Думать надо тихо

Лукас проснулся за тридцать минут до рингтона будильника. Пять часов утра. Он считал это время смутным и диким и у него были на то свои причины. Именно в это время он чувствовал невидимые искажения реальности, которые словно электромагнитными волнами двигались по пространству с запада на восток. Разумеется, эти ощущения были фантомными, никаких преображений за окном не происходило, никакими фатальными изменениями мир не подвергался. Но легче от этой мысли не становилось, ведь восприятие от них не сглаживалось, не становилось менее противоречивым. Однако эта мысль хранила надежду в то, что он не спятил. Он способен мыслить трезво, он не потерял возможность беспристрастно смотреть вещи. И Лукас верил, что он никогда не сойдёт с ума. Что, в конце концов, должно произойти, чтобы он усомнился в этом? — Действительно, — прошептал он бугристому потолку, закрывая на секунду веки. Глаза неприятно сжигала бессонница, ощущение, будто в них насыпали песка, призывало просто-напросто вырвать их из глазниц. Но он знал: стоит пять минут посидеть с закрытыми глазами и выполнить некоторые упражнения, и сухость пройдёт. Однако от напряжения это не избавит. Но он этого и не просил. Ему хватало и малейших изменений в лучшую сторону. Лукас присел на кровати, безразлично посмотрел на лучи рассвета, пробивающиеся сквозь плотную ткань штор, прислушался к тихому сопению из соседней комнаты и свесил ноги на пол. Холодный паркет принудил уставший организм содрогнуться от холода. Лукас задумался над тем, чтобы всё-таки посетить терапевта. Бессонница забавляет первое время, в особенности — молодые умы, но спустя достаточно большой промежуток времени она начинает убивать сознание. И доказательством его теории стал недавний случай на балконе. Он так и не понял причины столь сильного помутнения сознания, но он был даже рад этому явлению. Ведь именно оно смотивировало его хотя бы задуматься о том, чтобы обратиться к специалисту. Он не боялся и не сомневался — рассудок в порядке, ничего страшного и непоправимого не произошло. Во всяком случае, вера продолжала поддерживать его утверждения, не пуская в сторону очередной крайности.  Стоя у зеркала в ванной, он невольно принялся оценивающе осматривать себя. Обычная внешность, ничего сверхъестественного и выдающегося. Серые, покрытые некой бессонной плёнкой глаза, бледная кожа, острые скулы, покрытые юношескими шрамами, впалые щеки, небольшая щетина на остром подбородке. Телом оставалось крепким, периодические физические нагрузки, как ни крути, дают определённый результат. Вот только был бы от этого толк. Устало выдохнув в своё отражение, он сполоснул лицо холодной водой, пробуждая запутанное сознание. Но стоило Лукасу вернуться взглядом к зеркалу, как он отшатнулся в ужасе, хватаясь пальцами за беспомощные полотенца, что упали на пол вместе с ним. — Доброе утро, — ехидно промолвило мутное пятно в серебряной поверхности и тут же растворилось. Лукас шумно наполнял лёгкие кислородом, ладонью прогоняя с лица мимолетное видение. Страх гонял по сосудам заледеневшую в мгновение кровь. Лукас не мог произнести ни звука. Отдышавшись, он, надавливая, помассировал глазные яблоки, прогоняя видение. — Я слишком мало сплю, — констатировал он факт, снова подходя к раковине. На этот раз он не поднимал глаза. Кто знает, что ещё может таиться в зазеркалье его подсознания?

***

— Вы не понимаете! Вы не понимаете, ничего не понимаете! — кричал мистер Браун. Аддерли устало прикрыл глаза, вызывая медсестру и вписывая в схему лечения транквилизаторы. — Вы должны понимать! Но вы не понимаете! — Мистер Браун… — Нет, нет! Вы не понимаете! — Миссис Литтл, успокоительные, — медсестра быстрыми отточенными движениями руки прижала пациента к спинке стула и, воспользовавшись недолгим замешательством последнего, воткнула в шею иглу. Мистер Браун ещё некоторое время боролся с властными руками женщины, пытался вырваться и наброситься на высокомерного врача, но спустя бесконечные пятнадцать секунд обмяк на стуле, переходя с крика на неразборчивый шепот. Медсестра подозвала медбратов, которые смогли перенести буйного пациента в палату, оставляя психатра на едине с самим собой. Лукас ненавидел, когда ментально больных приходилось привязывать к кровати. Он был убежден в том, что пациенты могли вести себя нормально, хотя бы в пределах нормы, стараться сохранять адекватность и держать себя в руках, но нет, им словно нравилось, когда их стерильными эластичными бинтами привязывали к больничной койке. Тяжело вздохнув, психиатр посмотрел на часы, после чего перевел взгляд на канцелярский органайзер. Ничего особого, конечно, не было и быть не должно, но что-то задержало на себе его внимание. Карандаши, линейки, скрепки и складной замаскированный под ручку скальпель. — Возьми его. Аддерли подпрыгнул на стуле, неловко роняя органайзер на стол. Содержимое рассыпалось по гладкой поверхности. Тонкое лезвие скальпеля незамысловато блеснуло в его сторону, нагоняя тихий ужас и дикую тревогу. Рука самовольно потянулась к острию, большой палец пробежался по лезвию, слегка надавливая, проверяя наточенность. И это действие не могло пройти мимо разыгравшейся фантазии.  — Не медли, — Лукас откинул на стол лезвие и потер виски. — Возьми его, — Лукас медленно вдохнул. — Крепко сожми, — медленно выдохнул. — Займись уже делом, безмозглое ты существо. Лукас откинулся на спинку, закатил глаза на потолок и несколько смущенно почесал затылок. Он не хотел верить в то, что у него «поплыл чердак», но иных вариантов не оставалось. Разве у здорового человека с крепкой психикой бывают столь навязчивые слуховые галлюцинации? Нет, не бывают. Он пробежался карандашом по стикеры, напоминая себе о записи на приёмы невролога и психиатра, посещение которых на текущий момент стало важнее всего на свете.  — Что происходит? — прошептал он, закрыв глаза. И в этот же момент ему ответили: — С тобой произошел я. Лукас не ответил. Он лишь скривил губы, судорожно собирая канцелярию и выкидывая скальпель куда подальше, дабы у галлюцинации не хватило смелости принуждать психиатра к поспешным действиям.

***

Алиса уехала к Ною этим днем, оставив на тумбочке короткую записку о причине своего уезда. Квартира казалась бесконечно пустой, Аддерли же чувствовал себя крайне одиноким. Не то чтобы ему нравилось бывать в компаниях семьи, коллег и друзей, которых нет. Нет, его это волновало в самую последнюю очередь. Сейчас он всего лишь хотел почувствовать некое крепкое плечо поблизости, дабы хоть раз в жизни появилась опора под песчаным фундаментом жизни. Но он снова один в опустевшей квартире. Его не встретили с охлажденным какао и парочкой бутербродов. Алиса не обняла его после работы, не щебетала новости, радостно улыбаясь. Она уже не ребенок, а Лукас больше не воспитатель. Его девочка созрела. А Лара так и не вернулась. Мысли о бывшей жене никак не могли его покинуть, как бы он ни старался отрефлексировать это событие. Сколько бы времени не прошло, он никак не мог её забыть и тем более — простить. Он не мог простить свою милую, красивую и умную жену, которая совершила, по его мнению, страшную ошибку. Он был готов отпустить её к тому кассиру в табачном магазине, в конце концов, коли с ним она могла чувствовать себя счастливой, то как он мог держать её? Но зачем она оставила ребёнка? Лукас не мог забыть тот момент, когда ему пришлось десятилетней дочери объяснять, почему у неё нет матери. Он до сих пор считал этот день одним из самых сложных в своей жизни. Лукас до последнего верил в то, что она навестит Алису, что они как в старые добрые времена будут сидеть на кухне и делиться друг с другом новостями. Но она не вернулась, не навестила, даже не поинтересовалась. И что самое мерзкое — он все еще скучал. Все еще надеялся, что когда-то он откроет дверь, а Лара будет сидеть на кухне, что он услышит её голос. Но сейчас он слышал совершенно другой голос. Голос странной сущности, что беспрестанно мелькает на периферии зрения.  — Ты жалок. Чувствуешь себя одиноким? А какая разница. Ты и в компании одинок, потому что никому не нужен, — поведал незнакомый баритон, сжимая каждым звуком черепную коробку Аддерли. Мужчина осел на пол, прижимаясь спиной к стене и закрывая глаза. Он не хотел вести диалог с галлюцинациями, потому что понимал, какие последствия этот незамысловатый разговор может за собой нести.  — Кто ты? — тихо спросил Лукас, пальцами массируя виски. — Открой глаза, — и Лукас открыл.  Прекрасное юное существо человеческой формы предстало перед ним. Он забыл как дышать. Забыл как моргать. Забыл своё имя, свою должность, забыл последние десятилетия. Казалось, что абсолютно все потеряло своё значение. Лик неведомого существа перекрыл собой все, что секунду назад было важным. Лишь эти стеклянные яркие бирюзовые очи, обрамленные тонкими черными прядями, волновали что-то дикое и животное, дрожащее внутри грудной клетки. Он даже не заметил, как острые ногти сидящего перед ним существа впились в предплечье. — Ты… Кто ты? — он повторил свой вопрос, зачарованно наблюдая за тем, как язык юноши касается свежих ран, перехватывая тонкие струйки горячей крови. — Я — твой диагноз, — насмешливо произнесли в ответ. — Агноз, — на выдохе произнес мужчина, снова закрывая глаза.  Кожа горела, эрегированная плоть болезненно подрагивала. Он потянулся вперёд, в беспамятстве страстно желая коснуться бледной, покрытой множественными келоидами кожей, но лишь наткнулся на пустоту. Лукас открыл глаза. И узрел эту звенящую пустоту. Вокруг никого не было. Ни лица, ни тела, ни звука. Агноз оставил после себя глубокие царапины на коже Лукаса. И глубокий неизлечимый след на дрогнувшей психике.