Судьи

Чем пахнет одиночество? Иногда одиночество имеет аромат остывающей еды за столом, за которым никто не сидит. Другой раз от него веет морозной горной ночью в дрожащей палатке, и едва согревающим костерком за ее пределами; было бы, наверное, теплее, если бы внутри отыскался кто-то еще, но палатка заброшена, только скелет понуро сидит в углу, встретивший свою кончину в тишине среди ледяных ветров. Порой одиночество это преобразуется, кутается в новое обличие, пахнет как цветочный сад, где стоят невероятные ароматы роз и гвоздики, вот только сад зарос: за ним больше никто не ухаживает; от того и прикасаться к розам теперь больно: шипы их режут руки воспоминаниями и ошибками, но только это, впрочем, заставляет чувствовать скромный огонек жизни в груди, потому что без душевных мук уже и не понятно жив ли ты вообще; а гвоздики... что ж, гвоздики принято класть на могилу, разве что пока не понятно на чью. Одиночество имеет запах крайне изменчивый и для каждого свой. У Люмин тоже есть тот самый, особенный, ничем на другие не похожий. Одиночество Люмин пахнет белыми лилиями, такими же белоснежными, как наряды судьи. И был бы аромат этот даже неплох, если бы после пропажи брата лилии не завяли, теперь напоминая лишь жалкие ошметки своей красоты, а легкий цветочный шлеф их обратился могильным смрадом. Люмин и Итэр сами как лилии. И если раньше они цвели и благоухали, то теперь, рассаженные по разным горшкам, близнецы угасали на глазах. Вдыхать свою собственную медленную кончину было даже не то, чтобы противно, скорее до одури страшно. Смерть для Люмин (пускай и не физическая) – что-то совершенно непонятное, а неизвестность способна напугать даже настолько древнее создание, как она. Вот и выходило, что запах был не из приятных. А как пахло одиночество новоприбывшего Люмин не знала. Она вообще о нем ничего не знала, от того и оглядывала как-то нервозно, будто стараясь найти в чужих чертах то самое, что на секунду ощутила в этом проклятом листке. Нет, не тьму – тьма банальна, ее искать не приходилось; она кружила вокруг юноши, хватая своими когтистыми пальцами его алебастровые кисти, обнимала за шею, стараясь задушить, целовала гнилыми губами грудь, оставляя на ней следы некроза, желая, наверное, таким образом прогрызть себе путь к сердцу. Тьма застилала его бледные щеки мертвой пеленой, но отнюдь ему ни принадлежала, вытесненная и сдерживаемая. Люмин даже стало на мгновение жаль: должно быть, незнакомцу было нестерпимо больно, и от этого своего единоличного и краткого милосердного порыва она неловко шагнула вперед. Тьма сжалась, испуганно расцепила свои лапы и юркнула куда-то вглубь. Верно, где-то под кожей скрылась, только нападать больше не пыталась в упрямой попытке захватить власть над телом, и от резкого окончания этой бесконечной борьбы на безразличном до этого лице промелькнуло недоверчивое изумление. Судья тьму уничтожать не умела, но, должно быть, от одного ее нахождения рядом юноше становилось легче. Теперь, когда куски грязи не прятали под собой острые изгибы челюсти, Люмин вернулась к тому, с чего свой осмотр и начала: она хотела найти в молодом лице что-то большее, чем просто отпечаток войны и черни, которую та вместе с собой принесла; не удивилась, когда в итоге остановилась на глазах: золотые, совсем подстать городу, только крови на руках не хватало – впрочем, наверняка и та присутствовала в непомерном количестве, разве что сейчас было не разглядеть. Глаза незнакомца выдавали лучше любой книги по истории: ему было гораздо больше лет, чем могло показаться, потому что у юнцов радужки не блестят (скорее тлеют) так устало и измученно, не полнятся той неясной тоской и чувством вины, и нельзя в них прочитать глубокую печать одиночества, которая появляется только если ты других тысячелетиями не касаешься: ни морально, ни физически; настолько это одиночество в конце концов с душой срастается, что становится обыденным и привычным, и не сыскать в том больше желания от него избавиться. Глаза никогда не врут, предатели. И глаза Люмин, увы, обладали тем же прискорбным свойством, благо, сложно в них было что-то разглядеть, если не обладать должным терпением и внимательностью. Иногда ей, на самом деле, хотелось, чтобы кто-то заметил в ее потухшем взгляде всепоглощающе горький отпечаток одиночества – не паразита в симбиозе с телом, но свежий рубец, который, однако, пожалуй самый болезненный из всех. Люмин скучала по Итэру. И сколько бы она свою дикую тоску по брату не оправдывала желанием поскорее закончить работу, то были лишь отговорки. Близнецов разделять нельзя, как нельзя разделить небо и землю, иначе начинается тотальный кавардак. Вот и с Люмин сейчас такой происходил: внутри у нее все переворачивалось и рвалось, и – боги – она бы душу продала за то, чтобы обнять брата, в невинном жесте прижаться подрагивающими персиковыми губами к родным устам и больше никогда его не отпускать. Но боги слепы к молитвам дьявола, поработившего тысячи их детей... Люмин не знает сколько времени она вот так стоит и пялится в никуда, рисует круги по пустоте абсолютно отстраненным взглядом, погибшим, точно подстреленный гамаюн, будто она и не здесь вовсе; пришелец тоже не спешит: ждет чего-то. Наконец, девушка шумно выдыхает, возвращаясь в реальность, и переход этот отдается мучительным нытьем в груди. Она страдает глупостями – судьям подобным заниматься не пристало. Посему Люмин дергает головой в сторону, сгоняя с себя эту странную пелену, накрывшую ее под влиянием черт один знает чего, бездушно разворачивается, облокачиваясь руками на темное древко и глядит вдаль, туда, где под золотым фасадом, сопровождаемые органом из пения ночных птиц проходят похороны заката. Претенциозное зрелище. Наверное, страшно умирать каждый вечер и заново рождаться по утру. По мнению Люмин, быстрая кончина лучше вечных страданий, но не ей наставлять саму природу. Немолодой юноша (как странно все-таки это звучит!) повторяет жест, подходит к перилам, будто ее не замечает, и хочет что-то сказать, но вдруг себя останавливает. Люмин поворачивает голову. Тогда парень замирает, щурится, глядит прямо в глаза – не на театральный изгиб губ, который будто по щелчку пальцев сам собой принял вежливо-дружелюбный вид, а в янтарные зрачки, словно ищет там ответ на какой-то свой вопрос, и Люмин дергается снова. Она молчит, и он тоже, только смотрит пристально, внимательно, так, что она под этим взором ежится, будто обнаженная. Несказанные слова застывают на тонкой линии рта, и Люмин щурится в ответ, точно пытается разгадать тайну застывшей неброшенной фразы, когда Адепт – о, к этому моменту она точно была уверена, что это был он собственной персоной – отворачивается и переводит свое внимание на горы, раскинувшие свои каменные руки перед ними. — Тебе не нравится вид? – отрешенно спрашивает он, кажется, подметив эту равнодушную небрежность в ее взгляде, и прежде, чем Паймон успеет начать удивленно отрицать, Люмин кивает. — Не нравится. И ведь не врет. Ей правда совсем не нравится. Горы эти внешне величественны и могущественны, но величества и могущества, как правило, добиваются не самыми достойными путями. Вместо горных рек по склонам стекали реки крови, а под каменными гигантами – непроглядная тьма, остатки поверженных богов. Люмин чувствовала их ненависть даже отсюда. Горы, несомненно, были прекрасны, как и война способна завораживать своей безжалостной красотой. Но Люмин в том видела сплошную лишь грязь, а в грязи ничего привлекательного найти нельзя. Паймон, в свою очередь, переводит свой непонимающий взгляд на спутницу, упирает руки в боки и возмущенно спрашивает «почему?». Вместо ответа Люмин смотрит на фею как-то странно, пронзительно, будто пытается залезть в ее голову и показать то, что видит сама, но проводница на это только сильнее надувается и хмурит свои крохотные бровки. Бесполезно. Она, ахавшая от представшей картины, действительно ничегошеньки не понимает. — Глаз невежественного человека вряд ли увидит многое, – все же говорит Сяо, обращаясь, кажется, исключительно к Паймон, пускай и человеком она, по сути, не является, и Люмин сразу смекает, что он хотел сказать это с самого начала, только взглянув на нее вдруг передумал. Мелочь, а все же было приятно впервые не быть в чьих-то глазах безмозглой дурой. — Зачем вы пришли? – спрашивает адепт, отрываясь от вида, и взгляд его вдруг холодеет, напоминая тем самым заснеженные вершины гор. У Люмин глаза тоже чистый металл. Она почти усмехается: всякое равнодушие лишь способ защитить от окружающего мира свою внутреннюю хрупкость; настоящего безразличия не существует, ибо даже у животных есть чувства, бывает только настолько приевшееся, что ты на подсознательном уровне забываешь о том какое оно напускное; о том, что ты тоже не лишен эмоций, просто очень тщательно их скрываешь, и уже сам в собственное бессердечие начинаешь верить. Она всё понимала, но принять суровую истину, к ней неразрывно привязанную, все равно не могла, от того усмешка – скорее мученическая, чем издевательская – так и осталась скрыта под насмерть пришитой к кукольному лицу маской. Адепт замечает в руке у Люмин печать согласия, заранее вытащенную из небольшого кармашка платья, кивает сам себе, подмечает, что искали его намеренно, а, значит, должно быть что-то важное. Люмин всю свою спесь тратит быстро – ее хватило на одну фразу, а дальше она привычно отдала ведущую роль в диалоге Паймон, то ли действительно не желая никак взаимодействовать, то ли пытаясь таким образом отвадить от себя пристальный золотистый взгляд, который никак отваживаться не хотел. Люмин вздыхает. Что ж, пускай смотрит. Он их не прогоняет, хоть и выглядит явно недовольным, слушает, и, каким бы ледышкой не казался вначале, когда речь заходит о Гео Архонте мужское лицо преображается: во взгляде мелькает удивление. А еще в этих мертвенно спокойных зрачках на секунду проскакивает ярость и пронзающая горечь потери. — Так вот оно что... Мне нужно будет встретиться с другими адептами и обсудить все, – говорит он задумчиво, а после неожиданно (наверное, даже для самого себя, ибо любопытство – качество ему давно не присущее) с апатичной подозрительностью добавляет, — но кто вы такие, и почему именно вы пришли докладывать об этой вести? — Нас попросили, – вставляет Люмин до того, как Паймон успевает рассказать все подробности; если охотник на демонов узнает, что их отправил предвестник фатуи, то проблем точно не оберешься. Повисший в воздухе вопрос «кто попросил», а главное, заданный, но пропущенный «кто такие» она упрямо игнорирует. Сяо – так он представился – сквозь зубы выдыхает, понимая, что если ответ и получит, все равно тот будет не до конца правдивым. Пускай Паймон, заметив его странный интерес, неловкое молчание и нарушает, объясняя, что Люмин странствует по мирам, но будто она что-то знает! Не знает, конечно. Он слышал когда-то давно истории о людях, способных перемещаться между вселенными, но не готов был поверить, что она это делала для собственного удовольствия. Те, кто путешествуют удовлетворения ради, должно быть, стараются во всем найти красоту, а Люмин видела только грязь, и чернильный омут отражался в ее светлых глазах, оставляя блики на волосах цвета пшеницы. К тому же, что это за аура у нее была такая, способная унять его алгию, если даже сильнейшие таблетки, изготовленные Властелином Камня – которые больше он, видно, делать не сможет – так хорошо не помогали? Разумеется, он не мог не заметить того, что в ее присутствии тьма исчезала, собиралась тугим комком где-то в глубине и боязливо не высовывалась. И не было больше боли, которая драла кожу, колола в мышцах и разрывала суставы, не было душевных мук – наследия сгинувших в бездне богов – только странное умиротворение и извечное чувство вины, от которого, увы, никакими путешественницами не избавиться. Сяо опять вздыхает, и глаза его, сопровождая этот жест, устало закрываются на мгновение; понимает, что ответов не добьется – только если грубой силой, и то вряд ли, да и к людям он силу, как правило, не применяет. — Что ж, мне пора идти. Долг есть долг, – произносит адепт как-то отстраненно-угрюмо, будто слово это режет ему язык и слух, и в то же время мелькает в его голосе любовная преданность, потому что нельзя без нее обойтись, когда пресловутый долг становится всем смыслом жизни. Люмин его, кажется, понимает. Долг ее тоже держал на коротком поводке, не позволяя самовольничать, кинуться в руки первому встречному, раз уж Итэра рядом нет, и заставить себя жалеть, любить (искаженно, потому что «правильно» она не умеет), утешать и дарить чертову заботу и ласку, которые такой, как она, по идее не должны быть нужны, но почему-то сердце без привычного тепла медленно потухает; бьется уже не так, как раньше, и удары его скорее напоминают предсмертную агонию, чем жизнедеятельный ритм. Не позволяет, потому что не понятно к чему такое пренебрежение негласными правилами приведет. Ах, если бы только Итэр был рядом, все было бы как раньше, и долг ее не лежал на плечах мертвым грузом. Люмин от своего долга отказываться, впрочем, не собиралась. Важность своей работы она понимает, принимает, выполняет исправно, даже, если это становится фактором удушающим. И все же ее любвиобильная преданность не умаляла всей тяжести ноши, всех тех запретов, которые судебная практика на нее накладывала, запирая в клетке на тысячи замков. Для Люмин исполнение долга оставалось смыслом жизни, даже, если исполнение его превращало эту самую жизнь в вереницу страданий. Сяо спешно исчезает, вытягивая ее из очередных размышлений, обращаясь ворохом почерневшей листвы, а Люмин только и остается, что смотреть ему, гонимому ветром, вслед, стоя на насквозь пропитавшемся одиночеством балконе. Ей тоже стоит вернуться в город и продолжить выполнять свои обязанности судьи. Но ведь ничего плохого не случится, если она ненадолго остановится и отдастся моменту? Вид гор Люмин совершенно не нравился. И все же была в них, угрюмых, теперь уже освещенных одними только звездами на почерневшем небосводе, какая-то своя отвратительная эстетика; было изящество в том, как склоны окроплены кровью, и как тьма тянула к ним свои щупальца из глубин. Мрачные, они напоминали Люмин о ее долге и делали это так элегантно и ненавязчиво, что первой возникала мысль не о том, что нужно что-то уничтожить, а о том, что нужно что-то защитить, чтобы больше не было таких наверняка невероятно завораживающих мест, которые история от подножья до вершины измазала смертью и грязью, и великолепия их уже и не разглядеть. Верно, Сяо, проводя здесь бессонные ночи, видел то же самое. Горы Люмин совершенно не нравились, и все же взгляда от них она оторвать не могла.