Судьи

Люмин на мгновение прикусывает губу, да так сильно, что сквозь новообразованную ранку на персиковой коже прорывается тонкая струйка крови. Сяо вздрагивает, будто напуганный красной жидкостью (будто видел ее впервые! смешно), и оба они так и застывают: она – с пальцем на подбородке, которым, кажется, должна была стереть кровь. Он – с непонятным и противоречивым выражением на лице: то ли желающим ей смерти, то ли беспокоящимся, что желание это исполниться. Они застряли. Время остановилось, и в этой петле, затянувшейся на языке как на шее, ни у кого не находилось слов. Люмин знала, что должна действовать, она подготовилась: выучила текст, но, кажется, морально не настроилась к выходу на сцену. Ей только оставалось найти ту самую точку, на которую нужно надавить, но в решающий момент храбрости попросту не хватало: у неё – чтобы заговорить, у него – чтобы уйти. Судья почему-то ожидала, что все будет проще: в её голове сценарий был давно прописан, а реальная картина скорее походила на немое кино. Она усмехается, в конечном итоге подушечкой стирая непрошеную кровь. Глупо. Медлить глупо (действовать, впрочем, тоже), и, право, всё это, оставшееся, чистые мелочи – самая сложная часть уже была преодолена: в войне с собой безоговорочно победило эго. Кульминация позади, оставалась лишь развязка, и для того, чтобы ее грамотно написать, у судьи имелось непобедимое перо-оружие – копье, достойное занять почётное место в каменном лесу Гу Юнь – её опыт. За столько лет не набраться его Люмин не могла; не могла не научиться читать людей как минимум потому, что изучать их – её работа. И даже, если Сяо не человек вовсе – бессмертный – для нее, прожившей сотни жизней и узревшей сотни судеб, он был едва ли старше подростка; что адепт, что архонт, что божество, когда ты живешь так долго каждый из них становится лишь набором различимых характеристик, очевидных натасканному чтецу. Жаль, себя прочитать она так и не смогла. Сейчас, на этом балконе, в этот день-вечер-ночь (она не знала даже какое время суток, потому что времени больше не существовало), она потерялась. Потерялась в себе на пути к цели, и только бьющий по лицу ветер, чья нежность сменилась отрезвляющей грубостью, способен был постепенно вывести ее из лабиринта собственного сознания. А пока дорога еще не была найдена, ей только и оставалось, что смотреть в чужие глаза. В конце концов, Люмин не зря всегда делала это. Как бы тривиально это ни звучало, но они способны сказать куда больше, чем фальшивые изгибы губ и подрагивающие тени на искривлённом наигранностью лице; глаза лгать совершенно не умеют – даже её собственные; главное – научиться видеть, а не созерцать. И желтые кошачьи зрачки якши реквием отпевали погибших в попытке похоронить назойливые воспоминания, только те трупным ядом проникали в радужки, рисовали болезненные картины и терзали бесконечно-беспокойным чувством вины. За тьмой, которая мутной дымкой обычно покрывает Сяо, адепт прячет все эти мысли: сардоническая агония их пожирает, и в жестоких объятьях демона он находит свой удушающе-мучительный покой. Люмин эту шаткую идиллию нагло нарушала одним своим присутствием: всякая грязь (почти физическая) от нее бежала, будто напуганная ее ослепительно-лживым сиянием, и украденная злость погибших архонтов уже не помогала заглушить собственную, от того, очевидно, Сяо так и дергается, отстраняется, пытается сбежать, и в то же время сбегать ему никак не хочется. Объятья демона, несомненно, отвлекали, вот только от дьявола не стоит ждать милости – сплошную пытку; и за защиту от напоминания своих грехов адепту приходится платить некрозом пережатых когтями рук и кровью, свернувшейся изнутри в колючие цепи. Свет, знаменующий окончание лабиринта, мелькает вдалеке, и дверца-выход щелкает замком, знаменуя как последние остатки рациональности отправляются в бездну. Люмин вздыхает, будто очнувшись ото сна, анализирует ситуацию, совсем не принимает этой его виноватой епитимии, и жалости от того в ней ни толики, сплошной расчет. Когда она открывает рот, из уст ее льется могильный холод; из раза в раз безнравственный дьявол, что прячется за ликом святой, являет свое лицо. В итоге, даже, если Сяо согласится, сбежать от демона у него не получится: только поменять его обличие. — Тебе так нравится постоянно страдать? – задает вопрос Люмин, с виду риторический, почти издевательский, но она не насмехается – просто не понимает; и нет в этом вопросе ни грамма участия, лишь попытка отыскать рычаг, за который можно будет дернуть. Сяо вздрагивает от этих слов, опешив, секунду моргает. Нет, страдать ему не нравится, потому что кому захочется добровольно подвергнуть себя подобной муке? И все же он подвергает, и все же – почти добровольно: это его долг (второй, помимо защиты Ли Юэ), глупый, пожалуй, и придуманный самостоятельно, но горькая ноша за ним укрепилась уже так сильно, так прочно, что о том, кем была изобретена и возложена на сгорбленные плечи адепт давно позабыл; она стала привычкой, обыденностью, данностью. Единственный, кто груз этот может снять, верно, он сам, вот только подобную роскошь нужно заслужить, а Сяо провинился слишком сильно. — Это мое наказание, – говорит, отрезает, старается закончить разговор и в этот раз точно-точно уйти, но ему опять не дают. Впрочем, будь адепт уверен в своем намерении исчезнуть, его бы здесь не было Он для себя давно (пожалуй, еще до того, как она поднялась на этот ебаный балкон) решил, что нужно бежать. Любыми способами, да главное – побыстрее. Сяо казалось, будто он встретил врага опаснее самого страшного монстра, и что справиться никак не сумеет – его сожрут. Однако, хоть осознание это в голове было четким, а исполнить его ничего не стоило, все-таки бессмертного что-то останавливало – какой-то внутренний блок: не интерес, но эгоистичная необходимость побыть рядом еще немного; желание умирающего закинуться тяжелыми наркотиками, чтобы тело так не ломило, а кожу не драло словно от огня. — Почему ты считаешь, что заслуживаешь наказания? – Люмин ему не соболезнует, не печется о душевных травмах собеседника и о его внутренних неизлечимых рубцах; не беспокоится о том, что невинный вопрос может стать триггером, напротив, на то и рассчитывает. Она спрашивает нечто совершенно логичное и делает это крайне бесчувственно, прекрасно зная, что ответа не получит. Может, просто так отчаялась в своей попытке подвести к тому, к чему собиралась изначально, что хваталась за любую возможность продолжить этот сюрреалистический диалог, написанный крайне бездарным драматургом, лишь бы не переходить к сути? — Это тебя не касается. Конечно. И в этот момент Сяо вдруг понимает, что вот она – точка невозврата; что если он не уйдет сейчас, то позже уже не сможет и обязательно об этом пожалеет; что дьяволица в белом почти запустила под кожу свои ногти – пока аллегорично, совсем скоро запустит буквально – и неровен час их уже будет не вытащить. Охотник на демонов никогда зла не боялся – не мог – знал: он победит; и все же в этот раз демона не проткнуть копьем, не уничтожить, ибо путешественница, может, и не человек, но точно не зло в привычном его понимании. В этот раз интуиция подсказывала, что битву никак не выиграть. Люмин, заметив, как мышка встрепенулась и почти открыла мышеловку, осторожно хватает Сяо за руку, заставляя того инстинктивно дернутся всем телом, рефлекторно, точно от ожога, и оскалится. Интуиция его редко обманывает, а свой шанс сбежать он только что упустил, промедлив. Руки у Люмин холодные будто у трупа. Ее пальцы тонкие и бледные, немного костлявые, а хватка совсем на человеческую не похожа – скорее сама смерть держала его за руку, но не юная девица. Восприятие Сяо – кривое и гиперболизированное, ему она чудится собственной погибелью, от того и кажется такой до абсурда жестокой. И хоть качество это в действительности Люмин присуще не было, ибо наслаждения от чужих страданий она никогда не получала – просто это не стоило ее внимания, – все же в своем неточном изложении адепт оказался ближе всех к истине. Пускай он и зрел в корень, преломленный мутью воды, но вдруг явственно осознал: путешественница – определенно точно не человек и, пожалуй, даже не божество, а что-то большее, сознанию их, приземленному, неподвластное, от того и понять ее пытаться – дело гиблое, только в более грубой хватке в итоге окажешься. Но хоть рука ее и была неразумно ледяной, а непонятная вдруг открытая сущность пробуждала природный трепет и даже страх, почему-то кожу на месте касания, казалось, целовали ангелы. Хотелось отдаться этому ощущению и растаять: растворится пшеничными хлопьями в ее волосах и инеем осесть на белоснежной коже, измазанной мокрыми дорожками поцелуев. Хотелось коснуться ее, больше, глубже, сильнее; хотелось сжать ее точеную талию так, чтобы она сломалась пополам, и зарыться носом прямо в вываливающиеся наружу органы. Люмин сводила его с ума (сводила совершенно буквально), и – боже – о чём он блять только думал! Ощущение непривычной легкости на душе дурманило рассудок, убивало всякую рациональность, и Сяо хотелось в глотку ей вгрызться и разорвать в клочья: убить ведьму за то, что она с ним творила. Жаль только, что если он в глотку ее вгрызться и осмелится, то только для того, чтобы оставить на шее след своих губ как подпись под контрактом с дьяволом; чтобы снова почувствовать себя живым, свободным от кармических оков, так давно сковывающих его тело, что он уже и позабыл какого это существовать без них. Приятно. Черт возьми, как же это было приятно. И – черт возьми – как же это нужно было прекратить. Сяо пытается выдернуть руку, но Люмин, поддаваясь внутреннему порыву, не отпускает, напротив, сжимает сильнее, а якша в ответ почти воет то ли от злости (непонятно на кого он злился больше: на себя, на нее или на, мать его, Моракса, который зачем-то подослал убийцу), то ли от – отправьте лучше его в бездну – наслаждения. Все его въевшееся равнодушие, спокойствие бессмертного, смывает теплой волной мурашек, и это бесит, бесит так сильно, что он чуть ли не хватается за оружие; бог знает какая выдержка помогает ему не отрубить блядской путешественнице ладонь. В противовес ей, бездушной, рука у Сяо немного теплая; казалось, самая обычная кровь в ней еще циркулирует. И хоть от всего человеческого он давно избавился и до этого момента был больше похож на одушевленный клинок, жизни в адепте нашлось немножко больше. Теплота эта, пусть и едва ощутимая, грела изнутри, и Люмин, пустому сосуду, хотелось получить больше, заполнить себя чужой энергией, чтобы хотя бы на мгновение перестать ощущать себя такой неживой. Она была поглощена этим почти забытым чувством, так сильно, что даже не замечала витающее в воздухе желание стереть ее в порошок. Когда они с Итэром держались за руки, ледяные ладони их нагревались, а теперь, без него, пальцы Люмин совсем замерзли и онемели, за ними – все остальное тело. Она, судья, не страшилась самых низких температур, но когда холод исходил изнутри ничего от него защитить было неспособно. Парадокс бессмертия заключается в том, что ты все равно можешь умереть, но лишь психологически – а это хуже. Что ж, она будет пытаться договориться, даже гордости своей даст пощечину, только бы чувство это, согревающее, не исчезало; только бы опять не остаться одной в огромном и жутком мире. Люмин давно уже не маленькая девочка, но почему-то одиночество ее пугало, вгоняло в дрожь, ускоряло пульс и вспарывало вены, а тело ломалось в судорогах в ожидании скорой кончины. Выходит, даже бессмертных страшила гробовая доска. И оба они тогда-сейчас-завтра одной ногой стояли в могиле. Тогда что терять?