить все силы на поиски брата – подобное с ее стороны было бы крайне недальновидно; нет, она начнет изучать сама, наблюдать и запоминать, а затем, встретившись с Итэром, они, как и всегда, вместе поставят свои подписи на приговоре, не сомневаясь друг в друге ни секунды. И помилования мир удосужится лишь в том случае, если он действительно этого достоин, как бы настойчивая богиня ни старалась повлиять на их решение; ее поведение, ее страх – уже один брусок на чаше весов, и тот отнюдь не перевешивает в нужную божеству сторону. Итак, закончив этот свой внутренний монолог и наконец обретя контроль над почти что атрофировавшимся за дни бездействия телом, Люмин подошла к валяющемуся без сознания существу. Она вздохнула, дернула плечом и, кряхтя присев на корточки (неужели, несмотря на вечно молодой вид, старческая натура давала о себе знать?) ткнула пальцем в фею, отчего та с визгом вскочила и отлетела в сторону, но, завидев тонкую девичью фигуру перед собой, вдруг успокоилась и заверещала: — Зачем же нужно было так грубо будить? Паймон могла бы проснуться, если бы просто почувствовала запах еды! Например, жареного краба в лимонном соусе со свежими... – кажется, на мгновение она замечталась, но вдруг одернула себя и, помотав головой, спрыгнула на другую мысль. — Паймон не уверена, но ты выглядишь как человек, которому нужна помощь, – она протянула задумчиво. — Ты потерялась? Люмин кивает, потому что судьям не пристало слишком много говорить с обитателями мира – разговоры ведут к приобретению привязанности, а привязанность – прямой путь к предвзятости. — И откуда же ты? – фея с любопытством наклоняет голову в сторону, приставляя крохотный пальчик к розовым губам.— Паймон много знает и может помочь найти тебе дорогу. Девушка тяжело вздыхает, потирая переносицу. Обычно они с братом придумывают себе какую-то подходящую историю прежде, чем стать частью нового мира, но в этот раз она не знала абсолютно ничего, чтобы сообразить самую простецкую ложь. Сказать, что у нее амнезия? Нет, тогда точно не добьется того, что ей нужно; в конце концов, ей в высшей степени необходимо отыскать Итэра. — Я и мой брат путешествуем между разными мирами, но на входе в этот неизвестная богиня напала на нас и разлучила, – она тяжело вздыхает; почти не лжет, но главное слово «почти». О судьях все равно никому, кроме богов, не может быть известно, а посему волноваться о том, что так называемая Паймон заподозрит что-то неладное не приходилось. — Тогда нам стоит сейчас же выдвигаться, чтобы поскорее найти твоего брата! – она воодушевленно воскликнула, взметнув крохотную ручку вверх. Затем на мгновение задумалась и вымолвила: — Хмм, мы находимся рядом с городом свободы, Монштадом. Думаю, стоит начать свои поиски оттуда. Пойдем, – она махнула в зазывающем жесте, — я расскажу тебе все по пути. Люмин снова кивает, и ее молчаливость собеседница воспринимать как данность, неоспоримый факт, который, впрочем, кажется, никак ту не заботит. Паймон принимается болтать – щебетать над ухом, словно назойливая птичка под окном, а Люмин, вообще-то, и не против, потому что в их деле информация играет одну из решающих ролей, даже, если половина из этой информации – разглагольствования о разновидностях местной еды.