Праздный Дракон и юноша-цветок

      В Призрачном городе было тихо. Лишь завывал на пустынных улицах неприкаянный ветер. Он, бродяга, все искал, с кем бы поиграть, повеселиться, но находил пыль, грязь и обглоданные кости.       Все прятались по домам. Кто-то смелый приоткрывал дверь и выглядывал наружу. И тут же захлопывал ее в ужасе от собственных мыслей.       Говорят, господин Градоначальник снова сошел с ума.       Говорят, он ловит демонов и пытает их.       Говорят, от несчастных не осталось даже костей.       По городу волна за волной расходились слухи, но даже песчинку правды найти в этом бархане посреди пустыни было нельзя.       В одном доме шумели. Из борделя на центральной улице доносился натужный смех демониц. Стучали уже не двери, а бутыли с вином и тарелки с едой. Из кухни вылетела уже третья испорченная доска. От тяжелых ударов тесака дерево разлеталось на щепки. От жара печей плоть поваров иссыхала, а вода превращалась в пар. Гости оказались слишком дорогими.       Хуа Чэн всматривался в тонкую ленту вина. С последней каплей из кувшина наполнилась и чаша. Через алкоголь, прозрачный, как слеза бога, он смотрел в прошлое и не находил… Он хмурился, чего-то не хватало. Можно было не оглядываться, не искать. Тепло в сердце убили уже давно.       И горячее вино не согревало.       Пальцы сжимались, пытались за что-то ухватиться, но задевали лишь пустоту. Демоны вокруг кивали. Они, как болванчики, раскачивались во все стороны от каждого наклона головы, пока вино лилось рекой. Опытные глотали чашу за чашей, с шумом выдыхали, улыбались и просили еще. Если это последний день, зачем мелочиться?       Молодые озирались, заглядывались на певичек и пытались съесть хоть немного чудесных блюд, которые изредка попадали на их столики. Череда подносов плыла к господину в черных одеждах. Движений его палочек не было видно, их выдавал только звон фарфора. Бесценная посуда от такого трескалась. Ломалась она уже в руках посудомоек.       Еда исчезала в бездонном провале. Тонкие губы с шумом обсасывали палочки и раскрывались вновь. Красный язык проводил по верхней губе, собирая крошки.       — Господин Х… — юный демон согнулся от болезненного тычка соседа. – Господин Праздный Дракон, не могли бы вы рассказать больше?       Шум от хлопка ладонью об лицо удачно заглушил упавший поднос с пустыми, будто чистыми черепками. Почти прозрачный фарфор рассыпался в пыль. Певичка вскрикнула и, упав на колени, начала кланяться. Она захлебывалась слезами, пока Хуа Чэн не щелкнул пальцами.       Серебристое облако заполнило зал и через мгновение исчезло.       — Еду мог бы и оставить, — Хэ Сюань поморщился и отпил из кувшинчика. Демоница исчезла, как исчезла и вся еда в зале, а на ковре не осталось и крошки. На столах было лишь вино.       — Ты, — Хуа Чэн направил палец на незадачливого демона. — О чем тебе рассказать?       — О божестве в белом.       Демоны замерли.       — О божестве в белом… — Хуа Чэн прикрыл глаз. — Это было слишком давно…       Кто-то выдохнул с шумом и тут же закашлялся, картинно хлопая по груди.       Хуа Чэн замер. Здесь, в борделе, его уже не было. Из закрытого глаза текла слеза, кровь капала из-под повязки. Волосы в беспорядке закрывали лицо. Руки перебирали пряди, искали что-то, но не находили. На порванном вороте кафтана красовались бурые пятна. Серебряные подвески покачивались, но не издавали ни звука.       — Божество… Мираж среди белых цветов. С его глазами не сравнится ни одно озеро. Черти, я бы отдал и второй глаз, лишь бы он носил его под сердцем…       Хэ Сюань скривился и жестом подозвал одну из певичек.       — …Вам этого не понять. Говорят, его кожа нежнее шелка. А я говорю вам, кожа его нежней тончайших лепестков. Талию можно обхватить рукой. Губы, как две вишни, — яркие и сладкие. Он легко ступает по облакам. Ноги — бамбук и персик. Почему он должен принадлежать людям? Я жил ради… Я… — нужное слово в памяти никак не всплывало. — Я хочу, чтобы он был моим.       Молодежь пыталась перешептываться.       — Кто?       — Его супруг. Неужели не знаешь?       — А-а, это божество в белых одеждах. Он правда такой нежный?       — Не знаю, но дверь в арсенал каждый раз, когда он ее с ноги выносит, чинить приходится мне.       — Выпьем.       — Выпьем.       Демоницы дотащили до Хуа Чэна огромный сосуд с вином и тут же убежали, на ходу утирая капли пота рукавами. Хэ Сюань достал из рукава черпак и подсел к кувшину. Первую чашу выпил он. Вторая, третья, весь сосуд, полный до краев, — все это досталось Хуа Чэну. Вода ли, вино — разницы, пока мысли уносили его все дальше, не было.       — Черти, я хочу, чтобы вы мне помогли. Раньше я провернул множество дел в одиночку, но сегодня мне нужны вы все!       — Расскажите про безбедного чиновника! — юный демон выкрикнул и осел, заставив соседей поморщиться от винного духа.       — Хорошее было дело. Ну, слушайте и не говорите, что не слышали…       Черновод обнял кувшин, уже пустой. Хуа Чэн допил последние капли и бросил чашу на ковры и циновки. Два черепка, два острых осколка так и остались лежать.       — Один достопочтенный чиновник брал взятки. Ни одно дело не удавалось решить, пока не уплатишь ему определенную цену. Торговцы затянули пояса потуже, но смолчали, остальные побоялись лезть.       Крестьянам же оставалось только молиться богам, вот только без подношений высокомерные жители Небес не хотели ничего слушать. Жители все жаловались, что у чиновника Тан должна быть куча серебра и золота. В тот же миг в моем сердце появилось страстное желание обнести его дом.       Ни собак, ни толковой охраны. Представьте, они спали на посту.       Что думаете? Нашел ли я что-то?       Нет. Кроме книг у него ничего не было.       Одну я тогда все же взял. И оставил на стене маленький рисунок. Цветок сливы. Руки дрожали от гнева. Я хотел убить этого идиота там же, но посмотрел на цветок и сдержался. До сих пор не могу понять, что тогда удержало мою руку с уже занесенной саблей.       Тогда я переоделся путником и попросился на ночлег к старосте одной деревни. Но даже они знали несчастного чиновника Тан как безбедного мздоимца.       Говорили, что чиновник Тан любит молиться в храмах Наньяна и Сюаньчженя. Боги войны? Не смешите меня. Я подкараулил их. Долгий был разговор, они отпирались, а я все напирал и напирал. Сами виноваты. Покрывают всяких взяточников.       Молился чиновник Тан, как все. Просил денег, детей, чтобы один нехороший человек перестал забирать у него все.       Знаете, скольких чиновников я обошел в ту ночь? Всех. И у каждого оставил свой знак. Таких денег, о которых все говорили, ни у кого не было…       Молодежь пыталась сидеть тихо, только кто-то из старых все порывался ударить себя по лицу.       — Нет, вы видели? Видели?       — Дедушка, а он разве не всегда таким был?       — Ты кого дедушкой назвал, щенок? — старик зашипел. — Господин всегда был оплотом разума. Он не…       — Жить хотите? Я вас, к слову, есть не хочу.       — Хорошо-хорошо, господин.       — Прошло десять дней и ночей, я все сидел над бухгалтерскими книгами. Все указывало на чиновников столицы. Те скрывались меньше. Все сходилось на дворце, и, пока я пытался там осмотреться, меня ловили по всему городу.       Меня!       С евнухами было проще. Я добрался до одного, другого, третьего. Пришлось, конечно, таскать их с собой. Вскоре я уже распахивал дверь императорских покоев. Его Величество был таким забавным. Глаза круглые. Бегал, орал, пока я ему под ноги этих не кинул.       Император, конечно, ни сном ни духом.       Три дня после этого мы с ним пили, допрашивали чиновников. Конфисковали столько, что казне хватить должно было на три года. Я нарисовал веточку сливы. Белым по красному. Какие там были стены!       Крестьяне радовались, когда им прислали нового чиновника, а этого вывезли из города в колодках. Со всех окрестных деревень собрались, чтобы на такое чудо посмотреть.       Подслушивавшие демоницы вздыхали: «Какой наш господин великодушный! Мы бы того чиновника съели. У них самый вкусный жирок».       Хуа Чэн замер. Он пытался пробиться сквозь пелену, разорвать противные нити, которые опутали голову, но тщетно. Перед глазами стоял чей-то силуэт. Кто-то до боли знакомый, но он не мог его назвать.       И пытки были бы бесполезны.       От рек вина демоны сомлели. Одни спали, спрятав головы под столиками. Они смирились. Другие пытались держаться. Будь у них сердца, они бы точно выпорхнули из-под ребер от ужаса. Третьи… А что третьи? Юные демоны смотрели на Хуа Чэна преданными глазами. Один все порывался сказать тост, но вина больше не было.       Створки окна хлопнули от порыва ветра, и рядом с Черноводом сел молодой господин в маске цвета небесной лазури.       — У них все в порядке, — тихий голос заставил Хэ Сюаня почувствовать голод в каждой косточке, каждой жилке.       — Хорошо, — маска отлетела в кого-то из демонов. — Что они будут делать?       Демоны старались отвернуться, прятали взгляд. «Живые» позавидовали спящим. Не нужно было читать мысли, чтобы понять: «Да сколько можно-то? Убивать скоро будут?»       — Ой, я не спросил, — Ши Цинсюань тут же прикрыл глупую улыбку веером. Дешевая бумага растрепалась. Каллиграфия могла поспорить с надписями на дверях игорного дома, а пейзаж на другой стороне, если бы его увидел мастер или какой-нибудь знающий в веерах толк, принес бы увидевшему сердечные боли.       — Опять забыл? — Черновод притянул его и прикусил мочку уха. — Или снова пытаешься мне мешать?       От хриплого рыка Цинсюань вздрогнул. Кровь, как бы Хэ Сюань не лизал мочку, каплями стекла по шее и оставила след на белом вороте нижних одежд. Цинсюань подчинился властной руке, которая взяла его за волосы, и придвинулся еще ближе. Теперь в его глазах отражались полные голода глаза Черновода.       Хэ Сюань лизнул его нос, и Цинсюань попытался отодвинуться. Крик замер в горле, так что ни вздохнуть, ни выдохнуть не получалось. Губы заныли, когда Хэ Сюань их прикусил и попытался всосать, будто хотел проглотить.       Цинсюань толкнул Хэ Сюаня в плечо, но в ответ получил лишь укус в шею. Он зашипел, задергался, но сбежать больше не пытался. Острые зубы зацепили и старые следы. Хэ Сюань вылизывал кадык, давил на него языком, заставляя падать все ниже и ниже, пока перед глазами не остался лишь потолок.       — Как он? — потерянный голос Хуа Чэна заставил Цинсюаня вздрогнуть, а Хэ Сюаня — остановить покусывания..       — Его Высочество казался мне грустным.       Пустой винный кувшинчик в худых пальцах превратился в песок.       — Ты даже не можешь сделать его счастливым. На кой черт ты вообще появился?       Голос растворился среди трепета крыльев бабочек.       Цинсюань слышал, как демоны бежали. Со звоном разбивалась посуда. Глухо падали деревянные столики. Они же с треском ломались.       — Чжань-эр, вставай!       — Тащите деда, пока Градоначальник не вернулся!       — Давай через окно!       Демоны бежали, и он видел только полы их одежд. Еще мгновение, и в некогда шумном борделе остались только они.       — Продолжим? — Цинсюань двинул бедрами, тронул укусы и поднес пальцы к губам, чтобы тут же их облизнуть. — Не понимаю, как ты это ешь?       — Точно не против? — Хэ Сюань, уже сползший с укусами до ключиц, снова навис над ним.       — Ты же мой друг, — Цинсюань улыбнулся и обхватил его лицо и привлек к себе, чтобы поцеловать в нос.       Темная волна с шумом обрушилась на них. Ковер растворился, и у Ши Цинсюаня остались только чернота перед глазами, злые объятья и голова, которая закружилась, почувствовав, что падает в бездну.

***

      Цинсюань стукнулся головой о твердые доски пола и попытался потереть ушибленное место.       — Снова роняешь. Что же ты такой неосторож… — он не смог договорить, когда Хэ Сюань придавил его ногой.       Взгляд Цинсюаня скользнул по обнаженной ступне на своем животе и поднялся выше, к распахнутому халату и костлявым бедрам. Он попытался улыбнуться, что-то сказать, но смог лишь пробулькать пару звуков, когда пересекся взглядом с Хэ Сюанем.       Влажные пряди, похожие на водоросли, укрыли лицо, но голодный огонек глаз пробивался сквозь эту завесу и прибивал Цинсюаня к полу.       — Разденешься сам? — от грубого голоса Цинсюаня бросило в жар.       Он дернул подбородком и попытался развязать пояс.       — Медленно, — Хэ Сюань наклонился и провел по одежде кончиками пальцев. Черный выцветал, белый желтел. Ткань расползлась, истлела за мгновения и обнажила светлую кожу со множеством старых следов.       За десять лет шрам на плече не исчез, а как будто стал ярче. Следы укусов же выделялись только легким блеском серебра. Цинсюань изогнул уголки губ. С каждым разом маска на лице становилась все привычней. Он привык улыбаться. Пальцы попытались нашарить веер, но он был за тысячи ли отсюда.       От каждого вдоха грудь поднималась все выше и выше, пока Цинсюань не начал хрипеть. Воздух, казалось, исчезал. Ледяные капли пота стекали по вискам. Подними он голову, они залили бы глаза, превратив мир вокруг в расплывчатое месиво. Вот только шея превратилась в камень.       — Приятно?       — Д-да, — Цинсюань выдохнул почти неслышно. Легкие горели, а мир сжался до одной точки перед глазами. До бледного лица за спутанными прядями.       — Отряхнись, — он убрал ногу и отвернулся, взмахнув рукавом халата.       Цинсюань приподнялся на локтях и перевалился на бок. Кашлянув, он поднялся на колени. Пыль от одежды уже не нужно было стряхивать. Она осыпалась сама, не оставив и следа.       Шпильку из растрепавшегося пучка он вытащил и отбросил. Дерево, упав на дерево, глухо стукнуло, с шорохом прокатилось еще немного и остановилось. Маленький дракончик, вырезанный когда-то нетвердой рукой самого Цинсюаня, уткнулся лицом в стену. Цинсюань же смотрел будто на две тысячи ли и продолжал улыбаться. Волосы укрыли его спину, но не лицо.       — Руки, — Хэ Сюань развернулся.       Цинсюань протянул к нему ладони. Запястья уже, чем стебли лотоса. Тонкая кожа, которая ни дня не знала мозолей меча или лука. Ноготки-лепестки. Хэ Сюань отвесил пощечину, от которой Цинсюань только покачнулся.       — За спину. Я. Столько. Раз. Говорил, — он чеканил каждое слово, и с каждым словом Цинсюань наклонялся все ниже и ниже, а на щеках оставались горячие следы.       — Прости, — Цинсюань шепнул, почти достав подбородком до пола.       Он скрестил запястья за спиной и дернулся всем телом, когда Хэ Сюань дотронулся до них, задев поясницу. Тонкий шелк сковал Цинсюаня надежней железа и колодок.       В следующее мгновение Хэ Сюань поднялся и увлек Цинсюаня за собой, потянув за подбородок. Тот, как марионетка, встал, шатаясь.       Следы на щеках все наливались алым, горели, и Хэ Сюань провел по ним языком. Холодный и влажный язык, как кусочек льда, на мгновение уменьшил боль.       — Сладкий…       — Может, съешь? — губы двигались без звука. Горло сдавило, будто лента была вовсе не на руках. Цинсюань, как рыба, которую стихия в своем безумии выбросила на берег, мог только открывать рот.       Под губами Хэ Сюаня по телу расползался холод. Холод заполнил и рот. Вязкая слюна стекала из уголка рта и капала на ключицу. Цинсюань не мог пошевелиться, не мог и толкнуть языком в ответ, пока Хэ Сюань его пил.       — На колени.       Он прочитал приказ по губам, касающимся его губ, по легкому выдоху в приоткрытый рот и рухнул, зажмурившись, когда доски впились в кожу, тряхнул головой и посмотрел куда-то в сторону Хэ Сюаня.       — Никак не могу понять, почему ты этим так наслаждаешься, — Хэ Сюань прищурился и ногой тронул почти вставший член Цинсюаня. Тело от возбуждения покрылось едва видными красными пятнами, грудь с каждым вдохом поднималась медленней. Зрачки расширились, а головка члена блестела от капель смазки. — Оближи.       Хэ Сюань придвинулся и притянул голову Цинсюаня к бедрам. Тот провел языком по губам, тряхнул головой, пытаясь убрать лезущие в лицо волосы, и прижался щекой к уже твердому члену. Холодная, но возбужденная плоть давила, и он коснулся языком у основания, зацепив легкие кудри на лобке. Язык поднимался все выше и выше. Он коснулся губами головки, почти пытаясь ее поцеловать, и придавил языком рядом с уретрой.       — Просто оближи. Я не просил сосать, — с губ Хэ Сюаня едва не сорвался стон.       Цинсюань вобрал в себя член. Он двигался медленно, каждый сантиметр отдавал холодом. Слюна капала, он попадал и на свой член, все пытаясь растопить лед. Отстранившись, Цинсюань дернул плечом, будто хотел вытереть рот, но лента держала его все также крепко.       Плечи с болью встретили пол. Спина вдавила в доски руки. Он попытался повернуться, но замер под тяжелым взглядом. Когда Хэ Сюань коснулся коленей, развел их и, надавливая, провел пальцами по бедру, сердце забыло, что должно биться, и пропустило удар.       Толчок за толчком Хэ Сюань заставлял его стонать от боли. Резкие движения разбивали его. Все горело, и Цинсюань, прикусив губу, чтобы не кричать, задыхался и дергался. Бедра разбивались на тысячу частей, и он уже не был уверен, что за хлюпанье слышит. Нет ли крови.       Уголки губ так и застыли в улыбке. Он жмурился, пока звуки ввинчивались в голову, от каждого движения скользившую по полу. Ресницы омыла влага.       Еще движение, и Цинсюань не удержался от долгого стона. Он выгнулся, как от молнии. Губа, и так искусанная, лопнула, и соленый вкус крови забил рот.       Жарко. Холодные доски впились в руки, оставили на спине царапины, ладони онемели, но в теле разгоралось что-то другое. Член налился, прижался к напряженному животу.       От задевших член прядей он сжался сильнее. Теперь член Хэ Сюаня в каждом толчке попадал по чувствительной точке, выбивал стон за стоном. Хэ Сюань прикусил ключицу и потянул тонкую кожу. Затем провел языком до кадыка, заставив Цинсюаня задрожать. Губы опустились на кадык, вдавили его в пол.       Цинсюань лежал, как бабочка, которую ученый с заботой поместил в коллекцию, вбив в изящное тело бездушный металл.       После сильного толчка Хэ Сюань вышел, еще не кончив. Он опустился ниже. Зубами сжал один уже твердый сосок, другой сдавил, как тисками, пальцами.       — Сладкий.       Красные метки засосов стали дорожкой. Грудь. Живот. Бедро. Укус. Еще укус. Капли крови, как капли утренней росы, появлялись на извивающемся теле, чтобы исчезнуть от жаркого языка Хэ Сюаня.       Ниже. Еще ниже. Хэ Сюань прикусил сочащуюся головку, облизал ее и выдохнул.       — Самый сладкий.       Цинсюань стонал. Стоны сменились вскриками, и в конце концов он, сорвав голос, мог только хрипеть с каждым выдохом. Хэ Сюань на мгновение отстранился, чтобы войти снова. Толкаясь в измученное тело, он одной рукой сжимал бедро Цинсюаня, а другой размазывал еще не успевшую засохнуть кровь.       Твердые пальцы переместились на плечо Цинсюаня.       — Попробуй сесть на меня, не вынимая.       Хриплый шепот в ушах Цинсюаня превратился в громкий рык, который на миг перекрыл шум тяжело бьющегося сердца.       Он, лишенный опоры, мог лишь растерянно смотреть и с жадностью глотать воздух. Живот распирало, Цинсюань боялся пошевелиться. С каждым движением член тер простату и приносил не море удовольствия, но его весьма болезненные крохи.       Тяжелый удар по бедрам заставил его упасть на Хэ Сюаня. Как будто на кожу опустилось раскаленное железо. В голове Цинсюаня боль и наслаждение перемешались, и тяжелая рука заставила все в голове вспыхнуть.       — Двигайся, — Хэ Сюань выдохнул ему в ухо и потянул губами мочку Язык прошелся по уже засохшей крови, еще не зажившему укусу, и Цинсюань со свистом втянул воздух.       Теперь он сам двигался, насаживался на член Хэ Сюаня. Он запрокинул голову. Волосы щекотали спину, но он этого не замечал. Вместо стонов теперь он мог только хрипеть, а в такой позе каждое движение отзывалось искрами по позвоночнику и приливами жара к члену, который Хэ Сюань сжимал. Его рука то ускорялась, то замирала. И, когда Цинсюань вдруг стал двигаться быстрее, он придавил головку большим пальцем.       Цинсюань с хрипом излился в его ладонь и замер. Хэ Сюань опрокнул его и через несколько толчков кончил внутрь, чтобы тут же отстраниться.       Он перевернул Цинсюаня, развязал веревку, кинул рядом халат и ушел. Каждый шаг звучал как удар колокола.       Онемевшие пальцы с трудом сгибались и разгибались. Они, как непослушные дети, отказывались двигаться, как нужно, и только подергивались. Лента оставила на запястьях вдавленный след. Гладкая кожа покрылась бордовыми бороздками и вмятинами. Цинсюань потер следы щекой. Руки, такие чужие, возвращали чувствительность.       Он лежал на боку, свернулся, как маленькая креветка. Следы от острых зубов-лезвий вспыхивали болью от любого движения, но вспышки за мгновения затухали и забывались. Согнул и разогнул пальцы еще раз. Теперь руки слушались.       Между бедер саднило так, что нельзя было и понять, порвал его Хэ Сюань или нет. С осторожностью он погрузил в себя два пальца. Влаги почти не было, и, когда он поднес пальцы к глазам, то увидел лишь светлые капли спермы.       Как новорожденный олененок, он пытался подняться, но длинные ноги отказывались держать. Накинутый на плечи халат не давал защиты, даже ложной. Тело тряслось. Цинсюань шел, опираясь о стены, повисая на тяжелых дверях, пока не добрался до утопающей в пару комнаты.       В бочке на скользких от воды и водорослей камнях сидел Хэ Сюань. Он погрузился в воду по грудь.       Вода скрыла тело. Лицо скрыл пар.       Цинсюань скинул халат на пороге. Шелк уже давно покрылся пятнышками крови, но на черном они выглядели лишь еще одним отблеском искаженного паром света.       Он продумывал каждый шаг, но все равно поскользнулся. Уже окрепшие пальцы сжали край бочки.       С плеском он погрузился в воду. От резкой боли лицо сморщилось. Еще немного, и он бы заплакал, но вместо этого брызнул в лицо, и пара выступивших слезинок смешалась с горячей водой.       — Сегодня ты быстро ушел, — он положил голову Хэ Сюаню на плечо и обмяк.

***

      — Остудил голову? Я хочу поговорить с тобой вечером. Есть план.       — Зачем тебе мне помогать? У тебя…       — У меня своя головная боль. На закате в чайной.       — ..?       — Чай там хороший, а вина нам на сегодня хватит.

***

      Хэ Сюань стиснул его в объятьях, смял новенькие одежды и отпустил, после махнув рукавом. Цинсюань замер. Он наклонил голову. Каждое движение делало его похожим на марионетку, которой обрезали нити, и теперь деревянная кукла не и двинуться.       — Иди.       — Что же ты стоишь?       — Не боишься, что я не захочу тебя отпустить?       — Правда?       По щеке Цинсюаня текла прозрачная соленая капля. Она прочерчивала по вновь ставшей белой коже след. След, который не делил все на до и после, но вел… Слеза стекла по щеке и упала на грудь. Шелк над сердцем пропитался солью.       Ветер подхватил его и унес за горизонт.       Хэ Сюань коснулся лишь краешка его одежд. Пальцы еще пытались что-то ухватить, но перед ним было пусто. Лишь перед глазами стояла улыбка и прищуренные глаза.       Веер за пазухой сквозь слои ткани впивался в тело. Он бы тоже хотел улететь вот так.