Тридцать первый день, месяц Кота, год Громового Дракона.
Хикаку II.
— Нет.
— Я даже ничего не сказал!..
— Правильно, — мягко заверил мужчина, чуть прищурившись, как раздражённая кошка, которую пытаются сдвинуть с солнечного пятна на полу, — в этом и был смысл: не дать тебе заговорить.
— Ты не знаешь, о чём! — экспрессивно всплеснули руками прямо перед его лицом.
— Не знаю. Но что я
знаю точно, так это то, что
знать я
не хочу.
— Ауч, — бесстрастно произнес Изуна, деланно изучая защитное покрытие на ногтях, — ты сделал мне больно.
Ой-ой. Ой. Я собираюсь сказать
Мадаре, что ты причиняешь мне
боль. Так и слышу, как осыпаются осколки моего нежного, хрупкого сердца.
Цок-цок-цок. Потому что они падают на дно моей прекрасной нефритовой души, конечно. Едва сдерживаю слёзы, ещё чуть-чуть, и брошусь рыдать в колени старшего брата, и, о горе мне, буду вынужден сообщить ему, какое зло поглотило нашего родственника, нашу плоть и кровь! — он указал пальцем, гордо задирая подбородок.
Хикаку даже оторвался от написания послания в компаунд: всё ради того, чтобы демонстративно, вежливо и с крайним предубеждением улыбнуться младшему в лицо, лишь слегка прикрывая оскал рукавом плаща.
— Пожалуйста, когда будешь это делать, заставь его что-нибудь съесть. Мадара выглядит так, будто живёт на чистой злобе, которую высасывает из старейшин, и, к моему удивлению, если учитывать источник, ему начинает этого не хватать… На самом деле, я не думаю, что он спал больше часа за ночь с тех пор, как мы покинули земли Акимичи, — закончил вполголоса Учиха, скорее для себя, чем для поддержания беседы.
Тем не менее это заставило Изуну скривить лицо так, словно кто-то, —
не будем смеяться, это подло, да, Хикаку?! — подсунул ему онигири, в котором, вместо тарако оказалась порция умебоши.
— Не знаю, я не думаю, что смог бы заснуть, если бы меньше, чем через неделю, мне пришлось бы жениться на Белом Демоне из Сенджу, — с нотками искреннего отвращения в голосе скривился младший представитель главной ветви, а его и без того полные губы очаровательно надулись, как у обиженного ребёнка, — возможно, ему снятся кошмары. Нестерпимые. Мне бы снились… И снятся, наверное, просто я слишком великолепен, чтобы помнить их утром! Или, может быть, всё это — один затянувшийся кошмар…
Хикаку вдумчиво проигнорировал слегка затянувшуюся тираду, вместо этого судорожно размышляя, как бы так сказать старейшинам пойти утопиться в реке, чтобы это звучало почтительно и наставительно.
И результативно. Было бы
славно…
— Нам придётся жить в одном доме? — с беспечностью, подобающей леммингу-самоубийце, продолжал бормотать Изуна, уже переориентировавшись на новую мысль, — я не могу оставить Мадару с
ним наедине, но жить в одном доме с Сенджу, тем более с
этим…
Хикаку не особенно впечатлился демонстративной дрожью и лишь насмешливо закатил глаза.
— Лучше ты, чем я. Мадара смотрит на него так, словно хочет сожрать живьём, и я буду очень рад оказаться достаточно далеко, когда у него будет свобода действий, — слегка поморщился шиноби, но мгновение сменило его хмурость искренней улыбкой, когда Изуна подавился слюной от гнева и закашлялся, не переставая размахивать руками, как маленькая, но бодрая ветряная мельница. — Ну-ну, не торопись… не откашливайся. Я обещаю, что буду прекрасным наследником клана, Изу-тян, тебе не нужно спасать свою жизнь ради меня!..
— Аматерасу-о-миками да будет тебе судьей, вероломная крыса! — послышался сиплый, словно из последних сил, ответ и, в отместку, мальчишка залпом выпил остатки из непритязательной чаши, примостившейся на краю стола.
И тут же закашлялся снова.
— Я веду переписку с оставшимися на территории клана старейшинами, если ты действительно ожидал, что там будет
чай, может, тебе следует сменить меня на этом поприще? Мне кажется, ты не прочувствовал столь важную обязанность в должной мере, — философски уточнил Хикаку, придерживая рукав доминирующей руки, чтобы не заляпать его чернилами. — Лекцию о внимании к своему окружению и осторожности я оставлю Мадаре-сама, которому расскажу о нашем разговоре во всех деталях во время вечернего доклада…
— Это не смешно, — просипел Изуна, грубо вытирая губы краем плаща, заслужив скорбно поджатые губы и ещё более демонстративное закатывание глаз.
— Возьми платок. И я не смеюсь. Мне свойственно быть чрезвычайно серьёзным, когда я хочу заставить кого-то выполнять свои обязанности…
— Я говорю о Мадаре и…
этом. Безвкусная шутка. Они даже не разговаривают. Брат на него вообще не смотрит, — уверенно заявил юный шиноби, и взгляд Хикаку наполнился откровенной жалостью. — Что?!..
— Изуна, милое летнее дитя, Учиха не может быть настолько слепым, даже умышленно и на благо собственного разума, — посетовал он, отложив письмо сохнуть, и потянулся.
— Почему вы все… нет, не важно! Я сказал тебе перестать смеяться надо мной! — высоко взвизгнул Изуна, и громкость его голоса заставил мужчину дёрнуться, слегка прикрывая ухо от крика.
— Я, как уже говорил, не шучу и не смеюсь. Суть не в том, хочет или не хочет Мадара трахнуть твоего
любимого соперника… Я ставлю под серьезное сомнение, что в круг его текущих интересов вообще входят подобные забавы… на кону стоят наши жизни. Но, если бы он мог, то вскрыл бы младшему Сенджу череп и разволокнил мозг на нити, чтобы изучить каждую. Шаринганом.
Хикаку глубоко вздохнул и серьёзно посмотрел в ответ на неприязненно поджавшиеся губы младшего брата.
— Просто…
Послушай меня и
подумай, Изу. Кузен и раньше находил разум, стоящий за военными планами Сенджу, достойным восхищения. То, что Мадара-сама…
медлит… говорит скорее о его осторожности, чем о нежелании иметь дело с нашим будущим матриархом. Ты же знаешь, как серьёзно он относится к проектам, которые, как ему кажется, требуют
деликатности. Тобирама-сан, желая того или нет, но уже произвёл должное впечатление, чтобы сосредоточить Мадару на себе. Почти
исключительно.
— Ты преувеличиваешь. Или бредишь. Не могу сказать, что вероятнее… Совокупность?.. А нии-сан просто… просто относится к этому серьёзно, потому что суд даймё может серьёзно навредить нам, если допустим хоть один промах, вот и всё, — Изуна стиснул кулаки с такой силой, что побелели костяшки. — К
нему это не имеет никакого отношения!
— Мадара-сама не позволил старейшинам лишить твоего врага возможности говорить, — фыркнул мужчина, встряхнув подсохшее письмо и сворачивая его в аккуратный свиток, — не в прямом смысле, но в этом-то всё и дело, не так ли?.. Было бы гораздо проще, если бы Мадара просто защищал его от физического вреда, и не более того. Но он
заметил, что Тобирама-сан вкладывает свои мысли в уста брата, чтобы его не травили за участие в переговорах,
заметил, как наши старейшины объединяются со старейшинами Сенджу, чтобы заставить его сидеть тихо. И начал
формулировать темы разговора
так, чтобы никто, кроме этого сверх-компетентного чудовища, не мог справиться с достаточно быстрой подготовкой достойного ответа.
Хикаку раздражённо прищурился, отмечая крошечные капли чернил на тыльной стороне свитка, но решительно и с капелькой мстительного веселья отказался переписывать его, уже предполагая, какой шум поднимут более консервативные, помешанные на их аристократическом статусе, старейшины.
Что ж, им придётся смириться с его
вопиющим неуважением и пренебрежением, выраженным в чуть небрежно-летящей каллиграфии и помарках,
какой позор.
Пару лун назад они спокойно расшифровывали свитки, залитые кровью, слишком поздно задирать нос!..
Его внимание вернулось к Изуне, но, удовлетворённое крошечной местью, желание тыкать в младшего, пока он не завизжит, немного утихло.
Чуть-чуть.
— Это вернуло Сенджу достойное место за столом переговоров, что о многом говорит. В конце концов, не правильно, что они так сильно опирались на политическое чутье Узумаки-химэ, всё же она не осознаёт всех аспектов политики страны Огня…
Вложив письмо в тубус, чтобы отправить с посыльным при первой же возможности, Хикаку вдруг хихикнул, качая головой, всё же ощущая родственное с Изуной желание закрыть глаза и сделать вид, что ничего странного не происходит.
К сожалению, в отличии от маленькой избалованной ласки, притворяющейся его младшим братом, у него не было привилегированной возможности вести себя, как вооруженный до зубов ребёнок, не считаясь с последствиями.
— Мне кажется, это верх иронии: кланы Учиха и Сенджу всё же могут работать вместе… если того требует откровенная мелочность, — Хикаку поднял взгляд и приятно улыбнулся, заставив Изуну напрячься в ожидании неприятностей. — Я почти уверен, что ты выжил только за счёт своей детской непредсказуемости и привычки Мадары нависать над тобой… как орлица над своим первым яйцом.
Звук искреннего возмущения, напоминающий писк хорька прямо перед тем, как он распушит мех и бросится в атаку, пролился бальзамом на его погруженный в политику разум.
Изуна всегда был желанным отвлечением.
Любимое дитя их маленькой семьи, избалованный донельзя желанием всех и каждого холить и лелеять последнего оставшегося ребенка главы клана, вопреки тому, что когда-то он был старше других детей Таджимы.
Какая разница, если сейчас Изуна остался последним из них? Больше нет ни жестокой и яростной Касуми, ни игривых и смешливых Рензо и Кеншина, ни самоуверенного и слегка завистливого Акихиро.
Только Мадара и Изуна — вот и всё, что осталось от многовековой основной ветви главной семьи, даже сам Хикаку, являясь их ближайшим родственником, всё же относился к побочной, а глава клана всегда стоит немного отдельно, на несколько ступеней выше — что, пусть это и не совсем разумно, оставило Учиха с ощущением, будто Изуна
последний из своего рода.
Что ж, это наложило своей отпечаток на отродье, с этим не поспоришь.
— Я иду к Мадаре-сама, ты со мной? — мимолётно уточнил Хикаку сквозь поток обиженной отповеди, в которой Изу-тян ещё ни разу не повторился в жалобах и оскорблениях.
Это заставило его замолчать. Пауза затянулась, став немного неудобной.
— Нет… нет, думаю, нет. Ему стоит отдохнуть, а я слишком взвинчен, чтобы быть утешением, — после долгого молчания пробормотал Изуна и тихо вздохнул, присев и положив подбородок на сложенные на столе руки. — Если он действительно так сильно устал, как ты говоришь, то лучше я не буду его беспокоить.
— Он не откажется увидеть тебя, даже если очень занят, — смягчился Хикаку и получил в ответ неожиданно-серьёзный взгляд.
— Конечно, не откажется. Нии-сан не отказал бы мне, даже если бы хотел умереть в тишине и покое, что такое немного усталости и голода в сравнении?.. Иди к нему. Может быть, зайдёшь на кухню и возьмёшь вам что-нибудь поесть? Вы работали весь день, без перерывов, — посетовал молодой шиноби и свернулся клубочком. — Иди, кузен, мне нужно… нужно немного подумать. Я пока останусь здесь.
Мужчина медленно качнул головой, ощущая скулами нежную щекотку насыщенно-черных прядей, — идентичных по цвету с его старшим кузеном, пусть и не таких густых, — и грустно улыбнулся.
— Хорошо, Изу. Не задумывайся слишком сильно — зная бардак в твоей голове, можешь потеряться в мыслях, — и с легким смешком уклонился от сюрикена, пропустив его под подбородком.
Его младший брат заметно взбодрился от легкой шутки, и это позволило ему выйти из палатки с чуть более лёгким сердцем, чем мгновения назад.
Послание казалось слишком тяжелым в руках, способных сражаться боевым веером Мадары.
Вороны и журавли теряли перья, отчаянно лавируя между землей Акимичи и столицей, отправка сообщений и координация событий только усложнилась, когда птицы оказались вынуждены искать своих призывателей на старых торговых путях шиноби, шныряя между их разношёрстной делегацией и дворцом даймё.
Отряд двигался со скоростью обычного торгового каравана, просто потому, что мог: столичные чиновники не могли обвинить их в том, что они медлили, если достаточно вежливо и обоснованно указать, что, конечно, вне рамок миссии даже шиноби требуется время собрать членов клана для
ритуального жертвоприношения пребывания во дворце.
Будь они простыми птицами, бедняжек загнали бы до смерти в попытках вовремя сообщить
все детали
каждой заинтересованной стороне, но, из-за важности события, никто не использовал обычных почтальонов — только призывные животные: сильные, ловкие и
разумные, что-либо меньшее просто
неприемлемо, не в их обстоятельствах.
Весь мир напоминает взрыв, и люди в нём — осколки в буре страстей и драмы.
Всё смешивается в бесконечных спорах, взмахи рукавами и резкие указания переходят в крики до хрипоты — всё ради таких бесполезных попыток смешать масло и воду и получить что-то, на что можно рассчитывать.
Учиха и Сенджу организовывают свадьбу — похоже на начало классических юмористических самурайских притч…
Кузен мил и приветлив со всеми, но под глазами уже виднеются лавандовые тени, улыбка становится всё более и более вымученной, на губах видны мелкие кровавые следы от зубов, а этим утром Мадара едва не вышел из палатки с растрёпанной, после сна, косой и чернильным следом на щеке, благо, Изуна перехватил его прямо перед приходом очередного старейшины с их
невероятно-важными делами!
Хикаку не престало лезть в дела главы клана, его ранг высок, хотя возможности всё ещё ограничены, но Мадара-сама — его старший брат, если не по крови, то по духу, и он не может позволить ему разбиться в дребезги из-за чего-то столь тривиального, как попытка закончить эту долгую, кровавую бойню.
Учиха и Сенджу воюют так долго, что уже и представить не могут, как должен выглядеть мир. Что ж, скоро им придется узнать об этом, нравится это кланам или нет.
Ему самому почти всё равно.
Да, было бы… приятно… не терять близких, не хоронить детей, не смотреть в мёртвые глаза ещё живых матерей, сжимающих маленькие окровавленные свёртки, не слышать горестных криков отцов, не сжигать остывшие и обескровленные тела тех, кто не вынес боли потери или позора, и выбрали смерть от собственной руки…
Но Хикаку давно чувствует себя больше прогоревшей головёшкой, чем костром, больше затупившимся кунаем, чем живым человеком.
Да, он не хочет больше
терять, но какая-то уставшая, покрытая зазубринами часть его нутра знает, что способна пережить практически всё, что будет брошено жестокой Судьбой на этом жизненном пути.
Что-то в нём давным-давно сломалось совершенно безнадёжно, и жизнь уже не трогает его так, как должна.
Самой сильной, самой крепкой цепью, привязывающей его к реальности, были и остаются Мадара и Изуна.
Только благодаря тому, что они ещё живы, Хикаку знает, что пока ещё способен
заботиться.
Поэтому он легкой поступью двигается сначала в малый штаб, чтобы обновить информацию в клане и отправить послание старейшинам, контролирующим обстановку на границах, затем устраивается на краю походно-полевой кухни, которую они,
хвала Аматерасу, делят с Акимичи.
Даже попытка вмешаться в приготовление пищи кланом Акимичи является оскорблением, а уж отравить еду, которую они столь благожелательно готовят для всех — практически объявление войны, поэтому во время совместных обедов и ужинов стоит напряженная, но вежливая тишина.
Ах, благородный, гордый и такой, о,
такой богатый клан Акимичи!..
Какая жуткая удача помогла Мадаре-сама втянуть их в свой круг высоких амбиций и порочных замыслов, только Аматерасу-о-миками известно, но Хикаку находит эту изощрённость в равной степени пугающей и восхитительной.
Пусть Учиха даже близко не рассчитывают на столь же крепкие отношения, подобные древнему союзу Акимичи с Нара и Яманака, но даже кратковременное партнёрство принесёт обоим кланам небывалые дивиденды…
Но, в конце концов, слово
«союзники» всегда будет носить элемент временности, какого никогда не будет в слове
«семья».
Что довольно иронично, если вспомнить, как всё ныне обернулось с кланом Сенджу…
Хикаку вежливо и благодарно улыбается, принимая плотно уставленный поднос.
Даже так, он знает, что блюда, которые были столь любезно поданы, будут проверены несколько раз, прежде чем ему будет позволено поставить их на стол главы клана.
На самом деле, это всегда заставляло его чувствовать облегчение.
Есть что-то особенно ужасное, когда шиноби используют заблуждающихся близких своих целей, чтобы преподнести им яд.
Жизнь, что обрывается от невольной руки того, кому доверял, кого любил.
И осознание медленно поглощает того, кто был не более чем жертвой, а стал — палачом.
Для Хикаку это похоже на бесконечное падение на дно пустого, наполовину пересохшего колодца.
В их профессии нет ничего благородного, и это не то, чего они могут позволить себе стыдиться, но… наверное, даже за пределами сочувствия и морали есть свои границы, которые не дано переступать.
— Добрый вечер, Мадара-сама, — мягко шепчет он, старательно понижая голос, чтобы не слишком сильно давить на уставшие уши его господина.
— Брат мой? — также тихо проговорил мужчина, поднимая уставшие до пустоты глаза от стопки разлинованного пергамента перед собой, еще несколько лежали ниже, на приставных столиках с вырезанными на них защитными фуин. — Что-то случилось?
— Нет-нет, и ваше присутствие нигде не требуется — насколько мне доложили, все мы следуем намеченным планам, Мадара-сама, — покачал головой Хикаку, вежливо отведя взгляд, пока тот аккуратно стирал следы чернильных брызг с бледных пальцев. — Время ужина.
— О. Уже?.. — взгляд скользнул над его плечом, к еще не сдвинутому пологу палатки, где за спиной видно было, как на землю опускаются сизые сумерки. — Ах. Да… Да, время ужина, ты прав… — рассеянно согласился Мадара и на миг зажмурился, коснувшись пальцами переносицы.
В легкой полутьме палатки, среди тихо потрескивающих жаровен, дающих жалкое количество света и тепла, даже уставший до нельзя, — настолько, что взгляд казался потухшим, а сложенные на столе ладони подрагивали на кончиках пальцев от боли в изнурённых непрестанным письмом сухожилиях, — с искусанными губами и покрасневшими от слабого дыма и напряжённой работы веками, с убранными в неряшливый пучок вьющимися волосами и следами чернил на рукавах, Мадара был и оставался самым красивым человеком, которого Хикаку когда-либо знал.
Это было ужасно несправедливо со стороны мироздания — допустить, чтобы лучшее творение Аматерасу сочеталось законным браком в глазах людей и богов с человеком, который даже не мог оценить по достоинству свои честь и привилегию.
Отбросив горечь, Хикаку позволил себе вернуться к цели своего маленького путешествия — а именно, к маленькому семейному ужину с главой клана, ни больше ни меньше.
Они слишком долго были в дороге, и еда стала невероятно простой для вкусов Акимичи, но почти идеально соответствовала довольно скромным предпочтениям клана Учиха.
Тарелка с пышным белым рисом, ещё теплый суп-мисо с диким луком и сушёными водорослями, — которые были удобным наполнением для походных супов и отваров, так как значительно разбухали при варке и долго не портились, — обжаренная на огне речная рыба, выловленная утром, и горсть сушеных ягод и орехов к горькому лечебному чаю на травах.
Почти крестьянский набор продуктов соответствовал конституции Учиха как нельзя лучше, удовлетворяя потребности, не перенасыщая.
Акимичи же смотрели на свои все более и более уменьшающиеся пайки почти с предательством в глазах: всё же одно дело — голодать на миссиях, и несколько иное — терпеть лишения на, в некотором смысле, политической встрече.
И, вероятно, следовало уточнить, насколько было заметно, что Сенджу подобный набор блюд тоже не радовал, причём настолько, что даже старейшины, кажется, начинали с некоторой тоской смотреть в сторону столицы, несмотря на незаконченные договоренности и объём ещё не сделанных приготовлений.
Лишь лично засвидетельствовав, что Мадара честно пригубил суп и оставил несколько укусов на рыбе, Хикаку ощутил что-то сродное облегчению.
Он был свидетелем тому, как аппетит главы клана неуклонно уменьшался и уменьшался, пока его приёмы пищи не превратились для сопровождающих советников и стражи Учиха в акты насилия с добрыми намерениями.
— Как вы себя чувствуете? — мягко спросил Хикаку, разрываясь между уважением к силе и компетентности главы клана и любовью к названному старшему брату.
— Не знаю, — чуть улыбнулся Мадара и даже слегка засмеялся над его, очевидно, слегка ошеломленным взглядом, который мужчина не смог сдержать. — О, не смотри так, Хикаку, я не всегда нахожу в себе силы отнестись философски к тому, что происходит вокруг. Чувствую ли я себя, как птица в клетке?.. Или, может, как лист, пойманный течением?.. Может быть. А может, и нет. Может быть, я просто чувствую себя
человеком. Усталым и немного сердитым на судьбу, с плотью, кровью и обязанностями, которые слишком сильно давят на плечи? В конце концов, разве не этим всё и заканчивается для нас, простых смертных?
Нашей болезненной человечностью.
Распущенные волосы упали тяжёлой волной из высокого пучка, и на миг показалось, что сам металл тяжёлых гребней и заколок выдохнул, перестав удерживать всю эту тяжесть в приличной причёске.
Это был верх оказанного доверия, когда Мадара распускал в твоём присутствии волосы, словно вместе с тяжёлыми шпильками снимая маску непогрешимого и всеведующего главы клана и сильнейшего шиноби страны Огня.
Хикаку дорожил этими моментами и боялся их в равной мере.
— Вас беспокоит что-то конкретное или всё, — чуть неуклюже махнув рукой, как бы описывая мир, — в целом? — осведомился он, уперевшись подбородком в ладонь.
— Слишком много всего, чтобы коснуться какой-то конкретной проблемы и обвинить во всех бедах именно её, — покачал головой его кузен, тоже принимая чуть более вольную позу. — А «в целом» всё складывается достаточно удачно, чтобы роптать было кощунственно. Обиделся бы на судьбу, если бы так сильно не боялся спугнуть удачу.
— Ещё немного «удачи», и у вас начнут выступать рёбра, — скривился младший Учиха, разливая чай. — Совет начинает беспокоиться, — он ненадолго задумался, — позвольте скорректировать: совет начинает больше беспокоиться о нашем господине, чем о Тобираме-сан, для сравнения.
Мадара улыбнулся, грустно и устало, и
так, так красиво, как не бывает в жизни.
О таких улыбках, тонких и элегантных, читают в книгах, слышат от рассказчиков в пьесах, смутно представляют в замысловатых фантазиях, но жизнь на то и жизнь, чтобы не походить на сказки.
Но иногда, в редкие столетия, легенды оживают и ходят среди людей.
К лучшему или к худшему.
— Мадара… — позвал Хикаку, немного хрупко, но всё же как мог.
Он не знал, что сказать, слишком уважая его горе, чтобы оскорблять его вежливыми фразами утешения.
В конце концов, его господин был Учихой, вступающим в брак по расчёту, отдающий свою руку врагу клана, убийце их родичей.
Пусть Тобирама-сан из всех вариантов был самым удачным с точки зрения политики и логистики, это не отметало суровой правды их жестокого прошлого.
Это ничего не
исправляло между ними.
— Я
зол, — вдруг признал Мадара, возможно, больше для себя, чем для него, и это было настолько неожиданно после затянувшихся мгновений тишины, что Хикаку вздрогнул.
Чашки опустели, от чайника перестал подниматься пар и Хикаку сдвинулся, чтобы зажечь огонь. Это дало ему несколько дополнительных секунд, чтобы сосредоточиться и встретить взгляд главы клана спокойно и уверенно — настолько, насколько противоположно он себя сейчас ощущал.
— Это старый этический спор, — поделился его названный брат полушёпотом, протянув руку к огню за теплом. — Или, может, это проклятие такое, на самом деле?.. Стоит только кому-то решить, что он будет лучше, добрее, поступит правильно — и кажется, будто весь мир костьми ляжет, но не позволит этому случиться. Или поставит перед таким выбором, что так или иначе, но от морали останутся только клочья… Может, боги действительно играют нами, как большими игрушками, огрызаясь, когда мы возомним слишком много?..
Хикаку молчал, позволяя ему выговориться.
И слова срывались с побелевших губ, лились, как кровь из перерезанного горла: горько и болезненно, так, как давно он не слышал от Мадары, так, что сердце начинало болеть и кровить, а в горле нарастал жалобный птичий крик.
— Война будет закончена. Наши кланы будут жить, наши дети увидят мир, в котором в руки пятилетнего ребёнка не втолкнут кунай, который больше, чем их предплечье! Мы выжили, и теперь мы… можем немного отдохнуть. Этот цикл
закончился, пусть всего на несколько поколений, но
закончился, — прошептал Мадара, обсидиановые глаза слабо блестели в темноте, холодные и обречённо-уставшие.
И Хикаку яростно сглотнул, пытаясь сдержать собственные предательские слезы.
Милостивые боги, как же он
не-на-ви-дел их жизнь, суровую и кровавую, что малейший намек на облегчение заставил его содрогнуться до костей, глухо рыча на подавленную в груди надежду.
Выжженная до нельзя головешка, которую отчаянно пытаются разжечь.
— И чтобы это произошло, мне придется уложить этого мальчика в постель. Мы оба будем ненавидеть это, от начала и до конца, но для меня всё закончится с рассветом, а Тобираме придется прийти в мой дом, в мой клан, на мою землю… и остаться. С репутацией не выше, чем у военнопленного и наложницы в одном лице, среди тех, кого убивал он, среди тех, кто убивал его семью, среди тех, кто убил его младших братьев. Но что я больше всего ненавижу? Хикаку, я сделаю это, — и в его голосе зазвенел, как лёд, тоскливый ужас.
Мадара выпил чай залпом, как саке, словно пытаясь смыть привкус желчи, подкативший к горлу — именно его чувствовал Хикаку, стремительно повторяя этот жест за старшим братом.
— Наш брак будет заключён перед людьми и богами, и я не собираюсь опираться на веру или надежду, что он сдержит своё слово без соответствующих клятв и заверений в истинности. Этот союз будет заключён только
и только по всем правилам кланов, и я не предоставлю ему никакой альтернативы, никаких отступлений, никакого…
милосердия…
Мужчина мотнул головой, почти занавесив лицо чернильными прядями волос, прежде чем прерывисто втянуть воздух сквозь сжатые зубы, медленно и ритмично, пока его дыхание не восстановилось достаточно, чтобы он, содрогнувшись, наконец-то посмотрел ему в глаза.
— Хикаку…
Что я делаю правильно?..
И какой это был ужасный вопрос!
Не «
где я ошибаюсь?», не «
как мне с этим жить?», и даже не «
что же мне делать?».
«Что я делаю правильно?», словно среди всех благ, что принёс им Мадара, среди непосильного труда, разбитых мечтаний и бесконечной любви, подаренной клану, — как вырванное из груди, но все ещё бьющееся сердце, — больше не было ничего, кроме череды губительных ошибок и горя.
— О,
брат… — прошептал Хикаку, совершенно уничтоженный силой его боли, и протянул руки.
Со сдавленным всхлипом Мадара поднялся и шагнул вперед, изящный и грациозный даже в своём сокрушительном
трауре по утраченному, и упал в его объятия, спрятав лицо на стыке плеча и шеи, тихо задыхаясь, давясь слезами, которые отказывались пролиться правильно.
Нет, они текли, как водные потоки, бьющиеся о скалы, как корабли, разбивающиеся о камни в водоворотах Узушио, без ритма и без надежды.
Хакама становилась мокрой, спина под пальцами болезненно и неконтролируемо дрожала, и сил у Хикаку хватало только на рваный, повторяющийся шёпот.
—
…мне так жаль, я держу тебя, мне жаль, мне очень жаль, Мадара, мне жаль…
