Судьи

Признание Моракса в банке не стало для Люмин откровением, в отличии от бедняжки Чайлда, который, наверное, волосы рвать готов был и на себе, и на всех окружающих (и даже ворсинки ковра от его гнева необузданного не укрылись бы!), потому что его обманули, потому что его использовали, потому что его и за человека-то разумного, право, не считают – так, за обезьянку с оружием в руках, которая, пусть и искусна, но ничего кроме сражения не знает. В чем-то, верно, они были правы: Тарталья и вправду вел себя чрезмерно самонадеянно, поспешно, местами легкомысленно, а еще его было крайне легко отвлечь и запутать – не очень подходящее предвестнику описание выходило. И все же Люмин могла понять, как он добился этой должности (в конце концов, какой толк от стратега без армии), как могла понять и его злость, которая стеклянной мутью затуманила взгляд голубых глаз, да так, что это сказалось и на слухе: Чайлд, кажется, никаких объяснений не слышал и слышать не хотел, только вспыхивал точно огонек в его волосах и норовил поскорее сбежать от своего позора. Сбежал-таки. И все-таки иронично было, что главным злодеем всего этого спектакля оказался отнюдь не Аякс и даже не Синьора, а великий древний герой – Моракс. Для Люмин не была секретом его личность, как и не стало неожиданностью то, как легко тот пожертвовал сотней-двумя жизнями обычных граждан ради того, чтобы провести своего рода эксперимент и убедиться в готовности к его уходу. В конце концов, он – Бог, а Боги мыслят категориями: они не видят дерева, но видят лес, и если ради того, чтобы большая часть елей продолжила тянуть свои макушки к небу придется затопить десяток – это даже не жертва, а необходимость во благо. С одной стороны, Люмин была близка подобная идеология: она тоже никогда не выделяла отдельное существо как индивидуума, а посему и жизнь его среди сотни таких же для нее ничего не стоила. С другой, подход этот был крайне циничным, и, пожалуй, от золотого дракона подобного стоило ожидать, но вот от посланника бога-создателя – едва ли, а посему возникал какой-то невнятный парадокс, который было проще игнорировать, чем пытаться разрешить. И пускай эти две вещи она поняла бы и без всякой пустой болтовни, даже после их беседы, когда Чайлд и Синьора уже ушли, мотивы Архонта для Люмин все еще оставались загадкой. Зачем все же Чжун Ли отказался от своей силы? Ответы его были расплывчатыми и неясными, и раз уж он так от вопросов старался уклониться, судья решила, что рыть эту яму дальше не станет: в любом случае, не ее дело. Не хотелось признавать, но девушку волновало больше не то, как и почему, а то, что она, кажется, завидовала? Это чувство было для Люмин странным, непонятным, неправильным и чуждым, но она не могла избавиться от мыслей о том, что, наверное, и сама бы хотела бросить это бесполезное внедрение-изучение и отправиться искать Итэра, а потом взять и уничтожить мир к чертям, потому что не до судейства было. Только долг ей так фривольно действовать не позволял, сжимал в тисках запястья и отпускать не собирался; в ее случае для освобождения от обязанностей одного спектакля и фальшивой смерти будет недостаточно – всю вселенную придется переворотить и перешить, потому что необходимость следовать долгу сама по себе сокрыта в ее натуре, пронизывает все ее существо, является тем, что было еще до создания. В первую очередь, Люмин – судья, а во-вторую... а во-вторую точка, и нечего тут разглагольствовать. Люмин и рада была бы этот треклятый день поскорее закончить, только сам он заканчиваться, кажется, не спешил, и, как бы странно ни было организовывать мероприятие сразу после полночного нападения Осиала, было решено дальше не откладывать. Церемония вознесения – безвкусный балаган, фарс, который Люмин и рада бы пропустить, только едва ощутимое желание увидеть результаты своих трудов и другое, более значимое – попробовать хоть что-то разузнать об Итэре (искорка надежды все еще теплилась в ее чернильно-белом сердечке) в итоге заставили судью показаться на своеобразных похоронах, от коих, по сути, было одно название. Не только потому, что на самом-то деле Гео Архонт жив и здоров, пускай и не Архонт больше, но и потому, что обычно на похоронах (по крайней мере, из опыта Люмин) все было мрачным и хмурым, а это было больше похоже на праздник. Церемония вознесения – зрелище помпезное, яркое, завораживающее: в конце концов, хоронят божество. И, наверное, была в этой контрадикции своя прелесть; было что-то в том, как вместо черных нарядов люди были облачены в красное золото – мора и кровь, сущность Повелителя Камня, а вместе с тем и сущность всего города, призраком следующая за ним с самого основания. Ли Юэ скромные чахлые проводы совсем бы не подошли. По венам города текут золотые реки, по его артериям – металлическая кровь. Слишком живая картина для того, чтобы пятнать ее уродством горести и уныния. Слишком жадное нутро для того, чтобы прятать его за мнимой покорностью. Люмин следила за всем рассеянно, удивительно невнимательно, и в глазах ее огоньки то вспыхивали, то гасли, но четкого изображения так и не вырисовывалось. Блондинке было душно, плохо, противно как-то, что атмосфере царящей она категорически не подходила, и когда Кэ Цин спросила, что героиня хочет в качестве награды, Люмин почти засмеялась (разумеется, истерически). Да как же вы не поймете! Ничего, ничего ей не надо, только Итэра найдите, верните, толкните в родные объятья, которые после этого точно-точно никогда-никогда его не отпустят; достаньте его с небес и выкопайте из под земли, главное – поторопитесь, иначе ваша героиня вот-вот зачахнет без своего солнца. Разразилась бы речью, верно, только кому до чувств ее неуместных дело, а посему ограничилась коротким «помогите развесить листовки о пропаже брата» и удалилась. Чжун Ли ждал Люмин на балконе: все такой же величественный внешне, но могущество его больше не витало в воздухе, не дрожало каменной пылью на мостовой, и возникал забавный диссонанс: он казался теперь неприемлемо обычным для отголоска божественной природы. Разговор их был длинным, впрочем, Люмин как и всегда больше слушала, чем говорила. Моракс рассказывал об Инадзуме, куда девушке предстояло отправиться, о том, как все провернул и о том, как рад избавиться от своей ноши и впервые почувствовать себя частью города, а не его холодным бессердечным светилом, которое только и может, что указывать дорогу сверху, но само в путешествии по этому тернистому пути не участвует. Люмин усмехается едва заметно: даже без своих сил божество им остается, и никогда в действительности у Властелина Камня не выйдет перестать чувствовать себя безобразно лишним в шумной гавани; бессмертие не дар отнюдь – проклятие, и кому как не ей о всех горестях вечной жизни знать; бессмертие обрекает на одиночество, и если раньше благодаря Итэру она об этом никогда не беспокоилась, сейчас страшная истина когтями драла ноющую грудину. Думает невесело, но все-таки молчит. Если Чжун Ли так хочет – кто она, чтобы останавливать. Она лучше просто попрощается и уйдет. Но когда Люмин уже начинает разворачиваться, Моракс вдруг ее останавливает. — Могу я у тебя кое-что попросить? – вдруг задает вопрос Чжун Ли, словно вспомнив о чем-то важном. — Можешь передать Сяо лекарство, которое я сделал? Я думаю: пока что слишком рано встречаться с ним лично. Вздрагивает и на мгновение задыхается от идеи, пришедшей на ум. Люмин кивает (все равно отказаться не может), выхватывает непослушными пальцами склянку, уговаривает Паймон остаться в каком-нибудь ресторане и обещает все оплатить, а от такого фея никогда не отказывается – грех. Погруженная в себя, судья выглядит так странно, так отстраненно, и даже в фальшивой улыбке губы не тянутся, вызывая беспокойство. Она добирается до постоялого двора быстро, поглощенная бесконечным потоком мыслей: слишком удобная возможность выпадала, чтобы ей не воспользоваться, но вопрос всегда в цене, а та могла оказаться непосильной. Люмин поднимается на балкон не спеша, кажется, даже ноги почти не переставляет, точно всеми способами отсрочивает предстоящий разговор. Стекляшка в дрожащей руке отсвечивает от люстр; девушка на несколько мгновений не может от нее, блестящей, отвести взгляда – чуть ли не запинается и почти падает с лестницы. Люмин плохо. Люмин не хочет никуда идти и не хочет ничего делать, а от поручений этих бесконечных Люмин уже тошно. Единственное, чего она желает (всем своим крохотным сердцем, если от него вообще еще хоть что-нибудь осталось) – это найти проклятого Итера, но даже загвоздки о его местоположении пока нет, а такими темпами встретятся они только спустя пару лет. Для них, судей, пару лет не так много, да и тьма едва ли распространится за этот период времени сильно, но проблема крылась отнюдь не в том: она и год едва ли продержится в здравом рассудке. В общем смысле, не умрет, конечно, потому что не сможет, но такими темпами от нее, Люмин, ничего не останется, а чем тогда это от смерти вообще отличается? В конце концов, Люмин может хоть как-то попробовать исправить ситуацию. Наверное, шанс на то, что всё получится, невелик, но она – утопающая, и если кто-то не кинет спасательный круг – наверняка захлебнется; что ж, придется добывать его, злосчастный, самой, вырывать из чужих ладоней вместе со смазанными поцелуями, требовать звезду с неба, пускай даже бумажную, пускай даже даритель дарить ничего не хочет. Люмин считает: стоит попробовать поторговаться прежде, чем пойти ко дну. Она будет бороться (иронично, что с самой собой и за себя саму же) до последнего. Но разве не говорят, что чем больше брыкаешься – тем быстрее тонешь? Наконец Люмин делает последний шаг, переступая порог треклятого балкона. Вечерний ветер бросается оголодавшим зверем в лицо, обдает тело прохладой, почти до мурашек, точно пытается продраться через тонкий белёсый шелк кожи и обглодать косточки; развевает золотые волосы, и те, непослушные, пшеничными полями застилают глаза. Девушка хмурится, убирает свободной рукой пряди за ухо и вздыхает. Стоило их, наверное, собрать в какую-нибудь простенькую прическу прежде, чем подниматься, но чего жалеть теперь – если о чем-то она в скором времени и пожалеет, то точно не об этом. Она молчит несколько секунд, верно, собирается с мыслями и что-то для себя решает. Решает окончательно, обрезая веревки из ответственности и обязательств (лишь частично, разумеется), которые сдерживают ее трепещущие альвеолы и не дают говорить, потому что лучше так, либо она пойдет и сброситься с балкона, и пускай месяц-два потом заживают разорванные суставы и срастаются на место кости. Чжун Ли же смог сбросить свою драконью кожу, так чем она хуже? Долг – ее натура, но иногда нужно наступить себе на горло, чтобы не забыть как дышать. — Сяо, – зовет Люмин его по имени и в этот раз даже не вздрагивает, когда адепт неожиданно привычно-непривычно появляется где-то сбоку. Он собирается перед ней из сожжённых перьев, будто птица, которой подпалили крылья, и летать у нее больше уже никогда не получится; из осколков разбитого стекла, таких мелких, что даже если собрать их все – восстановить не выйдет. Он поломанный внутривенно, и не спрятать эту нецелостность ни за татуировками, мертвыми рептилиями ползущими по рукам, ни за холодным блеском глаз, которые смотрят на нее сейчас так явственно живо, но так болезненно пусто. — Что тебе нужно? – голос его полон давящего раздражения и стального равнодушия. Безупречная маска. Якша не церемонится, не прикрывается за лживым дружелюбием, а сразу проницательно переходит к делу, и это, право, Люмин в нем даже нравится. Кажется, будто он спешит, что вот-вот растворится в воздухе и сбежит, что не захочет выслушивать беспокойную девчонку, но он этого не делает: стоит и ждет. Секунды тянутся, словно минуты-часы-года. И времени на последние раздумья, чудиться, больше совсем не осталось. Что ж, если он в своей манере речи достаточно прямолинеен, ничего плохого не будет, если она станет говорить так тоже? — Я принесла лекарство. Люмин выдыхает себе под нос все остальные несказанные слова (пускай еще душу немного поморозят) вместе с горячим дыханием. Он цокает, недовольный, то ли тому, что лекарство принесла она, то ли тому, что его вообще принесли. В конце концов, всё равно подходит ближе, протягивает руку, однако вместо того, чтобы передать предмет, Люмин вдруг одергивает ладонь, заводя ее за спину. Сяо хмурится еще сильнее, шипит почти (почему «почти»?) злобно «у меня нет времени на твои игры», но с места не двигается: не пытается вырвать – верно, боится прикоснуться. Люмин на секунду замирает, вдруг засомневавшись в своих изначальных намерениях. Невольно отшатывается назад, и в глазах её, отчего-то таких бездушных, – бездна. Головой Люмин понимает: она, наверное, идиотка; наверное, ей стоит отдать эту блядскую стякляшку – чтоб Чжун Ли пусто было – и сбежать отсюда куда подальше. Только сердце почти не бьется, ноет и вот-вот заледенеет окончательно без тепла. Без Итэра. Увы, Итэра, чтобы восстановить его работу, рядом нет, поэтому приходится искать альтернативу. Альтернатива стоит напротив. Стоит и хмуро глядит своими золотыми глазами – маленький несчастный котенок. Его бы приласкать, погладить по чернильной шерстке, только Люмин пришла заниматься не благотворительностью. Люмин – эгоистка. Люмин не думает ни о ком и ни о чем, только о себе, затравленной и разбитой. Люмин хочет перестать себя чувствовать так, будто ей всю грудину разорвали, перекопали, поменяли местами органы и теперь дышать не получается легкими, оказавшимися на месте почек; а сердце и вовсе выкинули куда-то за ненадобностью. Люмин дьяволу душу продаст за то, чтобы он вернул Итэра, но дьяволы – что боги: никогда не исполняют все так, как было обещано. Так правда ли, что судья по определению безгрешен? Люмин впивается ногтями в кожу свободной ладони, протыкает почти до крови, но боли даже не чувствует и одергивает себя в самый последний момент. Закусывает губу, все продолжая эту дерьмовую дилемму у себя в голове и краем глаза замечает, что у Сяо вот-вот закончится терпение. Он смотрит на нее озадаченно, недовольно и холодно-холодно, что мурашки берут (и в этот раз не от ветра точно). Люмин понимает, что сколько бы сама с собой не спорила, собственные желания все равно выдвинут всякие другие аргументы. Люмин выталкивает через зубы воздух (наверное, она все это время даже не дышала), вместе с ним выталкивая слова. — Ты же лучше чувствуешь себя в моем присутствии? – она задает вопрос, чисто риторический, делает еще один шаг назад и слегка приподнимает голову, чтобы смотреть Сяо прямо в глаза. До этого не решалась, только мельком скользнула, но ей ли, судье, быть робкой и неуверенной? Люмин видит, как её светлое золото отражается в чужом, желтом-желтом, почти зверином, и невесомо усмехается про себя. Глаза Сяо другого оттенка, и все же до боли напоминают ее и Итэра. — Нет, тебе кажется, – резко отворачивая голову, видно, уставший от этих гляделок, отвечает Сяо. Может, просто боялся, что его поймают на лжи? В голосе сквозило раздражение, и казалось, что нервы его на пределе; вот-вот просто вытолкнет Люмин на лестничную площадку – в лучшем случае, – а в худшем, верно, столкнет с балкона. Потом, правда, все равно поймает, потому что Сяо людей не убивает. Но была ли путешественница человеком? — Я не слепая, Сяо, – вздыхает-произносит Люмин и морщится; не знает: как правильно все подать. Собеседник из Люмин – скверный. Может, поэтому она всегда молчит? Сяо дергается от ее слов, возвращает глаза на прежний уровень и всматривается в чужие. Взгляд у Люмин блеклый, потухший, болезненный, и не сыскать в нем ничего, кроме тоски и усталости, разве что ту проклятую толику проницательности. Он гулко выдыхает, придвигается ближе, хочет «задавить своим авторитетом», но в конце концов сам сдается под напором этих безжизненных зрачков. Взгляд у Люмин страшный, пугающий, такой, что под ним ты чувствуешь себя муравьем, чья жизнь ничего не стоит. Взгляд у Люмин циничный и грубый, совсем не вяжется с ее миловидной внешностью, никак не подходит светлому наряду и абсолютно не сочетается с нежным певчим голоском, точно у птички. Взгляд у Люмин пугает больше, чем взгляд Моракса, а он явно много повидал. Сяо даже дивится тому, откуда у нее эта жуткая выразительность взялась, но спрашивать не станет – не его дело. Зато на заявление сдается и отвечает. — Хорошо, пускай так, – признает свою слабость, потому что он по ее глазам понял: не блефует – правда видит. — Тогда давай договоримся. Люмин едва вздрагивает, придает голосу какой-то эфемерной уверенности, точно таким образом стараясь сделать ее как можно более реальной. Люмин сомневается – а как ей не сомневаться. То, что она делает сейчас – проявление ее необъятного эгоизма, нарушение долга, и к черту эти белоснежные наряды, сжечь бы их, потому что из чистого в ней только одежда и осталась. Ей бы, судье, да над собой провести судебное заседание, только к должности намертво приклеена презумпция невиновности, а вину ее доказать никто не сможет, кроме самой девушки, ибо не имеет на то полномочий. Увы, Люмин вину свою признавать не торопиться, злиться, шатается, но стойко от себя все мысли отбрасывает. Нет-нет, это не с ней что-то не так, ведь такого просто не может быть! Верно, мир на нее плохо влияет, и грязь его липнет к ее молочным запястьям, будто моль к горящей керосиновой лампе. Раньше бы Итэр ее от всей этой черни защитил, а теперь... хотя, скорее, если Итэр от какой черни Люмин и защищал, то лишь от ее собственной, однако ей, аксиоматично святой, до осознания было еще далеко, вот и оставалось винить все вокруг, но только не себя. И это чувство того, что действует она неправильно, не по-судейски, заставляло все это время терзать себя сомнениями, тысячи раз передумывать, метаться из одной стороны в другую. Можно было бы весь этот дешевый спектакль закончить уже давно – нужно только откинуть свою мнимую безгрешность – однако, к сожалению, Люмин такое было не под силу и оставалось лишь всеми силами подавлять свои эгоцентричные желания, которые, впрочем, в конце концов каждый раз оказывались сильнее – иначе бы этот диалог закончился, так и не начавшись. И, может, разговор предстоящий оказался хоть немного проще и приятней, если бы от своей противоречивой натуры страдала исключительно Люмин, но, пожалуй, в таком случае его бы и вовсе не состоялось. Сяо еще не понимал, что от него хотят, но ему уже – априори – это не нравилось. Последние несколько дней адепт держался без лекарства, почти что волосы на голове рвал от боли и без отдыха истреблял демонов, потому что в битве он мог забыться, потому что когда их боль смешивалась она становилась настолько сильной, что он не способен был ее больше воспринимать, и это было его маленькой отдушиной перед ночью, полной кошмаров. Он страдал – страдал, потому что должен – а теперь, когда объявилась проклятая путешественница, это все вдруг исчезло – растворилось – и насколько он испытывал от этого облегчение, настолько же его мучало чувство вины за то, что он не несет заслуженное наказание. Их разговор – камерная драма: конфликт скорее с самими собой, чем друг с другом. — Я не собираюсь с тобой ни о чем договариваться, думаю, тебе просто лучше держаться от меня подальше, – выплевывает Сяо, разворачивается, собирается уйти, и черт с этим лекарством, черт с ней, только не надо больше разноголосых мыслей, которые страшнее всякого демона. Когда Сяо не больно, у него появляются силы думать. Когда Сяо думает, ему становится еще больнее: вместо того, чтобы ломаться телу, рвется его душа. И сбежать бы отсюда поскорее, подальше, только бы неизлечимая вина перестала жрать его голодным зверем; только бы ужасающие воспоминания прекратили штурмовать его разум-крепость; только бы исчезнуть до того, как объявится троянский конь. — Да, неужели? – Люмин цокает, раздраженная. Люмин редко когда проявляет эмоции. Она, наверное, за столько лет ими пресытилась, а те, что вырываются невольно, извечно подавляет: она – судья, инструмент, а инструменту чувствовать не пристало. Однако сам факт ее нахождения здесь доказывает то, что теорема оказалась неверной, что холодность ее – напускная, и теперь, в подобных обстоятельствах разрушения устойчивых выражений, нарушения фактологии и негласных законов, маска ее тоже начала трескаться, едва-едва, почти незаметно, и все же кроткая доля раздражения, проскочившая во взгляде и жестах, однажды могла стать той одинокой искрой, способной разжечь костер. Но не сейчас. Сейчас эта искра была жестоко потушена и пеплом осела на дне глаз, чтобы, верно, однажды загореться снова.