Праздный Дракон и юноша-цветок

      Солнце утопало среди облаков и подкрашивало их пурпуром и киноварью. Бамбук за оградой шелестел. Ветер ещё дул теплом и качал его длинные тонкие листья. Журавли перекликались жалобными голосами. Цветы прятались, но их запах оставался в воздухе, пусть медовую тяжесть и разбавила влажная свежесть вечера.       Как будто только что закончился дождь, но Небеса не знали земных бедствий.       Се Лянь всмотрелся в ещё различимый солнечный диск. Большое божество прикрылось белым нежным пухом, оставив на виду только корону. На другой стороне неба уже поблескивали драгоценные звёзды. Солнце должно было уйти за горы и пустыни, чтобы там, высоко — высоко, две драгоценности превратились в россыпь.       Сань Лан лежал, и последние лучи касались бледной кожи, перебирали спутанные пряди, игриво притрагивалась к ресницам. В вечере разливались темнота и тишина. Солнце убегало, и Се Лянь протянул к нему руку. Последний лучик поцеловал ладонь и исчез. Пальцы встретили лишь теплый воздух.       Маленькая искорка, Пламя-на-ладони, затопила дом мягким светом. Се Лянь подошёл к постели и опустился на колени. Огонёк завис в воздухе над его головой. Он отвернул угол одеяла и вытянул из-под него руку Сань Лана.       Под потрескавшимися губами тонкая кожа казалась обманчиво шелковистой. Костяшки выступали над тыльной стороной ладони, как острые шипы. Ссадины на них затянулись, и напоминанием остались только присохшие корочки, которые от лёгкого дыхания Се Ляня отпали. Он потерся о холодную ладонь щекой. Не лёд, но капли осеннего дождя, от которого даже доули не могла бы защитить. Се Лянь поежился. По позвоночнику прошлась волна гневного жара. На том конце нити Хуа Чэн страдал.       Огонёк потух, и Се Лянь снял одежды, оставшись лишь в нижних штанах. Он вытянул шпильку и повел плечами: волосы рассыпались и щекотали кожу. Жое выскользнула из-под кровати и обвилась вокруг них, собрав послушные пряди.       — Спасибо, — Се Лянь погладил пальцем ленту и скользнул под одеяло.       Он прижался к Сань Лану, забыв про полуденный жар. Сердце болело от непонимания и беспокойства, руки готовы были дрожать. Се Лянь уткнулся носом в изящное плечо. Оно все больше напоминало тонкий фарфор. Он вздохнул, и нос заполнил запах нежных цветов, подобный тому, что затопил этим вечером сад. Тонкий запах крови оставался лёгкой остринкой на языке и щекотал нос. Если бы его спросили, почему этот запах стал родным, Се Лянь бы замялся, потерял переносицу и широко улыбнулся, так что любые ответы стали бы бесполезными.       Они делили постель бессчётное число раз. Се Лянь не мог забыть их все. И первый раз — на соломенной постели, и сотый и тысячный — на алых шелках, так напоминавших свадебные. Он засыпал на коленях Хуа Чэна, когда по делам их заносило в леса, а возвращаться никто не хотел. Он засыпал, когда Хуа Чэн использовал его руку в качестве подушки, когда они прятались от песчаных бурь и работы.       Судьба редко разделяла их, но и тогда Се Лянь чувствовал тепло, которое разливалось от пальца, на который Хуа Чэн повязал красную нить. Тепло заполняло всё тело, и он оказывался в нежных объятьях, даже если Хуа Чэна рядом не было.       Сейчас же они лежали рядом, и Се Лянь обвил его руку своими и переплёл пальцы.       Хуа Чэн на том конце нити всё также заполнял их связь внутренней болью, и Се Лянь попробовал до него дотянуться. По красной нити потекло тепло. Он срывался, вздрагивал от не своей боли, но продолжал, пока не коснулся его на той стороне.       — Ш-ш-ш… Всё хорошо. Я не исчезну.       Он баюкал Хуа Чэна и нежно сжимал руку Сань Лана, пока сам не провалился в сон, беспокойный и прерывистый.       В голове проносились воспоминания о первых ночах. Хуа Чэн не дышал, его грудь была тиха, пульса на запястье не было, а тело оставалось холодным даже после игр феникса и жар-птицы. В те дни Се Лянь часто просыпался, а сердце успевало пропустить не один удар. Он долго привыкал к неподвижному телу рядом или к себе в его холодных и тяжёлых объятьях.       Он просыпался и не слышал ни дыхания, ни биения сердца. И Хуа Чэн просыпался, ухмылялся и втягивал Се Ляня в долгий поцелуй, так что бессмертное божество начинало задыхаться и вырываться из кольца ледяных рук.       — Ваше Высочество, видишь, я живой. Я никуда не исчезну.       — Сань Лан…       В эту ночь Се Ляню снились бабочки. Они облепили двух юношей, которые сражались. От ударов бабочки разлетались и на мгновения открывали их лица и обнаженные тела. На серебристых крыльях оставались капли крови, и бабочки падали и растворялись, а на их место приходили новые.       Кровь на серебре была почти черной. Крылья бабочек хлопали тихо, но звуки от тысяч крыльев сливались в один.       Двое дрались. Кровь, стекая с их обнаженных тел, собралась в небольшое озеро. От каждого шага по нему расходились волны, а каждый толчок порождал всплеск. Бабочки путались в их волосах. Они, как серебряные капельки или мелкий речной жемчуг, сверкали в угольно-кровавой черноте влажных волос.       Хуа Чэн был без повязки на глазу. Из пустой глазницы капала кровь. Он, казалось, плакал. Серебряные подвески, наручи остались на коже сверкающими узорами.       Красная нить обвилась вокруг Сань Лана. Искусанные губы безмолвно шептали. Кричали.       Се Лянь бежал к ним, но не мог приблизиться и на чжан. Чем ближе он пытался подойти, тем дальше оказывался, а двое становились все больше. Сначала он видел их точками на горизонте, потом они заняли весь мир, но ближе так и не стали.       Кровь заливала всё. Се Лянь тонул в ней, но ещё пытался идти вперёд. Белые одежды потяжелели. Красный змеей полз вверх по тонким нитям, пропитывал изношенную, но чистую ткань, пока не накрыл его с головой.       — А-ах, — Се Лянь дёргался и проснулся окончательно.       — Все хорошо? — Сань Лан прикоснулся к его лицу и пальцем собрал выступившие слезы, чтобы в следующее мгновение слизнуть их.       — Чт… что ты делаешь? — Се Лянь попытался отшатнуться, но вырваться из объятий худых рук не смог.       — Гэгэ, тебе грустно? — Сань Лан приблизился к его лицу и заглянул в глаза. Дыхание от его слов касалось щеки Се Ляня и заставляло угольки внутреннего жара вспыхнуть вновь.       — Все хорошо.       — Раз гэгэ так говорит, пусть, — Сань Лан положил голову ему на плечо, зарылся носом в спутавшиеся с Жое за ночь волосы и сжал. Крепко.       — Сань Лан, с тобой все в порядке? — Се Лянь, не пытаясь больше выпутаться, начал ощупывать его. Руки шарили по рукам, кончики пальцев дотрагивались до спины и отдергивались. Он чувствовал, как потоки энергии становились ровнее.       Своим животом он чувствовал другой живот. Один сосок попадал по другому, пока в голове мысли рассыпались мелкими искрами. И кое-что набухало и начинало упираться в промежность.       — Гэгэ, все хорошо. Почему ты так покраснел? Гэгэ, хочешь, я протру тебя холодной водой? — он нашёптывал все эти слова Се Ляню на ухо, щекотал его шею осторожным дыханием и накручивал темную прядь у виска на палец, чтобы потом потянуть ее вниз.       Се Лянь рухнул на кровать, поддавшись томному голосу своего личного демона. Он приоткрыл рот, чуть облизнул губы и распахнул глаза. Сань Лан провел языком по шее, оставив влажный след. Лёгкими поцелуями он отмечал ямочку между ключицами, кадык, подбородок, выцеловывал дорожку. Добрался до губ, чтобы вылизывать их, проникать языком между зубами и до щекотки тереть нёбо.       Се Лянь языком ловил язык, придавливал им губы Сань Лана, проводил по острым зубам.       Когда Сань Лан на мгновение отстранился, чтобы убрать с лица мешающие пряди, их связала ниточка слюны.       — Гэгэ, ты прекрасен.       Волосы, которые вечером ещё были влажными, спутались и теперь разметались по подушке в беспорядке. Жое выскользнула и скользнула под кровать. Глаза потемнели, брови напряженно сошлись на переносице. Щеки окрасились багрянцем смущения. Лепестки губ от долгого поцелуя налились, и кончиком языка он все трогал и без того влажную верхнюю губу, заливая ее слюной ещё больше. Жилка на шее подрагивала вслед за бешеным биением сердца.       — Я… хочу сделать тебе… приятно, — Се Лянь пытался отдышаться, но грудь все вздымались и вздымались, а горящие лёгкие никак не собирались остывать.       Он поднялся на локтях. Сань Лан возвышался над ним. Он поднялся на локтях. Сань Лан всё ещё был сверху. Миг, и тела соприкоснулись.       — Можно?       Сань Лан замер, невидящим взглядом посмотрел на Се Ляня и обмяк, придавив его. Голова упала Се Ляню на плечо, и он переложил ее на подушку, выскользнул из-под тела и лег рядом, откинулся на подушки. Нить давала понять, что все хорошо. Сань Лан просто заснул, а Хуа Чэн наконец успокоился.       Вот только нефрит в штанах был твердым. Как нефрит.       Завязки на штанах поддавались с трудом. Простые узлы, которые он не стремился затягивать, превратились в клубки сплетающихся змей. Стоило потянуть за одну ленту, как другая тут же делала узел туже. Все же завязки сдались.       Се Лянь уткнулся носом в плечо Сань Лана. Его запах будоражил, заставлял покрываться мурашками и хотеть ещё больше. Пальцы огладили член, и Се Лянь толкнулся бедрами в ладонь, запачкав ее смазкой.       К крови и цветам добавился пряный запах. Всхлипывая, он вдыхал эту симфонию и продолжал дергать бедрами. Скользкий от смазки член елозил по ладоням, пальцы ласкали ствол, но до головки не добирались. Случайные касания отдавались искрами в пояснице. За каждым толчком следовал стон, губы ныли от грубых касаний зубов.       Он сжал член и несколько раз двинул рукой. Спина выгнулась, а в уголке рта показалась капелька крови от лопнувшей губы. Сперма белыми капельками-жемчужинками забрызгала ладонь, руку Сань Лана, матрас.       В голове Се Ляня оставалась только пустота. Он лежал без движения и следил за тем, как трепетали длинные ресницы Сань Лана. На том конце нити вновь нарастало напряжение.       Так они и лежали до утра. Сперма стянула кожу. Се Лянь дремал, выплывал из дремы и тер ладонь. В теплом воздухе он забыл про одеяло и так и остался обнаженным.       Когда солнце вышло из-за горизонта, Се Лянь, стоя на добротно сколоченных досках террасы, вылил на себя ведро ледяной воды, пытаясь забыть ночное помрачение. Каждая капля на теле казалась живой, пока стекала по телу, по волосам. Капли щекотали кожу, вырисовывали на ней странные узоры, заставляли верх живота подрагивать.       — Я, кажется, опять не вовремя.       — Ох! — сдавленно воскликнул Се Лянь и попытался прикрыть тело распущенными волосами.       — Ваше Высочество, я не смотрю, — Му Цин закатил глаза.       — Подожди меня в саду.       Как будто это все уже было, и день повторялся. Не прошло и суток, как они вернулись на Небеса. И что-то подсказывало Се Ляню, что все дни здесь будут такими. Одинаковыми.       Сань Лан не сможет проснуться, а он так и будет несдержанно трогать себя, кончать и каждую ночь просыпаться от кошмаров и не находить утешения.       Он запрет себя в тюрьме, клетке, пока Хуа Чэн будет буйствовать.       Се Лянь повел плечами и расправил собравшуюся в складки накидку.       Два пальца легли на висок.       — Линвэнь, есть что-нибудь интересное?

***

      Му Цина в саду уже не было. Юный служка подбежал к Се Ляню, поклонился и на вытянутых руках передал свиток. Он невразумительно пищал и все пытался вежливо прикрыть заалевшие щеки рукавом. Но затканная парча не смогла ничего скрыть.       Свиток оттянул руку. Се Лянь улыбнулся служке и отпустил его. Он развернулся и пошел к дому, уставившись на письмена.       Жители нескольких деревень жаловались на неизвестное чудище, которое засело в соседнем с ними лесу.       «Гляжу, моль выше меня ростом летит. И крылами так хлоп-хлоп. И исчезает».       «Боже мой, помоги! Третьего дня хворост с дедом собирали, еле от паутины отбились».       «Алань в лесу ленту потеряла, а вчера и сама пропала».       — Гэгэ, все хорошо?       Се Лянь впечатался лицом в свиток и, как оказалось, в грудь Сань Лана. Он поднял глаза.       Сань Лан ухмылялся. Лишь темные следы под глазами, как два росчерка туши, говорили, что что-то было не так. Черное одеяние обтянуло его тело, пояс из тонкой талии сделал талию, которой позавидовали бы небожительницы. Худая фигура поглощала свет, и лишь краем глаза можно было заметить красное сияние.       — Так непривычно, — Се Лянь освободил одну руку и растрепал волосок к волоску уложенные волосы.       — А так? — черная ткань, как нагревающийся кусок железа, начала краснеть. Нижние одежды побелели, а по воротникам пошла серебряная вязь из порхающих бабочек.       — Сань Лан, не нужно.       Сань Лан побледнел, а и без того острый нос заострился еще больше. Он пошатнулся и остался стоять, только потому что Се Лянь отбросил свиток и обнял его.       — Не нужно.       — Гэгэ, ты же рад?       Се Лянь промолчал. Он всмотрелся в лицо, которое за годы, которые они провели вместе, стало родным. Пальцы скользнули по щеке, провели по темному следу под нижним веком, огладили нос, придавили губы.       — Ты сможешь спуститься со мной? Или останешься здесь?       — Я тебя никогда не оставлю.       Сань Лан ответил на объятия, но Се Лянь не мог не заметить дрожь усталого тела.       — Отдохни пока, а я со всем разберусь.       — Гэгэ, мне нужно с ним встретиться, — чуть хриплый голос шептал на ухо.       — Х-хорошо.       К полудню сад купался в волнах жара. Природа увяла. От тепла, достойного адских котлов, лепестки опадали, и теперь все дорожки были укрыты не песком и камнем, а белым шелком цветов. Се Лянь вымел террасу и отставил метлу. Краешком рукава он утер пот, посмотрел на небо, которое не прикрывало ни единое облако, и зашел в дом.       Над чаем вился серебристый дымок. Сань Лан дремал рядом со столиком, как котенок, свернувшись на циновках. Се Лянь наклонился и поцеловал его лоб.       — Нам пора.       Сань Лан падал с Небес на руках у Се Ляня.