Судьи

Люмин знакомится с Чжун Ли с помощью Тартальи. Она явственно помнит (потому что у нее такая память, что она ничего не забудет даже, если очень этого захочет), как вышла из-за роскошной ширмы, попав в приватный зал ресторана, и увидела этот точеный величественный профиль; настолько он излучал это пресловутое могущество, что стул под его статной ровной спиной превращался в трон. Бессмертный король с каменным сердцем. Люмин тоже, наверное, излучала иногда своего рода могущество, но у нее оно было каким-то притупленным, скромным, предпочитало не высовываться в целях конспирации и, если особо не присматриваться, было совсем неощутимым. Удивительно, как умело судье удавалось скрывать всю ту власть, которой она обладала – опыт и, возможно, щепотка актерского мастерства. Люмин не сидит на стуле подобно королеве или – того пуще – богу: Люмин сидит совершенно обычно, только в том, как она по привычке вертит и разглядывает свои пальцы, лежащие на столе, когда все принимаются есть, как отдает всё до крошки Паймон, угостившись только скромным кусочком, читается нечто нечеловеческое; не потому, что она не ест – голодать некрасиво: это болезнь – а потому, что в этот момент все существо в ней вопит: ей, бессмертной, еда не нужна, и даже пробовать она не станет, ибо за тысячи лет жизни вкус всякой пищи уже пресытился. Вопит отнюдь не высокомерно, а скорее устало и, пожалуй, совсем немножко надменно. Чжун Ли наблюдательный – наверное, сложно таким не стать за столько-то лет, – и он отсутствующий аппетит замечает, смотрит на нее странно, но ничего не говорит. Люмин смотрит в ответ, тоже молча, тоже непонятно, точно они играют в гляделки. Когда она подумала, что глаза Сяо напоминают город, она сильно ошибалась. Ли Юэ даже не жил, он был соткан из бесчувственных ледяных зрачков своего архонта, настолько явственно золотых, что их невольно можно было перепутать с двумя монетами ценностью в миллиарды моры; нет, даже миллиардов бы не хватило. В конце концов, в гляделках никто не побеждает, и двое отводят взгляд почти одновременно, смирившись с тем, что противник так и останется неразгаданным; Чжун Ли возвращается к чашке чая, Люмин – к костяшкам пальцев. В любом случае, у них было еще время поближе познакомиться, когда, после беседы и приготовлений, они вместе отправляются устраивать всё к церемонии вознесения Властелина Камня. Люмин в сердцах готова была хохотать от того, как Архонт – живой – с таким серьезным лицом ведал всем о своей смерти. И все же не смеялась, видно, разучилась, забыла, как это: показывать на своем лице хоть что-то, кроме мертвецкого безразличия и натянутой – пришитой – улыбки, когда того требовала ситуация. Так или иначе, из них вышел неплохой тандем. Чжун Ли любил говорить. Казалось, что ему просто хочется делиться с другими накопленными знаниями, которые он столько лет хранил для себя одного; особенно ему, очевидно, хотелось делится с Люмин, потому что он будто разглядел в ее девичьем лице, на котором, несмотря на с виду юный возраст, напрочь отсутствовал всякий румянец, простую истину: она точно не забудет ни единого слова, слетевшего с пересохших губ, понесет за собой эти знания дальше, в неизвестность, и даже, если мир однажды распадется на кусочки (Чжун Ли, впрочем, неведомо было, как близко это «однажды» может быть), то история его сохранится. Что до Люмин, она просто любила слушать. Когда ты слушаешь, вселенная – написанная на пожелтевшей от времени бумаге сказка, но стоит только открыть рот и вмешаться в повествование, как сказка вдруг оборачивается реальностью. Спустя пару дней совместных путешествий Люмин для себя кое-что поняла: Чжун Ли ей был настолько же близок по духу, насколько он был от нее им же далек. Древний бог – старейший в этом мире на пару с Венти, но от второго (наверное, к лучшему) древностью так горько не веяло; Властелин Камня же эту древность выплевывает с каждым словом, историей, жестом, взглядом, и Люмин не переставала дивиться от того, что никто – никто! – не понимает, кто стоит перед ними. У смертных, увы, есть принеприятнейшая черта: быть нетерпеливыми и видеть только очевидные вещи, в то время как дьявол кроется в деталях, а бог – в мелочах. И несмотря на то, что по возрасту ей в этом мире Гео Архонт был роднее всех (хотя разница все равно оставалась существенной), Люмин его до конца понять не могла. Фальшивое самоубийство – красиво придумано, ничего не скажешь, но ей, судье, никогда не признать идеи вот так взять и отказаться от своей работы, сколько бы времени ни прошло. Люмин бы на такой шаг не решилась – лучше бы умерла. Для себя она, впрочем, так и не смогла рассудить: достаточно у Чжун Ли было своеобразной смелости или просто бессовестности, чтобы вот так взять и покинуть пост: погибнуть, пускай не по настоящему, пускай она даже могла понять его мотивацию, но долг есть долг, и от этого долга так просто, точно по щелчку пальцев, не откажешься, а Чжун Ли взял и отказался, словно для него это пустой звук. Люмин подобное отношение не злило (ее, в конце концов, это не касалось). Говоря откровенно, она даже немного завидовала на подкорках сознания, но даже так принять не могла, и эта разность взглядов выстраивалась между ними плотной каменной стеной, подобной той, что Архонт использовал во время битвы. Люмин преодолевать этот барьер смысла не видела, Чжун Ли, кажется, его игнорировал и просто продолжал монотонно говорить; такие мелочи, как понимание, ему, похоже, были не важны, ведь главная цель общения с ней – сохранить информацию, а не заделаться лучшими друзьями. Как цинично. Но Люмин привыкла быть всего лишь инструментом, не сердилась, даже не противилась и вежливо улыбалась. Наверняка знал, как поступает, но бессердечие было одним из тех качеств, которое они безмолвно разделяли. Когда подготовка почти закончена, Архонт приглашает Люмин на ужин, будто решает таким образом за свое бессердечие извиниться. Она соглашается, вечером собирает волосы, впервые меняет наряд судьи на шелковое алое платье, традиционное для Ли Юэ, и вся съеживается. Не сама решила – Паймон настояла, достала со своим «если ты будешь хорошо выглядеть, Чжун Ли отвлечется на твою красоту, а Паймон успеет незаметно заказать всю еду в меню!», и, несмотря на контраргументирующее «не факт даже, что он и в этот раз не забудет кошелек», фея потащила девушку в магазин и заставила купить проклятый ципао, в котором Люмин чувствовала себя запачканной кровью с ног до головы. Подумав об этом, судья вдруг вздрогнула: а ведь так, по сути, оно и было. Невзирая на ее роскошный внешний вид, во время ужина на Люмин не было лица; то казалось особенно белым, а на фоне яркой одежды и вовсе мертвым. Бледнела даже не из-за платья – к нему она быстро привыкла и смирилась. Ее просто пугало то, как хорошо цвет этот ей подходил. Люмин считала себя безгрешной, потому что преступник не может судить другого преступника, но если хорошенько обо всем поразмыслить... нет-нет, лучше не думать о вопросах морали, у неё мораль другая, прописанная негласными уставами судей. Лучше не думать, и она не станет. Затем – нефритовый дворец, поиск цветов, беспорядки в Ли Юэ, холодная война между Цисин и Адептами, и Люмин глазом не успевает моргнуть, как обнаруживает себя стоящей посреди золотой палаты, напротив экзувии, пока перед ней вышагивает, распушив хвост, Чайлд. Предвестник – позёр, Люмин в этом убеждается снова, но молчит (а когда она не молчит?), позволяя ему устроить свое собственное маленькое представление. Рыжие волосы горят огнем, отражая свет люстры, поглощая его и преобразуя, а розовые губы растягиваются в предвкушающем оскале. Парень удивительно красив, но его зияющая пустота внутри полнится дождевыми червями. Он называет её ничтожеством, и если бы Люмин обладала чрезмерной высокомерностью, в ту же секунду приговорила бы его к смертной казни, но вместо этого девушка улыбается одними уголками губ. — Ты не можешь меня победить, даже не мечтай об этом, – самодовольно выдает Аякс, только нос буквально не задирает, и на том спасибо. В реальности, эти слова должна бы произносить она. Но Люмин молчит (молчит-молчит-молчит-молчит, и Чайлда это даже начинает бесить), позволяя Паймон отстаивать ее воинскую честь. Фатуи смеется, но слишком очевидно, что последней смеяться будет она. Люмин не сражается – Люмин танцует. Её меч – продолжение руки, рукоять вытекает из молочной кисти, а лезвие – длинные изящные пальцы. Всякая драка для Люмин – маленький спектакль. У нее нет намерения ни убить, ни выиграть (она и так знает, что победит), в ней не клокочет ярость или азарт, лишь гармония и спокойствие, и это, пожалуй, и делает ее выступление таким прекрасным. Каждое движение – отточенное миллионы раз, безупречное, выполненное совершенно точно не человеком – так, куклой, которую создал какой-то гениальный ученый и запрограммировал работать без ошибок. Ненависть застилает глаза Чайлда, рычит в груди, и кровь от сердца приливает к раскрасневшимся щекам, но, глядя на то, как Люмин парирует его удары, как она даже не ведет бровью, когда клинок пролетает прямо возле плоского живота – шаг вперед, и она была бы мертва – и отвечает ему точным ударом в грудь, он теряется. Люмин соперника почти ранит, но он судорожно отскакивает в сторону; понимает, что если бы у нее действительно было намерение его убить, он бы здесь не стоял. Понимает, но сдаваться не собирается, потому что Тарталья битвой поглощен, потому что он не способен принять свое поражение так быстро. Атакует ее стихией – почти разит, но Люмин вовремя использует силы, полученные от статуй архонтов, чтобы остановить поток энергии, – тогда он проламывает пол, затягивая их в бездну и вместе с тем затягивая их спектакль. Люмин априори не может проиграть, так что все это – пустая трата времени. Даже, если из-за усталой небрежности и лености фатуи чудом ее смертельно ранит, судья не может умереть, а посему все старания Чайлда напрасны и жалки. Люмин вздыхает, уже даже собирается ему об этом сказать, но парень снова атакует, поэтому вальс продолжается, только музыки не хватает. Люмин драться не любит, но почему-то именно в битве она кажется завораживающе живой. Клинок вырисовывает слова в воздухе вместо языка, который вечно сдерживается зубами, говорит все те вещи, которые обычно спрятаны на песчаном дне ее глаз, и в легких движениях можно различить как трепещут крылья умирающих бабочек. Люмин атакует и защищается машинально, автоматически, не задумываясь, но движения ее пропитаны болью, терзающей бессмертную душу, желанием что-то изменить, тоской по брату, удушающим одиночеством, безнадежностью и еще спектром всяких отвратных эмоций; пропитаны неосознанно всеми теми чувствами, которые в принципе делают ее отличной от дворового камня или дерева в лесу. Разумеется, она выигрывает. Предвестник смотрит на Люмин удивленно, настороженно, неверяще, но она молчит. Всегда молчит, и он только скалится в ответ, почти готовый накричать на нее за то, что достала: лучше пускай злится на него, только не будет такой холодной, ибо это омерзительно; хочет закричать, но из горла вырывается только хрип, и Чайлд мотает головой, запирая свой гнев. Люмин не добивает его, потому что это не имеет никакого смысла, если в конце все всё равно умрут. Не останавливает его, когда он с трудом поднимается и совершает заклинание, потому что мешать естественному ходу событий не имеет смысла. Она просто даст ему закончить и посмотрит, что случится потом. Её задача – наблюдать и судить, а не вмешиваться, когда никто не просит. Тарталья призывает какого-то древнего монстра, сбегает, обратившись буйным потоком воды, и только Люмин выходит на улицу, как в нос сразу бросается этот тошнотворный запах черни. Мертвый архонт, поглощенный злостью и ненавистью, насквозь пропитанный беспроглядной темнотой, высовывает свои щупальца из глубин, и судья вдруг осознает: вот она, причина, по которой она здесь; вот она – отрава. Уже практически неживая, но до сих пор распространяющая по корням-венам земли яд. Она пробыла здесь уже месяц-два-три – черт его знает! – и наконец докопалась до сути: Тейват наводнен призраками прошлого, и он от них неустанно страдает. В этой гнилой почве мир тонет, и там, в зыбучей тьме, медленно задыхается. Люмин не знает, куда идти, поэтому, послушав Паймон, спешит в нефритовый дворец, который встречает путниц своей угрюмой тишиной. Она смотрит вдаль, туда, где чудовище расправляет свои конечности и тянет их к небу, словно желая сожрать луну, кусает губы непроизвольно, сдерживает порыв уйти отсюда: подальше от этой грязи, попадающей на нее вместе с морскими каплями, долетающими даже до парящего в вышине строения; сбежать от отравляющей душу черни, и пускай сами с ней разбираются; сбежать от желания без Итэра издать указ и привести приговор в действие, пока тьма не сожрала ее вместе со всем вокруг. Но Люмин стоит на месте: чувствует неясную ответственность. — Что ты здесь делаешь? – она слышит за спиной холодный язвительный голос и оборачивается. Погруженная в свои мысли, даже не заметила, как сцена наполнилась новыми действующими лицами. — Наблюдаю, – отвечает Люмин совершенно честно. — Но, по правде говоря, я не очень люблю смотреть кровавые трагедии, – заключает она, снова бросая взгляд на горизонт. «Уже насмотрелась», – остается недосказанным. — А ты? Сяо хмурится, оставляет вопрос без ответа; тот, разумеется, был риторическим: она как никто другой должна понимать, почему он здесь – в этом он почему-то не сомневается. Адепт ждет, прожигает светлый затылок взглядом, неосознанно замечает, что ему снова легко в ее присутствии, и мысли эти отгоняет вместе со своим недоверием, потому что сейчас не до этого, потому что прежде всего – долг, а остальное – раздражающее и ничтожное препятствие. Он молчит и ждет, пока приблизятся остальные. Они составляют план. Люмин снова сражается, защищая баллисты, уничтожает фатуи за фатуи, и вдруг для самой себя осознает, что драться ей пресытилось также, как пресытилось есть. Сражаться – скучно, мерзко, неприятно, но это, наверное, часть ее работы, от которой девушка не в праве отказаться. Люмин делает выпад вперед, поворачивается, уклоняется, перекатывается, снова атакует – безошибочно, но бесчувственно. Жизнь и смерть вырисовывают замысловатые узоры на ее белоснежной коже, испачканной кровью. Люмин – не человек. Не адепт, не архонт и даже не первородный бог. Люмин – живой клинок, который притворяется, что принадлежит миру, в то время, как на деле повинуется только создателю. Жаль, что слово «живой» из словосочетания она не может просто взять и выкинуть вместе со своими глупыми терзаниями. Люмин убивает, не моргая глазом, и, несмотря на это, не считает себя оскверненной этим преступлением. Она помнит, как в одном из миров сожгла целую деревню по приказу какого-то идиота, помнит запах гари, навечно повисший в воздухе, и помнит, как ее собственные руки были усыпаны пеплом – единственным, что осталось от некогда полного смеха и счастья места. Помнит, но ничего не чувствует. Все рано или поздно умирают, и нет ни страшного, ни плохого в смерти. Да и она – не убийца, потому что у нее не было намерения их убивать. Она лишь исполнитель, а, значит, вся вина ложится на плечи работодателя. И сейчас все было точно также. Она не стесняется резать глотки, потому что Люмин считает, что делает это не она: просто чужие сердца протыкают ее руками. Все проходит успешно, кажется, что морской дьявол вот-вот будет повержен, как вдруг из-за мощного удара платформа рушится под ее ногами и рассыпается голубыми искрами. Люмин это замечает в последний момент, не успевает отскочить (да и куда), и камнем падает вниз, в небытие, в пасть чудовища. Может, будет больно, но она не умрет, вскоре наверняка сможет вернуться к своим обязанностям, так что какая разница. Она уже прикрывает веки, готовая в любую секунду столкнутся с жесткой, как камень, водной гладью, как вдруг чувствует чужие руки на своей талии и удивленно распахивает глаза. Сяо держит ее крепко, за секунды телепортируется с обломка на обломок, рассыпаясь и собираясь из осколков, пока наконец их ноги не дотрагиваются плитки нефритового дворца. — Осторожнее, – бросает он хмуро, будто обругивая за то, что она чуть не погибла. Отпускать почему-то не торопится, и Люмин тоже его не отталкивает, стоит, позволяя за себя держаться. Сяо делает это интуитивно, просто чувство невероятно приятное, когда демоны не дерут плоть и не играют с внутренностями, будто кошки с клубками шерсти, когда не хочется каждую секунду взвыть от боли и упасть на колени моля всех богов о спасении, а потом сплюнуть, отвернуться и встать, продолжая исполнять свое предназначение: он помнит, что от большинства богов ничего хорошего ждать не стоит, так что толку с ними говорить, да и спасения он уж точно не заслужил. Сяо даже думает о том, чтобы привязать ее веревками к себе и таскать на спине: уж лучше такой груз, чем агоническая тяжесть совершенных ошибок, но он спешно осознает, что мысли его ушли уже куда-то совершенно не туда, смыкает брови недовольно и осторожно отходит в сторону, убедившись, впрочем, что Люмин сможет стоять сама. — Это было не обязательно, но спасибо, – тихо молвит Люмин, и не успевает что-либо еще сказать, как вдруг чувствует, что тоненькие ручки обхватывают ее шею. — Паймон думала, что ты умрешь, – верещит фея прямо на ухо, и девушка вздыхает. Наверное, их взгляды на смерть слишком сильно различаются. Даже, если бы она не была бессмертна, если бы была самой обычной девчонкой, разве изменилось бы что-то, стань одним человеком меньше? Хочет спросить об этом, но останавливает себя: все равно не поймет, и ее не поймут, и вообще все эти недопонимания уже в печенках сидят, ну и бог с ними. Наступает тишина, которую никто не спешит прервать. План не сработал; Осиала, может, и удалось слегка ранить, но не похоже было, что это нанесло ему существенный ущерб. Тишина затягивается, и, судорожно поразмыслив, Нин Гуан все же решает пожертвовать своим Нефритовым Дворцом, чтобы остановить чудовище. Такое чувство, что она готовилась к подобному исходу с самого начала, но когда до этого все же дошло, принять решение оказалось сложнее, чем Воля Небес предполагала. Люмин ее за это не могла не уважать, потому что не каждый решится отдать что-то настолько ценное во имя общего блага; Люмин жертвенность незнакома, поэтому подобным актом она почти восхищается. Годы работы булыжником падают на морскую гладь, пробивают ее, тащат монстра на дно, и некогда великолепное архитектурное сооружение обращается погребенной в глубине могильной плитой чудовища. Рассвет они встречают стоя на пристани города. Вместе с солнцем, поднимающимся из-за горизонта, кажется, с колен встает перерожденный Ли Юэ. С одной стороны пахнет морем, с другой – рыночными пряностями. Чернь снова оказалась где-то на дне – не пропала, но и не победила, и вонь ее до сюда едва доходит. Люмин не знает стоит ли это расценивать как успех, но глядя на полные облегчения лица решает все-таки уступить. Люмин смотрит на оживленный город, на подходящих их поблагодарить людей, на довольных Цисин, прослеживая взгляды в их светлое будущее. «Их» к Люмин не относится. Люмин смотрит... и ей хочется утопиться.