Праздный Дракон и юноша-цветок

      Се Лянь шел по узкой тропинке, которая пыталась объять гору. Здесь, где звери ходили чаще, чем люди, тропу почти перекрыли кусты и деревья. В упругих зеленых ветвях жизнь шумела, как бурная река.       Большой тюк оттягивал плечо. Пара старинных свитков со стихами, кисти и тушь, редкие травы, которые он собрал по дороге, подарки от прихожан. Все то, что никак нельзя оставлять. Он давно уже не ходил так, только переносился в мгновение ока от одного просителя к другому, но тело все еще помнило долгие переходы, и Се Лянь шел по камню, как по облакам.       Волосы растрепались, и теперь некогда аккуратный пучок запылился и стал похож на чье-то гнездо. Тонкая заколка из драгоценного сандала больше не могла держать пряди, которые напитались влагой вездесущего тумана. Се Лянь остановился и оторвал полосу ткани от потрепанного рукава, чтобы подвязать волосы.       Белые одежды давно стали серыми. На грубой ткани остался след каждой лужицы, каждой реки и каждой дороги.       Солнце припекало. Туман только начал расходиться, хотя утро уже давно прошло. Подбирался полдень, но теней не было с рассвета. Туман крал их, не зная стыда. До старого монастыря, если верить охотнику, можно было дойти за несколько дней. Хуа Чэн обещал дождаться его там.       Лёгкий ветер – проказник трепал ветви и листья, и теперь каждый вздох давался Се Ляню легче. Грудь, уставшая от влажного воздуха, впервые за день вздымалась без незаметной, но надоедливой боли.       Из кустов на тропу упал человек.       Се Лянь мог бы поклясться Небесами, что еще мгновение назад на тропе никого не было. Только несколько птиц да не самый пугливый заяц.       Почему эти одежды оказались такими знакомыми?       – С-Сань Лан? – Се Лянь подскочил к нему и помог подняться.       – Гэгэ, пойдем домой?       Сань Лан выглядел как молодой господин из благородной семьи, который уже долгое время не появлялся дома и явно попал в переделку. На белом воротнике рубахи виднелись уже засохшие алые пятна. Коса почти расплелась, и тонкая лента, которая ее удерживала, готова была упасть на землю. Кафтан от темных пятен превратился из красного в бурый, а на штанах остались следы грязи и чьих-то сапог. Хотя вид его был потрепанным, на губах расцвела, как первый весенний цветок, радостная улыбка.       – Сань Лан, с тобой все в порядке? – Се Лянь достал из-за пазухи платок. Кусочек шелка был, наверное, самой чистой вещью у них обоих. Се Лянь тянулся к лицу Сань Лана и осторожными движениями пытался оттереть уже присохшие красные капельки. Сань Лан улыбался, глядел ему в глаза и пытался наклониться ещё ниже. Он и в этом облике был выше.       Их лица замерли друг напротив друга.       – Все хорошо, гэгэ. Здесь не о чем беспокоиться, – Сань Лан придвинулся и поцеловал кончик носа Се Ляня.       Се Лянь округлил глаза и зарделся. Тонкая кожа щек пошла пятнами от вновь вспыхнувшего внутреннего жара. Он дотронулся до кончика носа, потер его и застыл с глупой улыбкой на губах.       Сань Лан обнял его и лизнул в губы, чтобы через мгновение их прикусить, оттянуть нижнюю губу, проникнуть в рот и сплестись языками. Поцелуй разорвал он с большой неохотой.       – Гэгэ, мне столько нужно тебе сказать, – в его голосе проснулась весна.       Не было вечно игривого тона. Не было и вальяжного озорства хищника, который забавляется с добычей. Не было и ноток уверенного в себе бессмертного демона. А был лишь голос возбужденного и обеспокоенного чем-то подростка.       – Твоя ци... Она изменилась, – Се Лянь нахмурился и потер переносицу. Он опомнился, когда понял, что сделал это с грязным, теперь уже грязным, шелковым платком.       – Разве у демонов бывает такое искажение ци? – Се Лянь всматривался во всё ещё запачканное лицо.       – Гэгэ, пойдем домой, – канючил Сань Лан. – Я не хочу здесь говорить.       Чем больше Се Лянь всматривался, тем сильнее понимал, что Хуа Чэн стал почти ребенком. Плавные движения сменились на дерганые движения человека, который ещё только привыкал к быстро меняющемуся телу. Голос даже в крошечной фразе ходил то вверх, то вниз. Он пытался это скрыть, и все же Се Лянь заметил.       – Ты стал моложе, – Се Лянь кивнул своим мыслям.       Подтверждение и не требовалось. Доказательства были прямо перед глазами.       – Хуже, – Сань Лан уставился в землю, будто на тропе или на сапогах, или же на перепачканных всей грязью мира одеждах Се Ляня было что-то интересное. – Гэгэ, ты же не против, если у тебя будет ещё один братик?       Се Лянь молчал. Он не мог даже открыть рот. Братик? Ребенок? От кого? Тело не слушалось, а сердце все пыталось перестать биться.       – Гэгэ, все хорошо? – кажется, Сань Лан понял, что сказал что-то не то. – Я… раздвоился.       Се Лянь отвесил ему смачную пощечину и прижал его голову к своей груди, заставив согнуться. Прижал крепко, словно пытался защитить.       – Мне стало страшно. Больше так не пугай.       – Гэгэ умеет бояться? – Сань Лан заерзал в стальном кольце объятий. – Больно! А почему гэгэ стало страшно?       Се Лянь замялся. Чуть было не начал нести какую-то чушь, но вовремя остановился и зарылся носом в волосы Сань Лана. Они, пусть и влажные от пота, пахли только кровью и цветами. Больше цветами. Сладкими бутонами яблони.       Белыми лепестками.       Се Лянь тут же представил белые цветы, которыми Хуа Чэн часто украшал его волосы и которые подносил его статуям, и зарделся ещё раз.       – Ни почему, – Се Лянь попытался увильнуть и разворошил косу Сань Лана.       – Гэгэ никогда не обманывает? – он обвил руками тонкую талию Се Ляня и прижался к нему.       – Я на мгновение подумал, что ты говоришь о своем ребенке, – Се Лянь вздохнул и тут же охнул, когда Сань Лан упал на колени и прижался ухом к его животу.       – Гэгэ хочет родить ребёночка? Гэгэ, давай заведем ребёночка, – Сань Лан никак не хотел подниматься, даже когда Се Лянь попытался потянуть его за ухо.       Се Лянь покраснел ещё сильнее. Теперь цветом он уподобился киновари, достойной быть краской для печатей бессмертных художников и поэтов. Он не мог произнести ни слова, лишь открывал рот и с шумом втягивал воздух.       В животе у Сань Лана заурчало.       – Гэгэ, у тебя есть еда? Я уже три дня не ел ни крошки, пока тебя искал, – Сань Лан заглядывал Се Ляню в глаза, с нежностью дёргал подол его некогда белых одежд, касался рукавов, пытался притянуть тонкие ладони в мозолях от постоянных упражнений с мечом к своему лицу.       – И что с тобой делать? – Се Лянь проморгался, в очередной раз потер переносицу и улыбнулся.       Этот демон в любом обличии был для него единственным.       – Любить, – Сань Лан облизнулся.       Юркий язык мгновенно пробежался по алым губам, раскрытым, как перед любовным томлением. Его голос оказался неожиданно низким и хриплым, будто это не юноша, а князь в истинном обличии. Но наваждение пропало так же быстро, как и появилось. Сань Лан всё ещё не был на себя похож. И манеры благородного господина все больше и больше уступали детскому ребячества.       Се Лянь щёлкнул его по носу, рассмеялся и обнял. Тропу заволокло туманом, а когда он рассеялся, уже никого не было. Только певчая птичка с недоумением смотрела на следы, которые остались от их ног.

***

      На Небесах было тихо. Скромный дворец Се Ляня со скрипом распахнул двери. Не дворец, а одно название. Так, небольшой дом на пару комнат и кухню. Когда небеса отстраивали заново, Се Лянь отказался от золочёной громадины, в которой он все равно бы не бывал, и попросил лишь этот домик.       Боги еще долго не могли закрыть рты и поднять с пола упавшие челюсти. Конечно, они знали, что Сяньлэ странный, но ведь раньше он жил в золотом дворце, как и они. Как это подобает. Как диктует статус.       Немой крик богов и служащих потряс Небеса.       Вокруг раскрывали бутоны множество цветов. В воздухе витал дух вечной весны. Сад был прекрасней многих земных, и Се Лянь каждый раз с грустью вспоминал старые храмы, которые утопали в белой пене цветов. Крошки-птички, которые походили на ожившие драгоценные камни, летали среди нежных лепестков и щебетали. На Небесах было тихо, только мелкие существа осмеливались издавать звуки, не боясь потревожить богов.       – Сань Лан, встань, – Се Лянь пытался его поднять, тянул за одежды, но лишь привел их в беспорядок. – Как же я так тебя покормлю?       – Гэгэ, мне страшно. Не исчезай, – Сань Лан почти плакал.       Он так и обмяк, пока стоял на коленях. Се Лянь успел подхватить его в последний момент не без помощи Жое. Узкая шелковая лента вылетела из просторного рукава и придержала голову Сань Лана.       Алая лента выпала из волос. Пряди разметались по каменным плитам дорожки, их подхватил вездесущий проказник – ветерок. Кожа Сань Лана была бледной, бледнее обычного. Щеки, как теперь Се Лянь видел, запали, нос заострился. Пальцы, которые Сань Лан не мог разжать даже сейчас, казались костями, обтянутыми кожей.       Се Лянь подхватил безвольное тело на руки, Жое лишь придерживала его, примотав к Се Ляню. Сань Лан казался пушинкой. Его тело буквально было невесомым, и Се Лянь покачал головой. На секунду он задумался, не завис бы его молодой господин в воздухе, если его подбросить. Раньше поднять его он никак не мог. Его будто держала у земли неведомая сила. Держала и не давала оторвать его от пола ни на цунь. Тогда Хуа Чэн смеялся, картинно поднимал ноги, топал, подпрыгивал и каждый раз подхватывал Се Ляня, чтобы закружить в крепких объятьях и вместе упасть на еще не успевшую остыть от последних игр тучки и дождя постель.       Каждый шаг с безвольным телом на руках отдавался болью в сердце. Только красная нить напоминала, что Сань Лан ещё здесь.       Переступив через порог, Се Лянь замер. Нить будто задрожала, начала расплываться и раздвоилась. Один ее конец совершенно точно вел к Сань Лану, которого Се Лянь крепко прижимал к груди. Другой же конец уходил куда-то вдаль, в мир смертных, но Се Лянь мог поклясться, что Хуа Чэн есть и там.       Каждый шаг, как бы Се Лянь не пытался идти тише, беззвучно, как умел он после стольких лет скитаний, звучал громче перезвона колоколов. Се Лянь крался в своем же доме, а доски пола возмущались.       В комнатах не было пыли. Здесь, в мире бессмертных небожителей, ее никогда не было. Это у смертных все разрушалось, теряло форму и попадало под влияние бессердечного времени. На небесах же только боги решали, чему рушиться, а чему жить.       Се Лянь положил Сань Лана на постель. На тонкое одеяло. И принялся раздевать. Обувь, рубаха, штаны, кафтан летели на пол, пачкая небесное совершенство обыкновенной мирской грязью. Сань Лан остался в одних только нижних штанах, да и то потому, что Се Лянь не решился трогать его слишком сильно и смущать, когда тот проснется. Хотя наверняка покрасневшим остался бы один только Се Лянь.       Посмотрев на гору грязной одежды, Се Лянь придирчиво взглянул и на свое монашеское платье. Ткань требовала основательной стирки, а местами и штопки. В дырках до сих пор остались обломки ветвей.       Все же дырок было слишком много.       Се Лянь нахмурился и потер переносицу, пытаясь припомнить, как долго он ходил в таком виде. И не показался ли он так людям из монастыря. По всему выходило, что показался.       Он наконец снял с плеча сумку. Ее вес, ранее ещё казавшийся хоть сколько-нибудь значительным, стал мелочью перед грузом наваливающихся проблем. Слой за слоем одежда падала на пол, на вещи Сань Лана, отчего Се Лянь краснел, но делать так не переставал. Одежды их смешивались не раз и не два, когда они предавались играм феникса и жар-птицы.       И Се Лянь понимал, что смущаться здесь нечему, но каждый раз заливался краской, чувствуя разгорающийся внутренний жар. И сейчас его сердце билось от странного возбуждения. Сань Лан лежал беспомощный, неподвижный, а он раздевался, испытывая только чувство стыдливости, которое почему-то хотелось назвать притворным.       Жар любовного огня в груди никак не утихал.       Се Лянь остался в одной только набедренной повязке. Он убрал шпильку, кинул ее к вещам и позволил волосам прикрыть измученное трудной в последние дни жизнью тело. Он уже давно привык не обращать внимания на жару и холод, на синяки и ссадины, на боль, но забота его молодого господина, который теперь лежал и, кажется, стонал, сжимая кулаки и почти до крови впиваясь ногтями в ладони, заставляла почувствовать тело заново. Зной и стужа, боль и кровь заставляли Се Ляня почувствовать себя живым. Хуа Чэн же, не стесняясь, дарил наслаждение, и Се Ляню каждый раз казалось, что он, должно быть, вознёсся на небеса ещё раз.       Синяк на плече от неудачного падения с небес на землю немного ныл. Почти незаметно, но постоянно. И это раздражало. Ссадины на локтях, стёртые коленки. Засосы, которые за неделю так до конца и не сошли и теперь оставались напоминанием из пожелтевших лепестков.       Кольцо ударяло по груди у сердца.       В маленькой кухоньке он нашел таз и духовной энергией разогрел несколько кувшинов воды. Вода пузырилась, пузыри задорно лопались, будто что-то бурчали и веселились. В тот же таз полетела пара тряпок. Се Лянь всмотрелся в вышитые на них узоры. Такие знакомые и такие далёкие. Праздничные одежды врезались в его память, их узоры выжглись в его голове и на сердце.       Когда обновленные Небеса праздновали, он был в них, но дорогая парча стала для него траурными одеждами, от которых хотелось скорей избавиться. О некоторых вещах даже он хотел бы забыть.       – Му Цин, спасибо, – Се Лянь отправил сообщение по духовной сети.       Ответом была только поднятая бровь. Се Лянь будто увидел эту картину своими глазами. Не хватало только уже ставших родными криков, но это точно могло подождать.       Деревянный таз он донес без всяких происшествий. Вода не пролилась. Обод не лопнул. Куски шелковых одежд не начали линять.       Се Лянь выжал тряпку и протер лицо Сань Лана. Руки с живительной влагой плыли и смывали грязь и пыль бренного мира. Он двигался медленно и осторожно, но Сань Лан хмурился от каждого неловкого движения. Он так и не прекратил стонать и сжимать кулаки. Гримаса боли с лица все никак не сходила. И даже руки Се Ляня никак не могли ее разгладить.       Тряпка скользнула по тонкой шее. Се Лянь приподнял его голову. Даже через расшитый плотный шелк пальцы чувствовали каждый позвонок. Со странной нежностью во взгляде, печальной и почти обречённой, он обмывал безвольное тело.       В голове проносился огонь былых битв. Сколько их было, неприкаянных душ, на тех полях? Кто обмывал их хладные тела? Кто пел заупокойные молитвы? Кто жёг им ритуальные деньги? Се Лянь прикоснулся к ладони и поцеловал сбитые костяшки. Вода в тазу быстро загрязнялась, и он бегал на кухню уже не один раз.       Тонкие нижние штаны все же пришлось снять. Се Лянь старался не смотреть. Он бы с удовольствием прикрыл глаза, но смысла в этом не было. Что с открытыми, что с закрытыми глазами, он видел одно и то же. Только в одном случае вид диктовала суровая хозяйка – реальность, а в другом же расстаралась память. Воображение, конечно, тоже не подкачало.       Узкие бедра. Родинка в низу живота. Се Ляня бросило в жар. В голове проносились кадры не такого уж и давнего прошлого. Он целовал это крошечное пятнышко, вылизывал худой, впалый живот, надавливал языком, выбивая из Хуа Чэна стон за стоном.       Лёгкие завитки на лобке. Се Лянь даже завидовал. Его божественное тело было лишено таких волос. И даже бородка не росла, когда Хуа Чэн, если хотел, мог хоть каждое утро проводить перед зеркалом с опасной бритвой. Но он не хотел, и волосы на лице не росли.       Один раз Хуа Чэн все же отпустил бородку. С повязкой на глазу и вечно растрёпанными волосами он был похож на молодого разбойника, на юношу, который всеми силами пытается прибавить себе лет. Бородку можно было накручивать на палец, тянуть, заплетать и даже украшать. Вот только Се Ляня каждый раз, как он ее видел, пробивало на смех, и игры феникса и жар-птицы получались скомканными, и Хуа Чэну приходилось вбивать Се Ляня в кровать, чтобы тот задыхался уже не от смеха.       Член удивительным образом не казался большим. Се Лянь обтер его с превеликой осторожностью. Удалец имел обыкновение увеличиваться, как ему казалось, в несколько раз. Венки набухали, и Се Лянь чувствовал их рельеф своим телом. Он прикусил губу в попытке отвлечься от своего набухающего члена. Узкая набедренная повязка давила, причиняла боль, но боль эта почему-то была приятной.       Себя Се Лянь обтер быстро. Даже не стал нести таз в комнату, а так и остался на кухне. Вода лилась рекой, расшитый диковинными узорами шелк растрепался. Не решаясь тянуть с мытьём головы, Се Лянь налил воды уже в ведро и, так и не подогрев ее, вышел на дорожку из каменных плит в саду и вылил ее себе на голову.       – Кхм, я, значит, в другой раз зайду, – Му Цин закатил глаза и развернулся.       – Постой, – у ведра никак не получалось прикрыть сияющее румянцем тело божества. – Можешь принести пару комплектов одежды?       – Как его высочество наследный принц пожелает, – Му Цин исчез.       Се Лянь не мог понять, его щеки не от гнева ли заалели?       Он вернулся к Сань Лану. Тот, укрытый одеялом, в лице не менялся. Се Лянь обвел пальцами морщины на напряженном лбу, дотронулся до искусанных губ, коснулся шеи. С волос капала вода, заливая циновки и всё ещё лежащие в беспорядке одежды.       Красная ниточка судьбы говорила, что все в порядке. Все в порядке с одним и с другим, но сердце Се Ляня выдерживало такую картину с трудом. В голову закрадывалась мысли, что если бы Хуа Чэн ещё раз растворился в небытии, это было бы больно. Но не так. Се Лянь видел чужие страдания, но никак не мог их прекратить.       Раздался стук в двери.       – Одежда.       – Там все хорошо?       – Ран у него не было.       – Ещё и подглядываешь?       Се Лянь тихо рассмеялся. И правду говорят, что милые бранятся – только тешатся.       – Ну, будет вам. Сейчас оденусь, и выйду. Подождите меня в беседке.       Он приоткрыл дверь, чтобы хватило только просунуть руку. Два комплекта одежд уже лежали. Монашеские белые – сверху. Мирские черные – снизу. Последние он оставил у изголовья, надеясь только, что Сань Лан очнётся и избавит его от необходимости краснеть ещё раз. Тело было прохладным, кожа стала ещё белей. Стала белой, как снег, как дорогой нефрит. Под глазами Сань Лана залегли глубокие тени, два росчерка кисти мастера туши и краски.       Се Лянь быстро натянул на себя одежды. Руки двигались сами, пока он погружался в тяжкие мысли. Жое хотела порхнуть ему в рукав, но он ее остановил и оставил рядом с Сань Ланом, повелев охранять.       Волосы, набрав воды, так и не обсохли, хотя заливать все окружающее перестали. Он нащупал в грязной одежде шпильку, отер ее о подол новых одежд. Старое дерево не оставило на белоснежной ткани ни единого пятнышка.       Се Лянь в очередной раз отправился на кухню. Только теперь ему нужен был чайник, чай и три чашки. Дорогого фарфора здесь, на этой маленькой кухоньке, найти было нельзя. Только грубо сработанный чайник. Красный, неровно пролитый эмалью, он напоминал изголодавшегося демона, а вода и заварка могли лищь ненадолго утолить этот голод и эту жажду.       В саду, куда Се Лянь выскользнул, натянув вежливую улыбку, которая была с ним долгие столетия, было тихо. Тишина просто оглушала своей абсолютностью. Фэн Синь и Му Цин сидели за чайным столиком в Пионовой беседке, пропитываясь тяжёлым дурманным запахом только распустившихся белых, как и все цветы в саду, бутонов.       Они молчали и позволяли себе лишь перебрасываться взглядами. Один хмурился, другой, видя это, закатывал глаза. Казалось, никакая беседа этим двоим не нужна. Слова среди них оказались бы просто бессмысленными.       Се Лянь не удержался и захохотал, не пытаясь даже сдержаться. Он поставил на столик и чашки. Из-под крышки и из носика чайника выходил пар. И все бы ничего, но пар был фиолетовым и пытался создать из себя разные страшные фигуры. Чаще всего ими оказывались бабочки, кривая сабля и тонкий юноша с зонтиком. Се Лянь разлил чай по чашкам. Двое неуверенно сглотнули. Даже им, бессмертным богам войны, было проще разбить чашки, нежели разбираться с последствиями. У одного чашка треснула ещё на столе, у другого – случайно выскользнула из пальцев.       – Какая незадача. Сейчас ещё принесу.       – Не надо! – в один голос прокричали они.       – Жаль, – Се Лянь вздохнул, развел руками, словно говоря, что ничего не поделаешь, и всмотрелся в Фэн Синя и Му Цина.       – Этот здесь? – Фэн Синь как бы случайно опустил руку на оружие. Эта нелюбовь не могла пройти и спустя тысячи лет, не то что десятки или сотни.       – Где ему ещё быть? – Му Цин нахмурился.       – Ты его защищаешь? – глаза Фэн Синя могли бы метать молнии.       – Не я, – Му Цин сжал ладони в кулаки. – Ваше высочество, мы беспокоимся.       – О чем? – хотя Се Лянь врать не умел, что-то внутри него говорило, что сейчас придется пойти на все. – Все же в порядке, разве нет?       Горькая парочка переглянулась. На их лицах можно было бы прочитать целый роман или даже эпическую поэму.       – В мире смертных ходят слухи...       – Да? – Се Лянь взирал на них со слегка глуповатой улыбкой.       – Это бесполезно, – казалось, Му Цин мог бы увидеть содержимое своей головушки.       Они исчезли в одно мгновение, будто их и не было здесь. Никогда не было. Ветер подхватил их и унес, не оставив ни единого следа того, что кто-то сидел на скамейках и вдыхал страстные ароматы пионов. Даже черепков не осталось.       Се Лянь запрокинул голову. Поток воздуха унес с собой и лепестки. Они, как чудесный дракон, летели среди небесной лазури, среди белых облаков. Тонкие, полупрозрачные лепестки кружились, как юные девы.       – Черновод просил передать, что беспокоиться не о чем, – в голове раздался весёлый, лёгкий и звонкий голос Ши Цинсюаня. – А с этими грубиянами я сам разберусь.       – Премного благодарен.