Судьи

Люмин не сразу понимает: почему Монштад называют «городом свободы». Формально, Монштад – организованная анархия; по факту же анархией здесь и не пахло, и девушка не могла бы сказать, что оно к худшему. Всеми делами города занимались Ордо Фавониус – они были его представителями, дипломатами и защитниками. Слишком много работы для одной организации, и, по мнению Люмин, им бы давно пора было создать больше органов власти, но условная свобода ставила палки в колеса, а кто, право, она, чтобы спорить? Люмин здесь была отнюдь не для того, чтобы менять город; по мнению некоторых жителей ее, героиню, сюда прислал сам Барбатос, чтобы спасти всех от неминуемой гибели – на деле, бог ее и правда прислал, только другой, стоящий намного выше какого-то там Анемо Архонта, и, вероятнее, для того, чтобы город этот уничтожить, а не спасти. Но до уничтожения – если к нему, конечно, придется прибегнуть – было далеко, а пока что ее задача как судьи – помогать всем и каждому, выполнять любую просьбу, какой бы ужасной она не оказалась, а главное – наблюдать. И Люмин исполняла всякий указ беспрекословно, кивала головой, будто марионетка: сломавшаяся, у которой голова уже не держится; кивала на каждое «уничтожь сотню хиличурлов» и «принеси пять яблок», будто от согласия зависела ее жизнь (иронично, но в каком-то смысле и правда зависела). И, если некоторые действительно нуждались в ее помощи, потому что никак не могли разобраться сами и совсем отчаялись, другие – действовали во имя общего блага, то третьи считали Люмин наивной дурочкой, которую можно использовать. Наверняка были уверены, что, раз она на все так охотно соглашается, то не видит, как чужие глаза загораются алчностью и самодовольством; что не чувствует этого отвратительно запаха неприкрытого эгоизма, который аллегоричным черным туманом замирает в воздухе, и, будь он настоящим, во время разговора с некоторыми личностями она бы, наверное, за плотной пеленой не смогла бы ничего разглядеть. Хотя, если обобщать, то Люмин могла бы сказать, что Монштад – город неплохой. По крайней мере, большинство его жителей внутри совсем не грязные, так, слегка перепачканные, присыпанные страхом и вытекающим из него жадным желанием выжить любой ценой. После нападения на город Ужаса Бури многие людские пороки вылезли наружу, и в этом не было ничего удивительного; как бы она ни тешила себя мечтой об утопическом обществе, безгрешных людей не бывает, и Люмин давно это послушно приняла. Куда важнее: они были еще не настолько гнилыми, чтобы землю отравить. Она бы закрыла на это глаза, однако Люмин все же – судья, а от того всякое преступление (будь то маленький грабеж или хладнокровное убийство ради наживы, о котором она услышала вскользь от одного из граждан) отпечатывалось у нее в памяти клеймом и выписывалось жирными чернильными линиями на подкорке мозга. Люмин врать не будет: она видала места и похуже; такие, в которых каждый сантиметр земли был залит багряной кровью, когда тут встречались лишь редкие капли на стенах каменных домов, и то встречались скорее исключительно образно. Однако зло есть зло, а маленького зла не бывает – бывает только зло подавляемое, и, исходя из того, что увидела, Люмин готова была поверить, что монштадцы от своего еще отмоются. Была готова поверить пока что. И если среди обычных граждан от одного к другому опыт общения сильно разнился, то об Ордо Фавониус, которые ее гоняли по поручениям туда-сюда уже неделю, блондинка могла высказаться более уверено, и, к собственному изумлению, довольно положительно. Не идеальны – ибо идеала в принципе не существует – но все же те, с кем она успела познакомиться, действительно волновались о судьбе города. Волновались и желали ему помочь, даже, если придется пожертвовать собственной жизнью – глупая самоотверженность, Люмин скорее предпочитала тех, кто самоотверженно-разумен, но не могла не оценить подобное благородное рвение. Впрочем, рассуждать о жертвенности судье вообще не стоило: в конце концов, она бессмертна, а посему сама идея расставания с жизнью ради кого-то другого была для нее чужда и понятна только с рационально-логической точки зрения, но никак не с эмоциональной. Рыцари Ордо Фавониус, однако, не были белоснежно-чистыми и пушистыми, как кролики. Если их и сравнивать с животными, то скорее с зайцами-беляками, которые свою окраску меняют только тогда, когда начинается снежная буря – когда город нуждается в них, те приходят ему на выручку, надевая свои ослепительные доспехи, вычищенные до блеска. Но что прячется за обычной, седого цвета, шубкой? То же самое, что и под кожей у любого другого человека: свет и тьма, вечно друг другу противостоящие, и все же Люмин была уверена, что в этих рыцарях света было больше. Не то, чтобы она к ним прониклась – увольте, судью не пронять парой дружелюбных разговоров и льстивых фраз – но если бы выносить вердикт ей приходилось, глядя исключительно на Монштад, она бы, наверное, готова была дать ему второй шанс. Однако поспешно судить Люмин не бралась. Девушку не отпускало смутное предчувствие, что что-то было не так. Но что? Кроме Ужаса Бури, от которого так и воняло тьмой (когда он прилетел, ей даже стало тяжело дышать), всё в Монштаде казалось в рамках обычного. Но ведь раз дракон так пропитался чернью, тому должна была быть причина? В конце концов, Тейват не зря попал в список миров, которым потенциально потребуется ликвидация. — Люмин, посмотри, это же тот странный бард, который разговаривал с драконом! – восклицает Паймон, тыкая в зеленую спину убегающего паренька, вытягивая своим визгом из размышлений. — Давай скорее догоним его! – добавляет она, в предвкушении топнув ножкой по воздуху. Люмин согласно кивает, окончательно освобождая свою голову от ненужных сейчас раздумий и бросается следом за невысокой фигуркой. Паймон летит рядом, ни на секунду не замолкая – девушка уже почти к этому привыкла. В один момент голова всё же начинает трещать, и Люмин бросает хмурый прищур на слишком активную фею. Компаньон намеков не понимает (или намеренно игнорирует) и расценивает этот полный легкого недовольства взгляд как взгляд полный интереса, принимаясь с новой силой рассуждать о том, кем же может оказаться парнишка в зеленых штанах. Люмин вздыхает. Ну что с нее взять? На самом деле, Паймон, пускай и раздражала временами своим нескончаемым потоком болтологии, была крайне полезна как проводник. Она не только каким-то чудесным образом находила им задания, но и занималась всей коммуникативной частью, общалась и объясняла, так что Люмин оставалось только изредка вставлять слово да два, и то лишь потому, что от нее ждали какого-то комментария, а затем – позабыть быстро обо всем произошедшем диалоге, будто его и не было: если ты почти не участвуешь, то и вовлеченность, как таковая, практически полностью отсутствует. Поворот, еще поворот, вслед за бардом вверх по лестнице, и, наконец, они добираются до площади перед храмом. Несмотря на все разрушения, которые принес городу Ужас Бури, площадь, будто кем-то защищенная, осталась нетронутой, белоснежно-чистой и привлекающей своей светлой непорочностью. Здесь даже воздух был другой – возможно, так казалось только Люмин: то ли причиной тому было то, что рядом находился собор, а перед священным местом мало кто из жителей решился бы согрешить, и от одного этого осознания она себя ощущала лучше, то ли то, что место это находилось на возвышенности. Так или иначе, каждый раз проходя мимо, Люмин хотелось сбавить шаг – всего лишь чуть-чуть, ей ведь все-таки нужно не только разобраться с делами местных, но еще и найти потерянного брата (в чем, к слову, пока что особых успехов не было) – чтобы подышать полной грудью без этого ядовитого жжения в груди, которое она рефлекторно испытывала, когда рядом находилось что-то внутривенно гнилое. Паренек, за которым они так усердно гнались, к моменту прибытия уже стоял перед статуей и давал свой маленький концерт. Люмин, может, и крайне беспринципная, но беспринципная не значит грубая, поэтому она останавливается рядом с толпой слушателей, жестом преграждая путь и Паймон, которая особым воспитанием явно не отличалась. Все равно он, бард, вряд ли от них сбежит. Спешить было куда, наверное, и, как бы иронично это ни звучало, в то же время спешить было некуда, потому что чего она добьется, прервав выступление сейчас? От силы сэкономит минуты 2-3, да выставит себя особой с абсолютным отсутствием манер. Раз уж представилась такая возможность, Люмин решила послушать. Музыка – тоже хороший инструмент для того, чтобы лучше понять мир, потому что музыка, как и всякое творчество, неизменно является отображением того, кто её исполняет. И музыка барда чистая, мелодичная и болезненно-красивая, с теми самыми драматичными нотками, которые должны бы трогать струны души, только у Люмин, кажется, души уже пару веков как не было – украли, не иначе. Когда парень заканчивает играть, всё на секунду замирает, а потом раздаётся шквал аплодисментов. Люмин хлопает вежливо, стараясь прибиться к общему ритму хлопков, а Паймон и вовсе не хлопает, застывает, ведет себя удивительно спокойно, но – увы – неудивительно недолго. — Пойдем же скорее! – нетерпеливо выдает Паймон, когда аплодисменты утихают, и тянет Люмин за рукав белого платья. Люмин не сопротивляется, просто следует и затем застывает подобно статуе, той самой, что возвышается напротив; слушает, как фея возмущенно интересуется касательно ситуации с Ужасом Бури и не встревает, потому что заинтересованность её имеет исключительно этически-рабочий характер. Взгляд у Люмин металически-холодный, жесткий, такой, какого не бывает у молодых наивных дурочек. Как она ни старалась скрыть это свое усталое равнодушие за натянутым дружелюбием, глаза все равно говорят больше слов. Хорошо, что Паймон в привычной лишь ей манере переводила все внимание на себя, и Люмин оставалось лишь скромно улыбаться и кивать, потому что в глаза ее все равно никто смотреть не станет, а если и решится - едва ли попробует в них что-либо разглядеть. Когда фея заканчивает свою тираду, бард, который представился Венти, вздыхает. Люмин молчит – её здесь будто и вовсе нет. — Да, мы знакомы с Двалином, – протягивает он задумчиво. — Полагаю, вам он известен как Ужас Бури, – и больше ничего не добавляет. Паймон задает еще пару вопросов, но Венти не отвечает, и тогда она переводит гневный (от того, наверное, что уклончивый бард никак не хочет в полной мере утолить её любопытство) взгляд на блондинку и жестом намекает достать кристалл, найденный ими по дороге в Монштад. Люмин как всегда кивает. Слеза, от которой ей стало плохо, когда она только прикоснулась, являла собой напоминание о том, почему она здесь: потому, что ей нужно защитить мир от тьмы; очистить его даже, если метод чистым назвать нельзя, но таковы гнусные реалии жизни: со злом можно бороться только злом, а если зла меньшего не бывает – то ее зло вынужденное и необходимое, и от того за что-то грязное не считается. Она протягивает вперед руку, над которой парит полупрозрачный кристалл, сияющий, очищенный от порчи. Тьма судей боится как огня, потому что они – инквизиторы, отправленные ее уничтожать, и не было ничего удивительного в том, что от долгого контакта с Люмин вся эта чернь растеклась по округе и попряталась по углам – не исчезла, потому что растворить ее она не способна, но рассеялась и сбежала куда-то еще. Венти с удивлением смотрит на слезу перед своими глазами и шепчет, почти что одними губами, но Люмин его слышит прекрасно: — Ох, Двалин... бедное дитя. Сколько же страданий ты пережил, но, – он вдруг начинает говорить громче, будто возвращаясь в реальность, — как вам удалось очистить её? Люмин мотает головой. Не очистить. Но объяснять не собирается, и бард воспринимает это, как знак того, что она и сама не знает. Пускай воспринимает как хочет. Ее сейчас волнует совершенно другое. — Расскажи мне про Двалина, – выдает девушка, впервые подавая голос за этот разговор; наверняка, Венти успел уже было подумать, что она немая. — Мне интересно будет послушать его историю, – добавляет, чтобы ее неожиданная фраза не звучала странно и неуместно. — Конечно, – кивает Венти. — А ты тогда сможешь очистить другие слезы? Люмин делать этого не хочет, потому что толка не видит в том, чтобы перегонять тьму из угла в угол, но все же соглашается – ей нужна информация; чувствует, что тайна этой зловонной гнили, что смрадным облаком-следом зависла в воздухе, должна крыться где-то в прошлом. И Венти рассказывает, а она слушает, впитывая в себя каждое слово, анализируя и рассуждая, стараясь своим мерзлым сердцем прочувствовать и понять историю – только чувствовать она, увы, не умеет. И все же Люмин старается, потому что того требует работа: старается поставить себя на место Двалина, который был отравлен тьмой и предан народом, что так отважно защищал. И у нее, право, почти получается, только принципиальность в конце концов берет верх: сам от тьмы Двалин очистить себя не смог, а, значит, пытаться ему помочь – пустая трата времени. Люмин прочно уверена в том, что ото зла можно избавиться исключительно самостоятельно: обширный опыт говорит, что помогать в подобных вопросах – дело пустое; потому что гнилое яблоко на то и гнилое, что есть его уже нельзя, а пытаться приготовить из такого яблока шарлотку – все равно, что пытаться себя отравить. У нее память лучше человеческой, фотографическая фактически до деталей, и она никогда не забудет, как пыталась очистить от мрака тех, чья душа была отравлена – настолько, что их тьма приняла форму материальную; после того, как была зарезана, использована, продана и изнасилована (вместе с бедным Итэром, которого в это все неизменно втягивала) желание помогать «больным» как-то само собой исчезло; нет, она не злилась и не корила ни себя, ни их, ведь отрицательный опыт тоже опыт, зато в голове стойко умозаключила, что проклятие, вызванное то ли внешними факторами, то ли внутренними, любой должен либо снять сам, либо его просто все устраивает. Она разочаровалась, так глубоко, что разочарование это стало частью ее самой. Почему-то Люмин не могла принять и признать тот гнев и обиду, который пожирал и раздирал душу дракона; наверное, потому что сама себе гнев и обиду испытывать категорически запретила, а, если она смогла, то и он, должно быть, смог бы. Говорят: по себе не судят, но Люмин, кроме себя и брата, никого не знала достаточно хорошо, чтобы принимать во внимание факторы различия. Выходит, даже судьи не были безупречны, и грех их заключался в излишней прагматичности и слишком высоких стандартах, а также в полном отсутсвие понимания человеческих чувств: они различали только их пороки, но не то, что за этими пороками таилось. — Мне так жаль его, – произносит Венти спустя пару минут молчания, которое он дал ей для того, чтобы все обдумать. — Я чувствую себя виноватым в том, что случилось с Двалином. Пламенный гнев сжирает его изнутри, и, боюсь, если сейчас ничего не предпринять... Он почесывает затылок, угрюмым взглядом будто бы пытаясь прожечь дырку в земле. Не злится, и Люмин это приятно удивляет, но, кажется, задумался и пытается придумать какой-то выход. — Я думаю: можно попробовать кое-что сделать, – наконец выдает бард, кивая сам себе. — Я уже пытался очистить Двалина от тьмы, в лесу, когда вы нам помешали, но, похоже, это было не то. Я забрал часть его боли себе, полагая, что это поможет, но Двалин всё восстановил – даже не представляю, сколько ее еще в нем таится. Видимо, дело не просто в ранах и зараженной крови. Все гораздо глубже, – он вздыхает. — Однако раньше, когда Двалин чувствовал себя запутавшимся и потерянным, ему помогала игра на небесной лире. Возможно, если он услышит ее вновь, его рассудок прояснится. Люмин с ним в корне не согласна. Люмин считает, что дракон не нашел свет во тьме, и теперь, сколько перед ним факелом не тряси, все равно он ничего не увидит. Эта ярость и ненависть уже стала частью его натуры, и если от любви до ненависти один шаг, то в обратную сторону это правило не работает. Пробовать, объективно, не стоит, но если Венти настаивает, что ж... Люмин вопросительно приподнимает бровь, и Паймон просит пояснить. — Это лира, на которой играл Барбатос. Она хранится в соборе, – он неловко улыбается. — Возможно, если мы хорошо попросим... Попросить не помогает, и Люмин ни капли подобному исходу не дивится. А то, что бард решил выдать себя за бога, наверняка, их шансы только умалило. Впрочем, сама Люмин была готова поверить в то, что Венти был тем самым Анемо Архонтом. Не только из-за очевидного сходства прически со статуей, что, впрочем, можно было бы списать на простой религиозный фанатизм, но потому, что бард был слишком спокоен и рассудителен для простого смертного. Было ясно, что прожил он куда больше, а, насколько знала Люмин, люди в сотню не выглядят на пятнадцать. Совсем скоро она, кстати, узнала, что была права. Еще бы. Итак, после неудачного прошения, Венти предлагает лиру украсть, и Люмин уже устала себе повторять, что преступление есть преступление, какие бы мотивы за ним не крылись (или все же нет, если, по сути, это возвращение предмета хозяину?), но она не спорит, соглашается и помогает, пробирается за инструментом меж стеллажей церковной библиотеки и наблюдает за тем, как тот оказывается вырван практически у нее из рук. Благо, успевает сбежать до того, как стражи ее заметят: только клок светлых волос попадается в их поле зрения. Затем лиру приходится искать, возвращать, освящать, и Люмин, рабыня обстоятельств, лично занимается всем этим, даже не оставляя себе времени на сон и еду, потому что ей, судье, ничего этого, человеческого, не нужно, только если в исключительно-редких случаях. Делает, хоть и считает всю затею изначально провальной, ситуацию – безвыходной, а посему попытки ее решить – смехотворными. Но, наверное, лучше было попытаться что-то сделать, чем просто смотреть за тем, как чернь распространяется дальше. У Люмин совсем не было никаких надежд, поэтому, уверенная в безрезультатности этой идеи, она спокойно наблюдает за тем, как лира – плод ее стараний – ломается и разваливается под давлением яростных ветров Ужаса Бури, и искренне не понимает зачем пытаться продолжать. Не понимает, но все же отправляется вслед за Венти в логово дракона, место, наверное, когда-то невероятно красивое, но Люмин уже разучилась восхищаться красотой, как и разучилась ее ценить. Для нее что великолепное архитектурное сооружение, что его руины – все одно, различна лишь почва. И почва здесь была неприятной, запачканной, насквозь пропитанной кровью, что даже ступать было противно. Трагедия произошла давно, но след ее до сих пор хранился, покрывая черным пеплом землю. Добраться до вершины башни было тяжело, и все же они справляются, заходят, и с порогу видят, как Двалин плачет; едва двигается, наверное, смертельно уставший. Люмин наблюдает, как он, свернувшись клубочком, будто котенок, а не могучий дракон, роняет кровавые слезы, и Венти в неконтролируемом порыве тянет к нему свою руку, но Двалин отскакивает, скалит зубы: боится, что его обидят. Тьма его никуда не сбегает, исходит изнутри и черными когтями сжимает живое сердце – отравляет; разум его неустанно твердит, что все предают, что он – один, сам по себе. Ему плохо, и от страданий своих он всё ненавидит. Люмин вздыхает, тянется к эфесу меча, но вдруг себя останавливает, глядя, как Венти продолжает свои попытки приблизиться к дракону, несмотря на то, что тот, кажется, вот-вот на него набросится. Тянется отчаянно, и в жесте этой болезненной храбрости, в этом желании спасти, она узнает богиню, преградившую им с братом путь – видимо, и низшие боги в этом мире были такими же. Люмин не понимает, чего он пытается добиться, но, наблюдая за этой безнадежно-мучительной попыткой что-то исправить, не может дальше стоять в стороне. — Мир не делится на черное и белое, – она молвит, и голос ее эхом отскакивает от стен зала. — Да, сейчас тебе кажется, что после такого жестокого обращения солнце навсегда закрыло тучами, и единственный твой смысл теперь – мстить за потерянное светило. Но люди, которые тебя предали, уже мертвы. Они поступили отвратительно – они за свою чернь уже поплатились. И зачем ты делаешь из себя их наследие, живое напоминание о том, что они существовали? Зачем ты нападаешь и делаешь их жертвами, когда настоящая жертва – ты. Ненависть – это продукт твоего прошлого, но прошлое на то и прошлое, что оно уже давно позади. Так что и тебе пора его отпустить, – она говорит, потому что знает, потому что верит и потому, что в какой-то период сама через боль и горечь прошла – сколько бы этот период она отрицать ни пыталась. — Если ты не можешь сделать это сам – позволь Венти тебе помочь. Глупо сомневаться в старом друге так, как ты сомневаешься в бросившем тебя народе, не находишь? Люмин не думает, что это сработает, просто поддается порыву и говорит-говорит-говорит. Говорит столько, сколько она, наверное, никому, кроме брата, никогда за всю долгую жизнь не говорила – будь Итэр здесь наверняка бы ее остановил. Двалин, странно, но слушает, и пока она делится мыслями Барбатос подходит ближе, наконец с нежностью касается почерневшей чешуи и облегченно вздыхает; поворачивается и шепчет одними губами «спасибо». Люмин по взгляду его понимает: теперь их стоит оставить одних. Она не знает, что Архонт собирается делать, но, наверное, споет, приласкает и попытается снова освободить Двалина от всей этой грязи в надежде, что в этот раз он ее не восстановит. Когда через несколько дней Люмин видит ярко-синего дракона, изящно разрезающего небесную гладь, неся за собой запах свободы и одуванчиков, где-то на задворках сознания она принимает, что и судьи иногда ошибаются; принимает, потому что разум ее холоден и рассудителен; и всё же принимает лишь пока: увы, иррациональное безумие порою не щадит даже самых великих.