Думать надо тихо

Ледяной взгляд бегло пробежался по лицу пациента, отмечая мешки под глазами, слабое подрагивание правого нижнего века и бледность кожных покровов. Мужчина около сорока лет беспокойно ëрзал на стуле, в очередной раз с неким страхом осматривая кабинет психиатра. Лукас Аддерли без особого желания повторил заданный минутой ранее вопрос: — Что вас беспокоит, мистер Браун? — резкий, пропитанный железом голос заставил мужчину содрогнуться от страха перед доктором. Он не видел угрозы в лице Лукаса, но чувствовал её в каждом движении, в тональности голоса, в этом холодном безразличном взгляде. Свобода слова и выбора мгновенно потеряла своё значение. — Это… — неуверенно начал пациент, опустив глаза, — он ни на секунду не покидает меня, комментирует каждое действие, следит за каждым словом и словно контролирует меня, заставляет делать то, что я не хочу, думать о том, о чем я… — Медсестра утверждала, что ваше состояние усугубилось, — Лукас перебил его, считая, что нет особого смысла слушать те жалобы, которые Браун повторял из раза в раз. — Может, появилось то, чего ранее вы не испытывали, сталкиваясь с галлюцинациями? — мужчина потупил взгляд, нервно перебирая пальцы. Доктор не сомневался в том, что пациент и сейчас видит и слышит своего воображаемого друга. Он мысленно отметил, что стоит повысить дозы нейролептиков после ознакомления с результатом анализа крови мистера Брауна. — Он… он меняет меня, — Браун внезапно поднял взгляд на доктора Аддерли. В его зрачках блеснул лихорадочный блик, отливающий безумием. — Я становлюсь другим человеком. Словно… словно он подменяет черты моего характера, я словно… словно растворяюсь в нём… словно он заменяет меня… — То есть ваш достопочтенный Адам, — с нескрываемой предвзятостью проговорил Лукас, подглядев в истории болезни имя с трудом подавляемой галлюцинации, — начинает превалировать над вашей личностью. — Да, да, именно так, — убеждено закивал мужчина, поддавшись вперёд. Страх перед психиатром растворился, рассудок оголился, подобно проводам, бил током его тело и разум, доводя до лихорадочной дрожи. Ему показалось, что доктору стало действительно важно, что с ним происходит. Но доктор лишь тяжело вздохнул, чувствуя сильную усталость и скуку. Поступая на факультет психиатрии, он был убеждён, что ему будет интересно общаться с больными, анализировать их состояние и корректировать его. Однако со временем он осознал, насколько эта профессия неблагодарная и бессмысленная. Ему казалось, что пациенты даже не стараются излечиться. Они метафорично уселись на его шею, свесив ножки, не предпринимая никаких действий на пути к своему излечению. Они ютились в деструктивной зоне комфорта, подкармливая галлюцинации, навязчивые мысли и крайние состояния действиями, не желая слышать ни Лукаса, ни психотерапевтов, ни клинических психологов, словно их слова были пустым звоном. И это крайне раздражало и утомляло, несмотря на изучение этого феномена в молодости. Ведь сколько таблеток в их организм не засунуть, сколько их не держи в диспансерах, ничего не измениться. В этом деле нужна помощь изнутри, поддержка той личности, за которую психиатр изо дня в день в поте лица сражался. — Я вас услышал, — заключил Аддерли, быстрым почерком выписывая на белом листке новое лекарство, способное помочь в этом деле, и отмечая его знаком вопроса. Позже стоит подумать над тем, чтобы пустить его в ход лечения Брауна. — Но попробуйте ещё раз услышать меня, — он в ожидании посмотрел на пациента, внимая его сознанию. Мужчина с желанием активно закивал, ожидая услышать слова поддержки, понимания и сострадания. Он несколько забыл о том, в чьём именно кабинете он сидит. — Адама не существует. Он ни что иное как плод вашего воображения. Обычная галлюцинация, не способная заменить вас, человека, зрелого и материального. Понимаете? — Браун сдавленно рассмеялся, чувствуя, как горечь распространяется по всему организму, осушая океаны надежды. Его не слышат, его не понимают. Но правда в том, что Лукас знал, что именно хотел услышать пациент. И правда в том, что он не горел желанием кидать ему резиновые кости, тем самым удовлетворяя низменные эмоциональные потребности. Браун обязан спасти себя, он обязан поддерживать силу внутреннего стержня. Иначе он не сможет помочь, иначе ничего не выйдет. — Мистер Браун? Вы меня слышите? — Да, мистер Аддерли, — мужчина беспокойно топал ногой, желая как можно скорее покинуть этот кабинет. — Вы понимаете? — Да, мистер Аддерли, я понимаю… — Я не смогу вам помочь, если вы продолжите подчиняться Адаму, — Лукас даже не старался скрыть нотки раздражения в своём голосе. Пассивная агрессия спустя шесть лет обитания в этой клинике стала частью его имиджа. Бывали даже моменты, когда пациенты, не замечая привычной ауры вокруг психиатра, начинали сомневаться в его реальности. Да и он сам уже долгое время не мог сдерживать своё негодование насчёт всего происходящего, причём это касается не только работы и её специфики. — Я понимаю, мистер Аддерли, правда, но я не могу иначе, понимаете? Не могу, — Лукас закатил глаза, мысленно отвечая на риторический вопрос: «Нет, Браун, я не понимаю, как можно подчиняться тупой галлюцинации. Я не понимаю, как можно вообще верить в то, что, очевидно, нереально. Да, блять, Браун, я не псих и я не понимаю, какого хера ты решил, что какая-то сущность в виде гномика имеет возможность заменить, подчинить и сломить тебя, живого человека. Всё это просто дикий бред. Ты же сам понимаешь, что это бред, что это галлюцинация. Так какого черта ты несёшь?!». Но он решил оставить эту тираду для самоанализа перед зеркалом. Разумеется, только после того, как он поговорит с дочерью и её молодым человеком. — Я понимаю, мистер Браун, — солгал Лукас, сложив ладони на столе в замок. — Но вы должны постараться. Я верю, что при должном желании и усердии у вас получится ослабить влияние Адама изнутри. Вы должны ещё раз попытаться. Хорошо? — Браун неуверенно кивнул, соглашаясь с изречением доктора. — Отлично. Миссис Литтл проводит вас до палаты, — медсестра неспешно подошла к мужчине, с привычным осуждением взглянув на Лукаса. — До встречи, мистер Браун. Миссис Литтл увела за собой пациента, неслышно закрыв за собой дверь. Аддерли с громким вздохом откинулся на спинку своего стула, с более живым интересом рассматривая потолок. Ему 38 лет. Более десяти лет стажа. И помимо безмерной усталости он не чувствует ровным счётом ничего. Впрочем, он сам в этом виноват, ведь именно он забрал у других врачей право заниматься самыми сложными случаями. У него был талант, хоть и не было необходимой эмпатии, потому родственники тяжело больных людей предпочитали обращаться именно к нему. И по правде говоря, он не был плохим врачом, как многим изначально казалось. Он весьма точно и быстро подбирал самую эффективную схему медикаментозного лечения, умел вывести человека из зоны комфорта и деструктива, тем самым провоцируя прячущуюся в нём личность, знал, что делать даже в самых отчаянных ситуациях. Но кое-что так и не изменилось, даже после того, как он вернулся из частной больницы в государственную. Он никак не мог понять, почему его пациенты видят в галлюцинациях что-то большее, чем сбой в психике? Он знал симптомы шизофрении и прочих расстройств наизусть, знал особенности восприятия ментально больных людей, но понимания от этого больше не становилось. Почему? Если ты видишь то, чего никто другой не видит, если ты слышишь то, что никто другой не слышит, то совершенно очевидно, что этого не существует и вся проблема кроется исключительно в рассудке. В сознательном состоянии или нет — человек должен чувствовать это, если не осознавать. С другой стороны, Лукас понимал, почему он не может этого принять. Причина весьма проста: он считал свою психику железобетонной, неспособной прогнуться ни при каких обстоятельствах, несмотря на наличие некоторых не совсем благоприятных симптомов. Он даже представить не мог, какого это — потерять самокритику и связь с внешним миром, ведь он всегда знал, что всё, что его окружает — существует, что он сам, очевидно, существует. У него никогда не проскальзывало сомнений, он никогда не страдал от смятения и никогда даже не задумывался о том, что галлюцинация может быть истиной. Для пациента — может быть, но только не для здоровых окружающих. Он плавным движением снял с лица элегантные очки в круглой оправе и круговыми движениями помассировал глазные яблоки, провожая усталость и разбитость. Но Лукас довольно-таки быстро пришёл в себя, стоило Алисе посредством СМС пожелать ему удачной дороги и сообщить о своём ожидании. Аддерли по привычке натянуто улыбнулся, ненароком вспоминая о том, что дочь этим вечером желала объявить ему некую важную новость. Конечно, он уже самостоятельно догадался, что именно она хочет рассказать, благодаря некоторым уликам, наблюдениям и реакции её молодого человека, Ноя. Посему он даже не знал, каким образом сымитировать удивление и радость. Не то что бы он не был рад скорому пополнению в семье, он просто беспокоился о том, что не сможет быть рядом с ними из-за плотного графика и перманентной усталости. Может, стоит в ближайшем будущем подать в отставку, вернуться в коммерческие диспансеры и немного успокоиться? Может, уже наступил тот момент, когда ему придется покинуть свой пост? Миссис Литтл постучалась в дверь, привлекая внимание психиатра и тут же проникая внутрь помещения. Лукас поднял на женщину холодный взгляд, безмолвно спрашивая о причине её появления. — Я понимаю, насколько вам тяжело бывает с нашими пациентами, но вы можете хотя бы сделать вид, что вам не все равно? — Аддерли повёл бровями и пожал плечами. — Есть разница? — медсестра, нахмурив брови, скрестила на груди руки. — Они чувствуют ваше отношение к ним, мистер Аддерли, — разумно заметила Литтл, — Вы как никто другой должны понимать, что они чувствуют, — Лукас поднял руку, останавливая тираду женщины и тихо, максимально спокойно ответил на замечания медсестры: — Миссис Литтл, в мои обязанности не входит психотерапия. Я оцениваю состояние пациента, рассматриваю текущее лечение и вношу те коррективы, которые, на мой профессиональный взгляд, необходимы. Мне казалось, что вы более-менее компетентны в этом вопросе. Или я не прав? — миссис Литтл сглотнула тяжёлый и колючий ком в горле и неохотно покачала головой. — Не пытайтесь оценить своими знаниями мою квалификацию, — женщина опустила глаза и собралась уже покинуть кабинет мистера Аддерли, но тот властно остановил её, окликнув. — Миссис Литтл, принесите мне кофе, будьте так добры. Женщина поджала губы, посмотрела на носки своих туфель и тихо закрыла за собой дверь. Лукас знал, как усмирить непокорных и явно наглых людей, смеющих делать ему замечания. В конце концов, он заработал достаточно приличную репутацию для того, чтобы никто не сомневался в его работоспособности. Демонстративно, в большей части для самого себя, он поднял историю болезни пациента Брауна, в шестой раз перечитывая напечатанные им же самим симптомы заболевания подопечного. Ничего особого. Ничего такого, чтобы он никогда не лечил и не слышал от своих пациентов. Зрительные и слуховые галлюцинации, бред, самоповреждения, полная недееспособность — сколько раз он корректировал или излечивал эти проблемы? Лукас даже представить не мог. Но он невольно попытался по описанию мистера Брауна представить внешность Адама. Чёрные короткие волосы, яркие зелёные глаза, многочисленные паутины морщин на лице и худощавом теле, высокий, почти истеричный голос, неспособный членораздельно произносить слова. Любопытное, однако, явление. Разумеется, он уже сталкивался с галлюцинациями, имеющими человеческий облик, однако именно они всегда вызывали в нём искреннее непонимание. Он мог ещё как-то представить галлюцинации в виде неких животных, жидкостей, искаженных фантасмагоричных явлений и прочего подобного. Но человек? Причём осязаемый для пациента? Совершенно неожиданно для самого Лукаса в его голове возник вопрос, который доныне никогда не посещал мрачное сознание: — А существует ли истина в последней инстанции? Если правда у каждого своя, выходит, правды и вовсе нет, — он невольно задумался о чувствах Брауна, попытавшись представить: какого это видеть и слышать того, кого никто не может увидеть и услышать. Рука самовольно выводила карандашом в блокноте предполагаемые черты лица проекции больного разума пациента. — Если каждый воспринимает реальность, следуя из своих чувств, эмоций, опыта, неких представлений, стереотипов, шаблонов и образов… и не стоит забывать об упрощении, то… можно ли вообще быть уверенным в том, что та реальность, которое каждое утро предстаёт перед нами, единственно верная? — спросил Аддерли у наброска. Но услышав в ответ лишь жужжание потолочных ламп, он с раздражением вырвал из блокнота лист, скомкал его и выкинул в мусорное ведро. — Нет, реальность одна и никакой другой не существует. Иначе не существовало бы никаких диспансеров, врачей да и в принципе в медицине не было бы такой ниши как психиатрия… реальность можно воспринимать как угодно, но подобные погрешности представляют угрозу как для её носителя, так и для окружающих людей, — промолвил он тихо, однако, заметив в этом утверждении нотки неуверенности, добавил более твёрдо: — И если кто-то по тем или иным причинам становится еретиком, то его ожидает моя терапия, — самодовольно ухмыльнувшись, он снова откинулся на спинку стула, нервно сжимая суставы пальцев. Миссис Литтл постучала в дверь, запуская в кабинет следующего пациента, и робко подошла к столу специалиста, поставив на него горячий напиток. Лукас расправил плечи, сложил ладони в крепкий замок, установил с больным зрительный контакт и вернулся из запутанной противоречивой вереницы мыслей в прямолинейную реальность, в которой нет и не может быть никаких погрешностей.

***

— Привет, пап, — Алиса нежно обвила руками шею отца, слабо прижимаясь к напряжённому телу. Лукас довольно медленно выпускал раздражение, пытаясь натянуть на лицо безмятежное выражение. — Привет, — весьма натянутая улыбка немного разрядила обстановку. Девушка не обладала даром экстрасенса и не могла похвастаться развитой эмпатией, чтобы разглядеть в привычной улыбке усталость, а в тусклых серых глазах — затяжной упадок духа. Лукас это прекрасно понимал и не просил чего-то большего. Несмотря на весомый багаж знаний, он считал, что любые жалобы на ментальное состояние, не переступающие грань патологии, являются типичным проявлением слабости. Он не нуждался в поддержке. Наверное, нет. — Как дела? — Хорошо, — лукаво произнесла дочь, радостно улыбаясь. — Какао уже остыл, — Аддерли признательно склонил голову. Он не особо жаловал горячие напитки, неприятно обжигают. Снимая ботинки, он заметил на коврике ещё одну пару кроссовок. — Ной в гостях? — Алиса кивнула, в нетерпении перекатываясь с носков на пятки. — Отлично, давно его не видел. Девушка стянула с плеч отца чёрное изношенное пальто и повесила его на крючок, поспешно скрываясь на кухне. Лукас недвусмысленно хмыкнул, протëр руки антибактериальным гелем, стоявшим на комоде возле выхода, и проследовал за дочерью. Алиса сидела рядом со своим молодым человеком, ослепительно улыбаясь, очевидно, прокручивая в голове давно заученный текст радостного объявления. Но, к сожалению, Лукас не мог разделить счастье дочери. Дефицит внутренних ресурсов злорадно посмеивался над неуклюжими попытками мужчины выдавливать из себя хоть какие-то эмоции. Лукас пожал руку Ноя, сел напротив будущих молодожёнов, в ожидании рассматривая их лица. — Давай, рассказывай, — Алиса ожидаемо разверглась речью. — Пап, насколько ты знаешь, мы с Ноем уже очень долго вместе, пять лет где-то, да? — она для уверенность взглянула на молчаливого парня. Тот с мечтательной романтичной улыбкой кивнул, с заметным трудом отрывая от лица возлюбленной глаза. — Вот, поэтому, мы, конечно, долго думали… мы решили завести ребёнка. Квартирку уже приглядели, средства накопили, работу ещё не потеряли. Диплом я напишу и защищу, не беспокойся, если что, с этим все нормально. В общем, что-то я затянула, — она неловко посмеялась. — Короче, пап, ты станешь дедушкой! — она всё-таки решила не тянуть резину. Лукас постарался над своей мимикой и с успехом изобразил удивление. — Уже известно, кто будет? — он отпил свой напиток, радуясь лишь тому, что хотя бы Ной старался соблюдать спокойствие. В этом театре одного актёра Лукас зачастую чувствовал себя одиноким, потому, видя как Ной старается казаться надёжным и зрелым в глазах отца своей девушки, он с облегчением выдыхал. Хотя было очевидно, что сейчас ему было сложно хранить мирное молчание. — Пока ещё нет, через месяц, думаю, узнаем. — Предполагаемые имена? — Алиса с каждой секундой сияла все ярче и ярче. — Если девочка, то будет Райли, — Ной подал голос и расплылся в сентиментальной улыбке. — А если мальчик — Джексон, — произнесла Алиса. — Бедный парень, будет жить с самым популярным именем в стране, — справедливо заметил Лукас, нахмурившись в смятении. Но младшая Аддерли лишь рассмеялась. — Свадьба? — Свадьба, — кивнул Ной, уже не скрывая щенячьей бесконечной радости. Разговоры заполнили небольшую кухню, распространяясь на всю квартиру. Молодожёны непоследовательно, но эмоционально и красочно рассказывали Лукасу о своих планах, чаяниях, надеждах. Они даже не задумывались о возможных трудностях, связанных с жилплощадью, работой, взаимоотношениях, ребёнком, в конце концов. Но Лукас не спешил огорчать их раньше времени. Зачем возвращать влюблённых в серую реальность, пока в них бурлят счастье и оптимизм? К тому же, он был убеждён в том, что будущие родители должны самостоятельно познать все тяготы жизни, приобретая тот опыт, который им необходим. Он в принципе не имел тяги к чтению нотаций, за что Алиса его не единожды благодарила в детстве. Укрыв заснувших на диване возлюбленных теплым одеялом, он тихо закрыл дверь в гостиную и вышел на балкон, доставая из заначки за горшком с цветами тонкую сигарету. Терпкий дым опалил лёгкие, но он лишь усмехнулся этим ощущениям. Размышления сменяли текущие мысли, наслаиваясь друг на друга, вынуждая разум точно так же, как и лёгкие, стонать от боли. Он вспомнил свою жену. Свою любимую и милую жену. Ту женщину, которая смогла за каких-то пять лет сделать его жизнь счастливее и при этом несчастнее. Но сейчас нет смысла вспоминать о минувших событиях. Он пытался устремить свой взгляд в будущее и увидеть хотя бы крохотный лучик надежды. Мир медленно, но верно покрывался тонким слоем смога, что уверенно впитывал яркие краски, оставляя после себя липкий смолистый след. Лукас затянулся, помотал головой и порывисто выдохнул ядовитые химикаты в воздух, насыщая смог. Рассудок устало волочился по просторам черепной коробки, без энтузиазма оценивая волнующие Лукаса темы. Мужчина поднял взгляд на небо. Затяжка. Медленный выдох. Медленный вдох. А рассудок продолжал сохнуть от перманентной усталости, покрывая сознание горьким смогом. Лукас опустил глаза. Таблетки от бессонницы давно перестали помогать. Тревожность нарастала. Истощение не покидало ни на минуту. Ему 38 лет. И он уже безмерно устал. Не столько от работы, сколько от жизни в целом. И эта усталость казалась сейчас безграничной. Он начал сомневаться в том, что отставка способна хоть немного сгладить углы, ведь работа не была его основной головной болью. Больше всего его огорчало, пожалуй, разочарование в каждом из аспектов жизни. И он не мог его сгладить или потушить, оно прожигало душу, лишало покоя и мало-мальского смысла. И, к его сожалению, оно уже давно испепелило его эмпатию и дружелюбие, что периодически действительно мешало и в работе, и в общении с родными и близкими. И что же дальше — за чертой четвёртого десятка? Он отрицал наличие у себя дефектов психики, но прекрасно понимал, что дальше так продолжаться не может. Симптомов депрессии у себя он не наблюдал, симптомов тревожных расстройств — тоже. Но он чувствовал, как некоторые паразитарные суицидальные мысли просачиваются сквозь его кожу, распространяясь по всему организму через кровь. Лукас, сам не осознавая свои действия, оперся локтями о перила балкона, заглядывая в пугающую высоту. Пепел, разлетаясь, падал вниз, кружась в воздухе, подобно первым снежинкам. Но он не чувствовал страха, лишь непонятное благоговение перед лицом добродушной смерти. — Сделай это, — Лукас отшатнулся от перил, словно его облили жидким металлом. Чей-то голос, низкий, властный, абсолютно бескомпромиссный продолжал звенеть в ушах, эхом отдавался в разуме. Оглянувшись, он никого не увидел. Но на периферии зрения что-то мелькало. Некая тень, блеклое, размытое рассудком пятно. Однако стоило ему повернуть голову — оно тут же исчезало, оставаясь на той же периферии. — Что за хрень? — тихо выдохнул Лукас, сжимая ладонью ткань тонкой кофты, чувствуя, как бешено бьется сердце от ужаса. Судорожно сделав очередную затяжку, он провёл ладонью по лицу, пытаясь вспомнить, сколько часов он спал за текущую неделю. Шесть часов? Может, восемь? Ничтожно мало для шести суток, но весьма прилично для Аддерли. Он резко выдохнул сизый дым, потушил сигарету о стену и повернулся в сторону выхода. И призрачный голос, словно на прощание, презрительно прошептал: — Слабак. Лукас быстрым шагом покинул балкон, плотно закрывая за собой дверь. Он просто не выспался. Ему просто надо отдохнуть.