Ограбление по-японски. Часть 3 (Цикл "Обмани меня")

– Shah Jahan’s Personal Dagger – кинжал, занимающий второе место в топе самых дорогих кинжалов мира. Он принадлежал Шах-Джахану, одному из величайших падишахов в истории империи Моголов. С тех пор, как кинжал был обнаружен, он переходил из рук в руки в общей сложности пять раз, пока не достиг цены в 3,3 миллиона долларов, – Дазай благоговейно выдыхает, – со следующей недели он будет выставлен в Художественном музее Хаясибара в Окаями, одноименной префектуры. В одном из самых охраняемых музеев страны, в котором хранятся настоящие национальные сокровища. "Да это невозможно!" – думает Ацуши, глядя на фотографию. На ней – элегантное оружие, клинок которого изготовлен из серебра и украшен золотым орнаментом. Рукоять существенно короче выгнутой режущей части. Это не просто кинжал – это настоящая историческая ценность. Тигр медленно поднимает глаза на ожидающего ответ Дазая и переводит вопросительный взгляд на Расёмона. Тот смотрит в стол перед собой отсутствующим взглядом, жуёт губу, задумавшись, и это заставляет Ацуши напрячься – весь акутагавин вид сейчас просто кричит о том, что где-то там, в низко склонённой голове, возможно, бродит, зарождаясь, дерзкая идея. Дазай и Накаджима сидят молча, не сводя с него внимательных глаз. Сжатые коленями ацушины ладошки вдруг начинают потеть, пульс жилки на шее вздрагивает и вроде собирается вскачь, а Осаму будто даже забывает, как дышать. Акутагава поднимает голову и вперивается горящими серыми глазами в Ацуши, который не может сдержаться и дёргается. Сердце его, предательское, вздрогнув, начинает разбег, потому что Расёмон, не отрывая взгляда, вопросительно поднимает бровь, будто спрашивая: берёмся? И Ацуши больше ни о чём не думает – глаза Акутагавы блестят таким задорным блеском, в них столько азарта и явного вызова, что Ацуши, медленно выдыхая, понимает – берёмся... Дазай облегченно вздыхает, откидываясь на спинку стула, и громко хлопает в ладоши: – Отлично! Акутагава – ты ж моя умница… Ацуши незаметно морщится, выравнивая дыхание, ругаясь на вспыхнувшую не к месту пульсацию в груди. – Рассказывай, – просит Акутагава, пропуская желанную на самом деле похвалу. – Как я и сказал, следующей неделе он будет выставлен в Художественном музее в Окаяме, цена клинка превышает 3 млн долларов, а значит, и охраняться будет соответственно. Оружие будет стоять в центре небольшого зала, на окнах – решётки, которые опустятся, как только кто-то притронется к стеклянному кубу, к которому будет подключена сигнализация; на него направлено 4 камеры, но их я возьму на себя. – Ты поедешь с нами? – удивление Тигра понятно, Осаму никогда не выезжает на дела из Йокогамы. Да и не может он выезжать – следят за ним власти. Подозревают, только доказать ничего не могут. – Зачем? – скупо улыбается Дазай, – я легко смогу сделать свою часть работы и отсюда, – и продолжает, – В ваши карманы осядет приличная сумма, чуть более 95 млн йен. Но после этого дела придётся ненадолго залечь на дно. Кстааати, условия прежние? Ваш договор в силе? – приподнимает брови и, забавно скалясь, склоняет голову к правому плечу. Тигр и Расёмон снова встречаются глазами. Когда-то давно, на заре их «карьеры» они по дурости, наверно, – а как может быть иначе – договорились, что в совместных делах деньги получает тот, кто первым приносит нужное Дазаю. Уши ацушины вдруг краснеют и дыхание сбивается, потому что под пристальным взглядом серых глаз напарника вспоминаются совместные миссии: добытый им три недели назад очоко (только ты. Нет никого кроме тебя), как просто и позорно профукал четыре месяца назад Каплю солнца. Буквально сам отдал.. (Только ты, с нашего первого раза только ты). Ацуши и Рюноске одновременно качают головами. Нет. Не в этот раз. Слишком сложная добыча. Слишком дорогая вещь. Слишком высока цена. Слишком много слишком.. Акутагава резко встаёт: – Мне потребуется кое-какая подготовка.. – Снова соблазнишь кого-нибудь? – нервно смеётся Тигр, а Расёмон смешно морщит нос. – Я тебе уже говорил, что не было.. – и осекается, видимо, вспомнив, в какой момент он это говорил.. Накаджима смущенно (блин, что с тобой Ацуши, смущаешься, серьёзно?) отводит взгляд, замечая, как Дазай пробует справиться с ухмылкой. Всё-то он понимает, гляньте-ка на него, какая проницательная зараза. – Встретимся через 2 недели тут же. Я приду с готовым планом, и да, – спокойно продолжает Акутагава, глядя на Осаму, – нам будет нужна помощь Чуи. Пусть найдет того, кто сможет сделать качественную подделку. Но! Из пластика. На крайний случай – дерево. Чтоб металлоискатели не засекли при входе. Дазай выгибает бровь и широко улыбается: – Бестию я беру на себя! Расёмон, кивая головой, прощается, бросив быстрый взгляд на снова напарника, разворачивается и покидает кабинет. Какое-то время Дазай и Тигр сидят, не глядя друг на друга, молча. – Доверяешь ему? – заслышав вопрос, Ацуши вскидывает голову. – Его планам – абсолютно. – В его голосе ни капли сомнения. А Осаму делает вид, что не замечает, что на вопрос Ацуши так и не ответил.

***

Через 2 недели Акутагава удивляет собравшихся рожденным в его совершенно безумной голове дерзким планом и предлагает ещё одного участника будущего ограбления. Ацуши удивлён. Третий участник – интересный.. как минимум. А когда Ацуши слышит, что им придётся провернуть, он тихо присвистывает, чувствуя, как в его животе завязывается тугой узел возбуждения, и он не понимает, от красоты ли и сложности шикарного плана или от невероятного ума Акутагавы. Или от предвкушения другого.. всякого. Ох, Расёмон, сукин ты ж сын… Сердце его бьётся гулко, пальцы ладоней непроизвольно сжимаются в кулаки, дыхание прерывается, а ожидание расползается отравой по венам. Берёмся! Они заранее решают, что лучше всего добираться до места на поезде, и сразу бронируют и покупают три билета туда и два обратно, потому что третий участник оттуда полетит на самолёте. Подделку, на изготовление которой требуется чуть больше времени, принесёт Дазай прямо перед отъездом в Токио. Простившись с Осаму, Расёмон и Тигр вываливаются на улицу, уточняя время на распечатанных электронных билетах, и прощаются, чтобы встретиться послезавтра ночью на токийском железнодорожном вокзале.

***

Ацуши, расталкивая плечами спешащих на свои рейсы людей, несётся во весь дух, чуть не теряется на вокзале, запутавшись во входах и выходах, и запоздало думает, что надо было лететь на самолёте.. Он добегает до ночного поезда Sunrise Seto, находит свой двухэтажный вагон, залетает в него, заполошно дыша. Они заказали купе среднего класса - Single Twin, одно одноместное, другое двухместное. Быстро находит своё одноместное, бросает немногочисленные вещи и шагает, отдышавшись, к соседнему – занимаемому Акутагавой и его спутницей. Ещё утром, перед тем, как сесть на рейсовый автобус Йокогама – Токио, ненужное противное чувство неуверенности охватило его. Началось всё с нервного напряжения, охватившего его конечности. Он врезался в косяки гостиничного номера и с шипением потирал ушибленное, сильнее, чем нужно чистил зубы и, дёрнув рукой, повредил десну, споткнулся на ступеньках, пока спускался на завтрак, а там успешно подавился, в номере перед выходом прищемил палец, застёгивая чемодан, и порвал шнурок правого кроссовка – вздыхая раз за разом, грустил и немножко жалел себя, неприкаянного. Понимал – волновался. Предвкушал. Торопил время. Уже в автобусе дурацкие и совершенно неуправляемые мысли поползли в голову, опутав липкой паутиной – нет, не сомнений – душевных метаний. Он раз за разом прогонял идеальный, от много чего всякого зависящий план. больше всего он переживал за Дазая – ему всё-таки придётся работать на расстоянии.. больше всего он переживал за себя – сыграть выделенную роль, зная, что никогда не окажешься в этой шкуре – надо постараться.. больше всего он переживал за третьего участника – ох, тут вообще непонятно, сможет ли? Сколько его нервных клеток, слабеньких уже, на самом деле, тощеньких, несдержанных бедолаг это самое сможет ли ещё потратит, потреплет, измотает ему.. больше всего он переживал за Расёмона – ну, просто потому, что это Расёмон (думаю, я люблю тебя).. Он останавливается на секундочку перед дверью, выравнивает сбитое дыхание, смело стучится, прежде чем открыть хлипкую дверцу, и видит сидящего на левой полке Расёмона. Вторая полка пока свободна, большое окно напротив Акутагавы пропускает мигающий мутный свет вокзальных фонарей и отражается в почти чёрных глазах напарника миллионами маленьких солнц, привлекая. Маня. Затягивая. Завораживая. ПРИвораживая. Ацуши на мгновенье застывает. Смотрит. Соскучился. Тянет его. Сил нет. Он моргает раз, два, пока Расёмон не приподнимает вопросительно брови. Ацуши кивает, получая кивок в ответ, достаёт захваченный заранее холщовый мешок, переданный им подозрительно довольным Осаму прямо перед отправлением автобуса в Токио. Акутагава разматывает тесёмки и достает деревянную подделку. Они оба пораженно замирают – чёрт, у кого-то руки золотые! Деревянное изделие настолько похоже, что не верится, что это не реальный клинок. – Шикааарно, – тянет изумленный Ацуши, вертя в руках переданное «оружие». – Господи, где только Чуя их находит?.. А Акутагава вдруг смеётся: – Интересно, чего это стоило Дазаю?.. Тигр не может подавить ответный смешок: – Ты заметил его расцарапанную щёку?.. – И след от зубов на мочке уха, – перебивает весело Рюноске. – И фиолетовый синяк на шее… – уже не сдерживаясь, смеётся в голос Тигр и трёт шею, вспоминая, что у него почти на том же месте долгую неделю красовался похожий след, оставленный Расёмоном, после того, как они украли очоко. След, так часто притягивающий взгляд и заставляющий с бездумной улыбкой водить по нему пальцем. Акутагава наверняка даже не подозревающий о шальных мыслях, бродящих в не менее шальной голове, присоединяется к смеху напарника и, поманив того пальцем, кладёт небольшой чемоданчик на столик, открывая его. Ацуши подходит ближе, их плечи соприкасаются, и Накаджима чувствует жар стоящего рядом тела, ему кажется, будто атмосфера, уж как-то быстро переставшая быть комфортной, накаляется. Того гляди искры полетят. Зацепят ещё кого-нибудь или что-нибудь и спалят всё в сердце ацушином к чертям собачьим! Тигру вот прямо здесь и сейчас определённо эта атмосфера не нравится, потому что его зависимость от стоящего рядом человека увеличивается в геометрической прогрессии – ему, кажется, срочно необходимо дотронуться до Акутагавы, хоть подушечкой пальца, самым краешком, огладить такую гладкую и тёплую кожу рук, прижаться губами к ключицам.. Он честно пытается сосредоточиться на том, что показывает Акутагава, а посмотреть есть на что – лежащее в глубине чемоданчика позволит одному из них изменить облик до неузнаваемости. Но собраться с мыслями плохо удаётся, потому что, боже, пространство будто резко сужается и сейчас перед делом Акутагава так близко – он чувствует его запах и оторвать глаз не может от что-то объясняющих губ. Бледные полоски плоти шевелятся, смыкаясь на согласных и смешно округляясь на тянущихся. Смыкаются, округляются – сердце-бедолага делает кувырок – смыкаются, округляются – заходится быстрым ритмом – смыкаются, округляются – падает в колени и планирует там зажить долго и счастливо – смыкаются, округляются.. А ещё Тигру кажется, что он будто под водой – и так хорошо ему, тихо, спокойно, топко. И приятное давление. Он искренне старается вникнуть в то, что говорит Расёмон, но голос его звучит глухо, звук будто еле-еле просачивается сквозь толщу воды, и вдруг совсем затихает. Тишина.. всё вокруг серо-зелёное, мягкое, возможно, мальки проплыли стайкой.. или морские коньки.. А Ацуши всё смотрит и смотрит немигающим взглядом на губы – смыкаются – а в венах пожар и искры, вулканы извергаются, топя в горячей.. – округляются – сдерживаться сил больше нет, и в тот момент, когда он всё-таки решается и делает лёгкое движение вперёд, закрывая глаза, губы его распахиваются – распахивается и дверца купе и в него входит она. – О! Привет, ребятки! Чем это вы тут занимаетесь? – втискивается между ними и суёт свой любопытный носик в открытый акутагавин чемоданчик. Акутагава Гин – третье лицо предстоящей операции. Ацуши резво отскакивает от Расёмона, а Гин, довольно улыбаясь, переводит взгляд с одного на другого: – Что? Я прервала что-то важное? – парни отрицательно машут головой, а Гин продолжает: – Так, давайте посмотрим, что тут у нас.. Она подтягивает свой огромный, но лёгкий чемодан и достаёт оттуда поролоновый накладной живот и кладёт его рядом с кинжалом-подделкой и чемоданчиком Акутагавы. – Ну что? Пробежимся по плану? – хищно улыбается Акутагава-младшая, предвкушая невероятное приключение. – Итак, мы приезжаем Окаяму селимся в Mitsui Garden Hotel Okayama – мы с Ацуши в один номер, ты – в соседний. Берём напрокат машину, а вечером идём в музей, разыгрываем с Накаджимой влюблённую парочку, ждущую малыша со дня на день, не привлекаем к себе лишнего внимания, пока ты не дашь знак, пока всё верно? – она вопросительно вскидывает брови. Парни кивают, а Рюноске неожиданно ворчливо влезает в её монолог: – Всё-таки не понимаю, почему вы играете влюблённых, мы могли бы с тобой.. – Нет, не могли! – перебивает брата Гин. – Ну, Рю, подумай, ты ж всё-таки мой брат, вот я бы точно не смогла хорошо сыграть. То ли дело Ацуши, – она поворачивается к мальчишке, загадочно улыбаясь, – с ним легко сыграть, глянь только, какой он милашечка! Гин, смеясь, обхватывает лицо Тигра и сжимает его, а щёчки ацушины нагреваются, и губы его делаются уточкой: – Только посмотри, брат! Ну, красавчик же! Губки такие сладкие! А глазищи! Она внезапно наклоняется и легко чмокает его в губы. Ацуши, обалдевши, застывает и переводит ошалевшие глаза на Расёмона. Ох, не такого он жаждал буквально минутку назад.. Тот в ответ таращится, сдвинув брови, а ни капли не смущающаяся Гин продолжает: – Люблю блондинчиков, – она косит глаза на брата и, встретив его напряжённый и немного недобрый предупреждающий взгляд, снова переводит глаза и смотрит – сначала в глаза – на губы – снова в глаза – вопросительно на Тигра, потом снова на брата, вновь на Тигра, и вдруг в её глазах мелькает что-то похожее на догадку, которая, кажется, безмерно её веселит: – Ох, да лааадно?!.. – она, улыбаясь, хмыкает и останавливает взгляд на Ацуши, отпускает его лицо и, наклонившись к его уху, произносит довольно громко, чтоб каждое слово её было слышно: – Любить блондинчиков – это, видимо, у нас семейное. Акутагава Рюноске закатывает глаза, а Гин громко смеётся. Ацуши трёт свои затисканные щёки и, несмело улыбаясь, поглядывает-таки краем глаза на Расёмона. Он не очень хорошо знает сестру Рю, и ловит себя на мысли, что ему интересно, какая она? Похожа на брата? А каким будет Рю, пока она рядом? А когда она улетит, получится ли у них после ограбления… Ох, чёрт.. давление.. мальки.. морские коньки.. Вот эту не к месту возникшую надежду Накаджима заталкивает куда подальше. Не в самый дальний уголок сознания, просто убрать с видного места, припрятать.. Он пытается отогнать соблазнительные картинки и включится в разговор. Они ещё немного обговаривают детали, и Ацуши уходит в своё купе. Ворочается он долго на жёсткой полке, натягивает и тут же скидывает тоненькое одеяльце, елозит задом по казённому белью и сдаётся – запускает руку под резинку белья и гладит себя, вспоминая серые омуты, распахнутые в округлении акутагавины губы, и разряжается. Но на место минутного удовлетворения приходит лишь опустошение и разочарование. Ночь проходит относительно спокойно, они прибывают на вокзал Окаямы, отдают вещи в камеру хранения – они им не понадобятся – с собой у них только нужные для ограбления приспособления, селятся в гостиницу, находящуюся в паре шагов от вокзала, приводят себя в порядок и завтракают. Потом неспешно прогуливаются по городу, чтобы немного расслабиться перед предстоящим. В 5 часов вечера Рюноске сидит в номере, занятом новоиспечёнными влюбленными, и придирчиво рассматривает Ацуши, одетого в чёрные брюки и голубую рубашку, выгодно оттеняющую его глаза, и Гин в просторном до середины колена бледно-зелёном платье – ткань красиво струится по накладному животу, в выемке которого изнутри спрятан «кинжал». Ацуши спокойно сидит на кровати, пока Гин крутится у зеркала, разглядывая себя со всех сторон: на ней белый короткий парик, скрывающий её темные волосы, густой макияж, полностью изменил внешность. Пока она крутится, Акутагава-старший поглядывает на Тигра, который хоть и строит невозмутимую мину, но незаметно сжимает коленями сложенные замком пальцы. – Волнуешься? – тихонько спрашивает Расёмон, Ацуши переводит на него невозможные двуцветные глаза, в которых плещутся всевозможные эмоции, и ни одной, за которую можно было б ухватиться и распознать, и неуверенно отрицательно машет головой. – Не обманывай.. – Акутагава знает Тигра слишком хорошо, – послушай, – он ловит ацушины глаза в темно-серый плен, не давая тому даже шанса отвернуться, – не переживай, мы с тобой сколько дел уже провернули, завтра утром уже будем в Токио, наш план пройдет как по маслу.. – Твой план, – перебивает зачем-то Расёмона Тигр, а тот закатывает глаза: – Да какая разница, чей, главное, конечный результат. Акутагава-старший, если честно, и сам немного переживает, а вот Гин, которой надоело крутиться, собрана и, кажется, готова отыграть роль. Основную роль. – Ну, мальчики, чего взгрустнули? Готовы?? Парни кивают и встают. Гин берёт Ацуши под руку, обворожительно улыбаясь, и чего-то ждёт, глядя на него. – Что? – Спрашивает, не понимая её взгляда, Ацуши. – Боже! – Гин открыто, даже вроде двусмысленно улыбается, – Ацуши, у тебя кто-нибудь есть? Ацуши, сердце которого с чего-то вдруг пропускает удар, изумлённо смотрит на неё: – Что?? Почему ты спрашиваешь? – Да потому что такое ощущение, что ты не ходишь на свидания.. Теперь оба парня смотрят на неё, не понимая.. – Господи, да приобними ты меня! – она хватает его руку, кладёт себе на талию и, глядя прямо ему в глаза, улыбается: – Ну вот, другое дело, уж не знаю, гулял ли ты когда-нибудь с девушками, но тебе полагается смотреть мне в глаза, прижиматься, – она сама жмётся к его боку, – к тому ж я глубоко беременна от тебя – не забывай поглаживать животик и всячески ухаживать за мной. Гин откровенно веселится и никак не может остановиться, чтобы не посмущать Тигра, а заодно и подстебнуть брата: – Рю! Твой дружок сделал мне ребёнка, наверно, надо заставить его жениться на мне, как думаешь? – на такое заявление Ацуши испуганно таращит глаза, пока до него не доходит, что Гин шутит. Акутагава-старший прекрасно понимает, что чрезмерно догадливую сестру веселит создавшаяся ситуация, поэтому он пресекает дальнейшее светопреставление, встаёт, хватая их обоих, ставит их перед собой, критически разглядывая, остается довольным, и говорит, обращаясь сначала к Тигру: – Она права, Тигр, будь пораскованней, обнимай почаще, улыбайся поярче, как ты умеешь, помни – вы обычные туристы, пришедшие на выставку, но не привлекайте особого внимания до нужного момента. Потом поворачивается к Гин: – Сестра, не переигрывай, прошу тебя, хватит смущать его, он сейчас в обморок от твоих шуточек и намёков свалится! – Ой, Рю! Ну не преувеличивай, – Гин весело смеётся, – вы как будто на первое дело идёте, всё нормально будет.. – Не проморгай знак, – перебивает её Рюноске. – Да такой знак разве проморгаешь? – продолжает препираться. – Гин.. Она вдруг становится серьёзной и кивает. Последний раз бросает взгляд в зеркало и, оставшись вполне удовлетворённой, берёт под руку Ацуши и выходит из номера.

***

В музее народу много, туристы с гидами небольшими группами проходят мимо экспонатов, задерживаясь на какое-то время, чтобы послушать лекцию. Гин и Ацуши, всё ещё несмело приобнимающий сестру Расёмона, присоединяются к одной из групп и проходят, не особо вникая в мерный рассказ экскурсовода. Им неймётся побыстрее попасть в нужный зал. Гин кажется уверенной, краем глаза посматривает на предлагаемые национальные сокровища, а Ацуши ловит себя на мысли, что лично он волнуется. Пока они проходят от экспоната к экспонату, он мысленно проводит сам с собой небольшой сеанс психоанализа, пытаясь выяснить, откуда взялось это волнение снова, ведь подобное очень неприятное чувство неуверенности он перестал испытывать дела, наверное, после третьего. Покопавшись в своей непутёвой, как ему всё чаще и чаще кажется, голове, и, задав себе пару вопросов, типа: ну что тебя так беспокоит, Накаждима? находит ответ – он сегодня работает не один. Обычно ему приходится рассчитывать только на самого себя, изредка на Акутагаву Рюноске, а сегодня с ними тёмная лошадка – Гин. Гин, старающаяся в поезде и гостинице вести себя раскованно, даже немного нахально Гин, заставляющая приобнимать себя, и даже чмокнула в губы прямо при Рю (господи, стыдно-то как) Гин, с невозмутимым лицом ждущая сигнала Гин, которая очень переживает, на самом деле, и её волнение он, Накаджима, чувствует кожей, её волнение, заставляющее волоски на руках вставать дыбом. Когда туристы, что-то быстро-быстро щебечущие на непонятном Ацуши языке в сопровождении гида и чрезмерно бойкого переводчика, выходят из зала с кинжалом, туда вваливается группа, к которой и были определены Гин и Ацуши. Гид расставляет все 12 человек полукругом у стеклянного куба, в котором выставлен Shah Jahan’s Personal Dagger. Ацуши достаёт телефон, отправляет Дазаю сообщение, что они в нужном зале, и разглядывает украдкой комнатку – небольшая, стены выкрашены в приятный персиковый цвет, три окна, на которых хорошо заметны охранные ролл-ставни, в комнату ведут два входа, ну, или выхода – очень удобно, в один проход вышла одна компания, в другую зашла вторая. В центре комнаты стоит небольшой стеклянный ящик, он расположен на невысоком металлическом возвышении. Скорее всего, внутри металлического невероятное количество проводов, охраняющих от любого вторжения. В прозрачном плену на всеобщее обозрение хвастливо выставлен он – золотым боком подмигивающий – Shah Jahan’s Personal Dagger, уютно устроившийся на приятном глазу и выгодно оттеняющем его чёрном бархате. Ацуши кидает незаметный взгляд по углам зала – так и есть: четыре камеры направлены на кинжал. Господи, лишь бы Дазаю удалось подключиться. Дальше он рассматривает окружающих их людей: замечает парочку влюблённых, ох, Гин, как в воду глядела – они постоянно обжимаются, что-то говорят друг дружке на ухо и тихонько томненько похихикивают. Рядом с ними – пожилая пара, и ещё шестеро человек различного возраста. Стараясь подойти поближе, он незаметно расталкивает плечами людей, подтаскивая за собой Гин. Она сразу же подчиняется и, состроив очень заинтересованное лицо, делает вид, что слушает экскурсовода. Тигр ждёт сигнала Дазая, молясь, чтобы у того всё задуманное получилось – всё-таки его часть работы одна из самых сложных, потому что подключится к камерной системе защиты ему нужно будет за 595 миль от цели. В момент, когда гид вдохновенно начинает рассказывать историю народа Моголов, вдруг резко отключается свет и в зале становится абсолютно темно. Вот оно! Слышится мерное гудение опускающихся железных ставен, толпа буквально на мгновенье замолкает, становится так тихо, что Ацуши вроде бы слышит звук быстрого поцелуя, вот же молодёжь, нашли время! потом раздаётся общее взволнованное аааххх и начинается массовое копошение. Яркий свет мигает и тут же, ослепляя на секунду, зажигается – он не горел буквально пять-семь секунд – металлические шторы, успевшие за это время опуститься до середины окна, снова ползут вверх, а к залу бегут два охранника, пока гид в общей суматохе пытается успокоить взволнованных людей: – Так, господа, успокойтесь, пожалуйста! Прошу вас! – поднимает руки и повышает голос в надежде привлечь к себе рассеянное по комнатке внимание. – Видимо, это какой-то системный сбой, вы в полной безопасности, мы сейчас продолжим! Люди бурчат, но немного успокаиваются, неспешно подходят к кубу, и экскурсовод, оглядев толпу, снова начинает рассказ. Охранники, осмотревшись по сторонам и скользнув цепким взглядом по туристам, выдыхают и движутся к выходу. Как только на толпу снова вываливается хорошо поставленным голосом информация о Делийском султанате и угрозе со стороны армии Чингисхана, свет гаснет вновь. Ставни снова с шуршанием начинают опускаться, люди, как-то общо, грустно и обречённо вздохнув, начинают взволнованно гудеть, а гид дрожащим голосом пытается привести толпу к порядку. Сбоку слышится топот ног приближающихся охранников. В этот раз освещение включается спустя уже 15 секунд, люди жмурятся от ярко вспыхнувшего света. Ставни снова ползут вверх уже раздражающим шуршащим звуком, толпа, как-то поникнув что ли, молча стоит у куба, пока гид советуется с охранниками, что делать. Они долго негромко спорят, почти решают прервать экскурсию, как в разговор сотрудников музея смело и уверенно вмешивается Гин: – Так, погодите-ка, а почему это мы должны уходить? Мы вообще-то с мужем заплатили немалые деньги, чтобы рассмотреть наши государственные национальные сокровища, – гундосит она и возмущенно дует губу, оглядывается, привлекая внимание людей, которые вдруг начинают возмущаться и поддакивать, кивая головами. Она, довольная произведённым эффектом, цветёт невероятной улыбкой, от чего сердце Ацуши делает кульбит, а ноги становятся ватными – как она стала похожа на Рю в этот момент, и продолжает: – Мы приехали издалека, заплатили деньги, я вот, например, рожу со дня на день, а вы знаете, что такое новорождённый малыш? Это пока я буду сидеть с ним, никуда не выходя.. Ацуши, пытающийся успокоить не к месту разошедшееся от улыбки Гин сердце, думает, что его «беременную жену» несёт, и незаметно щипает её за руку, немо моля остановится. Но Гин, отпихивая его пальцы, набирает полную грудь воздуха – Гин вошла в роль, теперь её не остановить! Она продолжает, активно жестикулируя, свою речь, витиевато рассуждает о ценах на входные билеты и невозможности им, простым людям, приобщиться к прекрасному, а если и появляется возможность – тут же их пытаются без причины выгнать из музея, и вообще, а деньги им тогда вернут?... толпа, заворожённо глядя на неё, соглашается, а при слове «деньги» экскурсовод сдаётся, но переговаривается с одним из охранников, прося того вызвать техника. Экскурсия продолжается: – Так, я остановился, когда рассказывал о том, что название «Великие Моголы» появилось уже при английских колонизаторах, ни основатель Империи, ни его потомки сами себя так не называли. Термин «могол» применялся населением в Индии для обозначения всех мусульман Северной Индии и Центральной Азии... Он продолжает вдохновенно сыпать историческими фактами и делает вид, что не замечает, чтоб не сбиться в очередной раз с рассказа, когда в зал входит технический специалист в сопровождении охранника. Ацуши кажется, что воздух из его лёгких выбивают к чертям собачьим и никак нет возможности вздохнуть, потому что иначе дыхание свалится в глупый смешок. Хотя, какой там смешок! настоящий безудержный дикий хохот пробивается сквозь плотно стиснутые губы, когда он смотрит на Акутагаву Рюноске в форме техника. На нём красная кепка с логотипом музея, скрывающая волосы, лицо открыто, и без чёрно-белых прядей оно становится совсем другим, округлым, совершенно неузнаваемым, под носом чёрные, топорщащиеся в разные стороны под совершенно невообразимыми углами усы, на носу сидят большие очки с толстющими стёклами (как он вообще в них только видит??) в черепаховой оправе. Тёмно-оранжевый комбинезон свободно висит на худом теле. О, господи, Ацуши трясёт от несдерживаемых всхлипов – нужно было попросить его заранее примерить образ, чтобы теперь не корчиться, стараясь сдержать рвущийся наружу истерический смех. Накаджима с трудом переводит глаза на Гин и ловит её дрожащие плечи и обалдевший взгляд. Крылья носа её расширяются и сужаются, расширяются и сужаются – она тоже старается сдержаться.. Невозмутимый Акутагава, провожаемый охранником, идёт вдоль дальней персиковой стены, стараясь не отвлекать гида, обходит куб с той стороны, где нет людей, кладёт небольшой серый чемоданчик и, открыв его, достаёт инструменты. Делает умный вид, аккуратно вскрывает пластину железного постамента, за которой реально прячется много проводов, защищающих куб. Он что-то делает там, а, когда охранник, отвлекаясь, отворачивается, достаёт небольшую коробочку и присоединяет её к проводкам. Встаёт и обращается гнусавым голосом к охраннику: – Тут.. эта.. как его.. сбой, может бухнуть и заискрить, выводите нафиг этих, – кивает в толпу, и на мгновенье поймав взглядом глаза обалдевших напарников, незаметно приподнимает краешек губы, – выводите, говорю, полностью поменять защиту требуется, иначе.. Договорить он не успевает, потому что незаметно присоединённая коробочка вдруг ярко вспыхивает, начинает весело искрить, будто бенгальские огни красиво распускают светящиеся цветы, и раздаётся не сильный, но задорный звук взрыва. Толпа привычно ахает (и звук-то получается какой восхитительный! будто отрепетированный! ещё бы...), и свет снова гаснет. Если бы не звук взрыва, люди, наверное, спокойно, даже привычно что ль, отнеслись к вновь выключенному свету, но звук был, звук хороший, сочный – и Гин, наконец-то отмерев, берёт в свои руки управление толпой и под срежущий, откровенно бесящий уже звук вновь спускающихся ставней начинает голосить в темноте: – О, госпооодиии, да что ж это творится? Ну, пару выключений света мы могли пережить, но взрыв! Вы видели, люди, видели? Да что же это? Это террористы? Туристы из группы, удивлённые и взволнованные её предположением, начинают хаотично двигаться в темноте, охранники, немного растерявшиеся от такого напора, пытаются собрать людей во что-то организованное, а Гин спокойно хватает Ацуши под руку и быстро продвигается к кубу. На ходу надевая перчатки и поднимая низ платья, быстро достаёт из выемки накладного живота подделку. Ацуши, оказавшись так близко к сокровищу, вдруг почувствовал выброс адреналина в кровь, он смеётся и, натянув тонкие перчатки, которые он достал из кармана, быстро поднимает боковую стеклянную крышку, берёт кинжал. Теперь главная задача – поставить подделку, но в темноте сделать это, кажется, почти нереально, и остаётся только молиться, чтоб рука Гин не дрогнула. В общем хаосе он отчетливо слышит её шипение, резко опускает крышку куба, быстро передаёт ей сокровище, которое она запихивает в выемку искусственного живота и опускает, поправляя, подол платья. Только они делают шаг назад и снимают перчатки, как снова включается свет, заставляющий людей зажмуриться. Все вдруг замирают, пытаясь проморгаться и привыкнуть к окружающей яркости. Охранники, как оказалось, стоящие прямо у куба, совсем рядом с Ацуши и Гин, пока те проворачивали дельце, впериваются грозными глазами в ящик – всё на месте. Кинжал стоит, сверкая золотыми боками, нахально мигая бликами, мол, посмотри, вот он я, красавец, дорогой, красивый, защищённый, деревянный… Только Ацуши замечает, что кинжал расположен не так, как должно быть – он немного повёрнут не в ту сторону. Чёрт! Нужно срочно выбираться! Он смотрит на Акутагаву, который теперь уже настойчиво советует охранникам выводить людей и звать более квалифицированных специалистов, потому что его знаний не достаточно. В общем хаосе охранникам и в голову не приходит, почему этого мастера взяли на работу в один из лучших музеев в стране, если он не может починить неполадки. И прежде чем кому-то из них этот вопрос может прийти в голову, Гин начинает последнюю часть операции – выйти из здания, да так, чтоб металлоискатели на выходе не сработали. Она вдруг хватается за живот и начинает громко и протяжно вопить, заставив Ацуши подпрыгнуть: – Кажется, я рожааааю!! Помогите! Она хватает Накаждиму за руку, сильно стискивает её и продолжает: – О, господиии, как больно!! О, бооожеее мой, как больно. Она так натурально голосит, что даже Акутагава-старший немного дёргается, желая помочь горячо любимой сестре – освободить её от боли. Тигр стальным взглядом останавливает его, поджимая губы, сам склоняется над ней и громко говорит: – Милая, дыши! Дыши, как мы учились, – вдох-выдох, вдох-выдох, – а сам быстро находит охранников глазами и, таща за собой голосящую Гин, подходит к одному из них. – Моя жена вот-вот родит.. Гин, стоящая рядом с охранником, подхватывает искусственный живот, чувствуя, как в её плоть упирается кончик настоящего оружия, продолжает комедию: – Ооо, мамочки, да что ж такое? Кто-нибудь мне поможет? Милый, сделай что-нибудь.. – она начинает совсем натурально заваливаться боком, пока её не подхватывает страж порядка. Ацуши кривится от такой импровизации, потому что боится, что охранник поймёт, что живот не настоящий. Он сам перехватывает «жену» и тащит её к выходу, под другую руку её ведёт один их охранников. На выходе много людей, работники музея стараются распределить их одинаковыми потоками у двух раскрытых дверей, но народу, набежавшего со всех залов музея, много, очереди к выходам приличные, а Гин снова складывается пополам, насколько позволяет живот, и снова причитает: – О, господи, я не смогу дождаться! Кто-нибудь вызвал скорую? Или я рожу прямо тут?! Охранник потрясённо смотрит на неё, переводит взгляд на живот, потом растеряно – на Ацуши. – Здесь есть другой выход? Охранник кивает, указывая глазами на чёрный ход: – Но я не могу вывести вас.. – Всё! Началось, я чувствую схватку, ааааа.. – Гин – настойчивая, она не сдаётся, – где скорая?? Тут в их диалог вмешивается усатый техник в тёмно-оранжевом комбинезоне: – Мистер, – он смотрит на охранника сквозь толстые стёкла очков, делающих его, техника, взгляд безобидным и добрым, – у меня тут машина у запасного выхода, я могу помочь им. Посмотрите, как мучается бедовая, пока вы будете ждать скорую, она тут всё кровищей зальёт – ууу, не отмоете, а, представьте, вдруг из-за нашего промедления с ребёнком.. Гин, услышав эти слова, снова начинает бесноваться в руках Ацуши: – О, мой малыш, если с ним что-то случится.. А охранник, ну, он же человек, он понимает, ребёнок же, и сдаётся. Он быстро ведёт их к заднему выходу, аккуратно поддерживая стонущую Гин под руку, помогает усесться ей в неприметную старенькую чёрную тойоту (взятую ещё в обед напрокат) и провожает глазами удаляющий автомобиль, думая только о том, чтоб техник оказался хорошим водителем и довез пару в больницу вовремя. Он искренне надеется, что с мамой и малышом всё будет в порядке, а пока нужно помочь разгрести хаос внутри музея..

***

Тойота, шурша колёсами, поглощает черное полотно дороги, а в машине напряженная тишина. В зеркало заднего вида Рюноске наблюдает, как отдаляется музейный корпус, и, проехав ещё немного, он сворачивает на обочину, глушит мотор и кладёт голову на скрещенные на руле руки. На заднем сидении Ацуши и Гин напряженно наблюдают за ним, Ацуши кажется, будто плечи Рю подрагивают, и он никак не может понять, что случилось. Ну, кроме того, что они только что провернули.. Адреналин, впущенный мощными струями в кровь, гуляет там вовсю, затмевая разум и тормозя тигриное сознание. Он теряется: хочет как-то помочь парню и почти протягивает руку к его плечу, когда слышит странный звук – смешок, сначала тихий, почти фырканье, потом уже явный, с каждой секундой набирающий обороты смех. Плечи Расёмона трясутся, пока звуки хохота беспрепятственно наполняют салон. Тигр вздрагивает, потому что к нему присоединяется звонкий голосок Гин и тут уже он сам не может сдержаться и присоединяется. Сначала негромко, просто выпуская воздух носом, потом его заражает звук чистого освобождающего смеха. Он чувствует, как из горла рвётся воздух, превращающийся в хохот. Он смеётся всё громче и громче, пока смех не распирает его лёгкие, заставляя сложиться пополам. Из глаз брызжут слёзы. Это похоже на настоящую истерику, и они не могут остановиться. Накаджима утирает глаза, и пытается успокоиться, но выходит скверно. Отсмеявшись, они глубоко и жадно дышат, пока Гин не прерывает молчание: – Рю! Ты себя со стороны видел? О, боже мой.. Акутагава цокает, и они снова начинают смеяться. Ацуши снова вытирает глаза и, немного успокоившись, переводит взгляд на Гин: – Гин! Ты потрясающая актриса, ты так голосила и верещала, господи, я, наверно, никогда не женюсь, потому что пережить подобное на самом деле.. Да на хрен оно надо.. – Ох, Тигр, – она наклоняется к нему, но взгляд удерживает на затылке брата, – давай будем честными, сдаётся мне, никогда не женишься ты по другой причине! Ацуши краснеет и замечает, как дёргается плечо Рюноске, но тот не комментирует сказанное. В салоне воцаряется тишина. Отдышавшиеся люди, разморённые и уставшие, расслабленно откидываются на спинки сиденьев. Немного посидев в уютной тишине, Расёмон заводит мотор и выводит машину на дорогу. Дальнейшее напоминает разогнавшуюся карусель – они быстро расправляются с оставшимися делами: выселяются из гостиницы, забирают клинок и прячут его в вещах, которые заберут в поезд. Добычу они повезут в поезде, потому что там нет такой серьёзной проверки при посадке. Следом отвозят Гин в аэропорт и быстро едут к вокзалу, вычищают от отпечатков автомобиль, бросают машину на парковке и торопятся к уже поданному на путь поезду. До отправления остаётся ещё 20 минут, но им нужно забрать сумки из камеры хранения, они прибавляют в скорости, Акутагава хватает ацушину руку и, крепко сжимая пальцы, почти бежит к переезду и тащит за собой Тигра. Накаджиме кажется, что он вполне и сам мог поспевать за напарником, но руки не вынимает, ещё не отгулявший в крови адреналин заставляет его крепче сжимать тонкие тёплые пальцы, рассылая возбуждение по крови, повышая его уровень до невыносимого. Ему кажется, что энергия, наполняющая его до краёв, разматывает его тело и душу, и нужно вылить её во что-то, пока она не свела его с ума. Теперь вопрос: а смогут ли они после.. даже не возникает в его голове. Смогут! И если потребуется, он, Ацуши, сам станет инициатором. Акутагава, ухмыляясь, оглядывается, бросая на него многообещающий взгляд. Они пробегают регистрационную стойку, на которой уже почти нет людей, находят третий вагон – Single Deluxe, этот вагон выше классом, чем тот, в котором они ехали сюда, просто не было билетов в более дешёвый класс. Но Ацуши не против, он нечасто ездит в поездах, предпочитая самолёты, но про люкс этого поезда он наслышан: в купе большая кровать, личная раковина, пусть и небольшая, а, самое главное, возможность принять душ, находящийся на этаже, и пусть в карточке пользование рассчитано на 6 минут, Ацуши кажется это реальной роскошью, особенно сегодня, потому что принять душ после того, что они провернули, просто необходимо. Как только они поднимаются на второй этаж вагона, находят свои купе, расположенные рядом, и залетают в акутагавину комнатку, игнорируя тигриное, Ацуши закрывает дверь, прислоняясь к ней спиной, щёлкает замком и глубоко дышит, замечая, как плечи Расёмона расслабляются. Всё! Напряжение от сделанного покидает Тигра окончательно, но на его место приходит такое невероятно искристое возбуждение, сжигающее и мысли, и волю, и самообладание, что Ацуши, как и планировал, не дожидаясь, берёт инициативу в свои руки. В тот момент, когда Акутагава поворачивается к нему лицом и смотрит заинтересованным взглядом, тот дрожащим хриплым голосом шепчет, раскидывая руки: – Иди ко мне.. И Рюноске, широко улыбаясь, срывается с места. Он изо всех сил впечатывается в тело Ацуши и прижимается горячим жадным ртом к распахнутым тигриным губам. Нет ни капли желания, ни возможности делать что-то медленно, аккуратно, осторожно. Движения расёмонова языка властные, уверенные, он касается кончиком нижней губы, засасывая её, сильно прикусывая, потом скользит меж чужих губ, проходится по зубам, исследует нёбо и скользит дальше. Они отрываются друг от друга буквально на секунду, чтобы глотнуть воздуха, и снова соединяют губы, рассылая восторженное ликование по венам. Руки в это время живут своей жизнью – они гладят, тискают, сжимают в нетерпении мешающую одежду. Позже в самолёте на Рио Ацуши попробует восстановить хронологию событий, но ему это слабо удаётся, перед глазами мелькают кадры, будто перелистываешь фотографии в альбоме или рассматриваешь анимированные картинки. Вот он срывает одежду с Расёмона, не заботясь о целостности вещей, проводит по шее языком и прикусывает зубами ключицу, оставляя на ней яркий красный след, а сам в это время стаскивает свою рубашку. В тот момент, когда он находит силы оторваться от двери и заставить Рю попятиться к кровати, поезд трогается, и они от неожиданности заваливаются на мягкую поверхность. Их зубы стукаются, вырывая смешки, которые тут же заменяются тяжелым жадным дыханием. Вот тут Расёмон переворачивает Тигра на спину и скользит губами по его груди, рисуя огненные следы, собирает губами мурашки, оставляя влажную дорожку, тянущуюся прямо к пупку. А вот Ацуши в одних лишь боксёрах извивается в руках Рюноске, ластится, пытаясь прижаться ближе, пока тот глубоко дышит прямо у возбуждённого члена, обтянутого лишь тонкой тканью белья. На следующем кадре он уже сидит сверху и, оторвавшись от тонких распухших губ, вылизывает шею, чувствуя языком солоноватый привкус, сводящий с ума, заставляющий желать большего. А здесь кто-то из них уже достал заранее прихваченную смазку и Акутагава, вращая пальцами, быстро растягивает, проходясь по заветной точке, вырывая из пересушенного тигриного горла глухие стоны и несдержанные вскрики. А вот они, наконец-то поймав идеальный ритм, движутся быстро, не сдерживаясь, жёстко и грубо. Акутагава входит резкими размашистыми движениями, а Ацуши не только не против, а наоборот – подкидывает бёдра, вгрызается в соблазнительные губы, посасывает и, втягивая, прикусывает чужой язык – наслаждается этой игрой, борьбой, растворяясь в парне напротив. Улыбаясь в иллюминатор, он более отчетливо вспоминает, что он, распластавшийся по Акутагаве, в себя приходит от мягких аккуратных поглаживаний. Тёплая ладонь скользит кончиками пальцев по пояснице, лаская копчик, потом проходится по ягодице, средний палец скользит в расщелину, вызывая табун приятных мурашек, не возбуждающих, а томных, заставляющих сладко ныть полные неги расслабленные мышцы. Потом поднимаются наверх, чтобы снова собрать дрожь поясницы, снова оглаживают ягодицы, и так по кругу. Ацуши шевелится, приподнимаясь, а Расёмон властным движением опускает ладонь на поясницу и прижимает с силой к себе, не давая отстранится. Ацуши размякшим мозгом думает, что делать: остаться лежать и продолжить получать удовольствие от мягких прикосновений, или всё же слезть с Расёмона и привести себя в порядок. Он снова начинает возиться, как вдруг над ухом хрипло раздаётся: – Останься, а? Тигр замирает, и вдруг ему хочется поднять голову и спросить, глядя прямо в глаза: о чем ты просишь? Останься сейчас на мне, или останься со мной? Эта мысль в глупой тигриной голове – поселилась, разложив монатки, сложила ручки и насмешливо смотрит на хозяина – давно. Он перестаёт врать себе, что всё, что между ними происходит, – лишь возможность снять напряжение после сложного дела. По крайней мере, для него. С каждой встречей он привязывается к напарнику всё больше и больше. Нить эта, крепкая, цепко держит глупое влюблённое ревнивое ацушино сердце. Всё труднее и труднее ему уходить от Рю после проведенных ночей, всё чаще и чаще хочется заснуть с ним в одной кровати и проснуться в крепких объятьях от глубокого возбужденного дыхания в затылок. Ацуши вздыхает и снова елозит по Акутагаве. Тот вновь прижимает его к себе, но Тигр чувствует неприятное стягивание подсыхающей спермы. Он думает, что, наверно, вечно мог бы лежать вот так, млея от мягких поглаживаний, но когда-то всё равно нужно будет встать и привести себя в порядок, поэтому он собирает в кучу расползающиеся мысли и спрашивает: – Пойдем в душ? – Вместе? – и Накаджима чувствует, как напрягается тело под ним в предвкушении. – Вместе.. – Неожиданно соглашается Тигр, приподнимаясь на руках, заглядывая в загоревшиеся похотью глаза, и продолжает: – В конце концов, у нас на карточках всего по 6 минут, а вместе будет 12. – Мы успеем не только помыться, – губы Рю растягиваются в многообещающей улыбке. А Тигр смеётся, хлопая его легонько по плечу. Как Акутагава и предполагал, не только помыться удалось.. Рюноске кончил ещё раз от быстрых движений языка Ацуши, а помог тому рукой справится с вновь нахлынувшим желанием. В этот раз Акутагава не отпускает Ацуши в его купе и затаскивает в свою комнату. Пока он переодевает пижаму, предоставленную железнодорожной компанией, смешно расставив руки, показывая насколько она велика, Ацуши смотрит на него и решает согласиться остаться – сам же хотел.. чтоб в ночь вместе, чтоб рядом, чтоб тесно и крепко. – Идём, – зовёт Рюноске. – Ты уверен, что тут будет комфортно? Места маловато.. – Идём-идём, уместимся! – Хорошо, – соглашается Тигр, – тогда я хочу быть маленькой ложечкой. Эта фраза ставит Расёмона в ступор, он тупо моргает, потом начинает смеяться, садясь на кровать. Он закидывает голову, открывая покрытую тут и там мелкими отметинами и укусами шею и, чёрт его возьми, смеётся, громко, задорно. До конца не отсмеявшись, он ложится на спину, отодвигается к стенке и, переворачиваясь на бок, хлопает по освободившейся части кровати: – Давай, маленькая ложечка, у меня глаза слипаются. Ацуши хмыкает, прищурившись, смотрит на веселящегося Расёмона, улыбаясь краешком губ. Когда они укладываются, наконец, Ацуши закрывает глаза, ощущая за спиной тёплое тело, а на талии – тяжелую руку, крепко прижимающую к себе. И ему нравится. Он доволен. Много позже, уже сидя в самолёте, Ацуши дремлет, не зная, что утром, проснувшись на подъезде к Токио, Рюноске совсем не удивился отсутствию «маленькой ложечки». Потому что она вышла на станции Сидзуока. Что он, задержав дыхание, с некоторой опаской тянулся к своему чемодану и глубоко вздыхал, прежде чем открыть крышку и заметить, что кинжала нет. Он не знает, что Расёмон, прикусив губу, осторожно, с надеждой перекладывал немногочисленные вещи на столик; Ацуши и не подозревает, какое облегчение испытал напарник, обнаружив кинжал, вложенный в мешок, из которого забрали подделку, и как счастливо улыбался, глядя в окно, едва замечая вырастающий будто из-под земли Токио, держа в руках добычу. Уже на бразильской земле, включив телефон и обнаружив сообщение из банка о пополнении счёта на 95 млн йен, Ацуши, закинув голову наверх, навстречу ласкающему кожу солнцу, улыбается и точно не знает, что самую важную и желанную вещь вчера Акутагава обнаружил уже дома, окончательно разобрав чемодан. Не знает, как долго тот сидел на диване, откинувшись головой на спинку, сжимал переносицу тонкими пальцами, глубоко задумавшись, держа в другой руке развернутый клочок бумаги, на котором только строчка: Проспект Волунтариос да Патриа,107-24, Ботафого, Рио-де-Жанейро, Бразилия.

1,5 месяца спустя. Рио-де-Жанейро

Ацуши просыпается от солнца, щедро ласкающего проникающими сквозь неплотно задёрнутые шторы лучами. На краю сознания возится какая-то мысль, но Ацуши никак не может её поймать – голова немного болит. Он, не открывая глаз, потягивается, чувствуя ломоту в теле. Поясницу тянет, а мышцы ног и рук болят, будто он работает не в приюте, а на стройке. Ох, точно. Приют. Вчера они с воспитанниками затеяли футбольный матч, во время которого он повалил нечаянно с ног одного из мальчиков, Педро, на землю и сам завалился на него сверху. Педро громко смеялся, потому что Ацуши не торопился вставать, он резво вцепился в бока мальчишки и начал щекотать. В итоге воспитанники присоединились к ним, навалились большой живой постоянно двигающейся кучей на парней и принялись уже за ацушины бока. Он извивался, громко смеялся, пытаясь скинуть с себя месиво из детских тел. Да, отличный вышел матч. Он переворачивается на спину и снова потягивается, чувствуя тянущую боль в пояснице и ниже.. там, где она ну никак не может быть от футбольного матча… И тут калейдоскопом, ярким, цветным, живым, возвращаются воспоминания, и мысль, глубоко прячущаяся в сонном сознании, вываливается на первый план, словно актёр, дорвавшийся до главной роли. Акутагава! Звонок в дверь застал его вечером, мокрого, только что из душа, на кухне, он собирался готовить на ужин фейжоада, даже заранее замочил бобы, законсервировал мясо и собирался приготовить и побаловать себя популярным бразильским блюдом. Переехав в Рио, он долго привыкал к местной кухне. Частенько первое время он продолжал готовить отядзукэ и всевозможные блюда из риса. Благодаря Адриану, с которым он сдружился, работая в приюте, он смог в полной мере оценить местные блюда. Адриан, который сразу признал в Ацуши хорошего и очень одинокого человека, взялся таскать его по фестивалям еды, приобщая того к местной кухне. Сейчас он уже спокойно ел Ломбо де Порко, Шураско, Сарапател, но особенно ему полюбился фейжоада – блюдо, которое готовят с различных видов мяса и сосисок, черных бобов или фасоли, приправляя соусом из перца, и подают рагу с ломтиками апельсина, рисом, капустой или хлебцами из муки маниока. Кроме рагу Тигр был влюблен в блюда из морепродуктов, которых в Бразилии было такое многообразие, что аж глаза разбегались, а рот наполнялся слюной: итапоа – пудинг с речного рака и мяса крабов, яиц и молока. Такака но тукупи – блюдо на основе сушенных креветок, муки маниоки, соуса и травы джамбо, имеющей вяжущий вкус. Фригидейра, ватапа, мокека, такака, каруру. Миллионы рецептов, которые Ацуши старался запоминать, а если не получалось, выискивать в интернете, и всё благодаря Адриану. Заслышав звонок в дверь, он сначала решил, что это он, его товарищ и коллега из приюта. Уже двигаясь к двери, вытирая руки кухонным полотенцем, он вспомнил, что Адриан уехал на Остров Губернатора, договориться с находившимися там ВВС Бразилии об экскурсии для ребят. Затормозив, Тигр задумался, кто может стоять за дверью – кроме Адриана, ещё пара-тройка человек знает, где он живёт. Но вряд ли кто-то сунется к нему без приглашения или предупреждения. Может, не открывать? Он почти решил развернуться и сделать вид, что никого нет дома, когда звонок зазвонил ещё раз и теперь более настойчиво. Чёрт. Ацуши снова идёт к двери, распахивает её и замирает удивленно. Акутагава.. Сердце взволнованно подпрыгивает и скатывается куда-то в область колен и, наверно, планирует всё-таки остаться там навсегда. Ацуши переворачивается на живот, снова осторожно тянет руки вверх и, обнимая подушку, довольно улыбается. Он вспоминает, как, изумлённый, втащил Расёмона в квартиру, вспоминает брошенный небольшой чемодан, возню в прихожей, несмелые торопливые объятья, лёгкие поцелуи в скулы и висок и мысль о невозможности оторваться, вспоминает, как отлипает от Акутагавы и приглашает в свой дом. Вспоминает ужин на закате и по 2 бутылки пива, привезенные Рюноске из Японии, по вкусу которого он так соскучился, – именно от него теперь побаливает голова. А потом долгие взгляды и сухие губы. Вспоминает, как тащил его, совсем несопротивляющегося, в спальню, как мучительно медленно раздевал и тонул в полном желания взгляде. Как позволил тонким изящным пальцам осторожно и изумительно долго растягивать, как срывались с его губ стоны, гортанные, низкие. Вспоминает, как сам резко насаживался, бесстыже выгибаясь и громко всхлипывая, как сам настырно лез под горячие ладони и плавился от прикосновений умелых пальцев, как поощрял, извиваясь и потираясь, как нахально провоцировал, глядя горящими глазами из-под полуприкрытых век, как передавал контроль и подчинялся, позволяя перевернуть себя на спину и закинуть ногу на плечо. Как ловил сухие искусанные губы, глотая чужое дыхание, и двигался навстречу, подбрасывая бёдра, как сжимал пальцами простыни, умоляя толкаться сильнее и двигаться быстрее, как пропускал чёрно-белые отросшие прядки сквозь дрожащие пальцы, обхватывая затылок и притягивая ближе, как вывалился из реальности и, понимая, что Акутагава так никогда и не решится, шептал в припухшие от нескончаемых поцелуев губы: люблю, люблю тебя, так люблю.. и ловил изумлённый, ошарашенный взгляд тёмно-серых глаз, как прикасался к своему изнывающему члену и двигал рукой, как выжигала вены отравленная возбуждением кровь, как дугой выворачивало до хруста позвоночник, как прошибал сжигающий мозг и тело оргазм, как утягивал в него за собой Расёмона, как затихал в его руках, ошалевший, размякший, сытый... Вспоминает быстрые невесомые поцелуи после: в висок и скулы, нос и подбородок, запястья и пальцы рук. И жар тела, расслабленного, но при этом обнимающего крепко-крепко, прижимающего близко-близко, словно боящегося отпускать, будто он исчезнет, будто снова сбежит на другой край света. Вспоминает, как очнулся, потому что ветерок проникал из открытого окна, гуляя по обнаженным телам, заставляя ёжиться, как закрывал окно и долго сидел, разглядывая крепко спящего из-за смены часовых поясов Акутагаву, как гладил чёрные волосы и целовал трогательно выпирающие лопатки, как ложился рядом и прижимал к груди крепко, чувствуя мерный стук сердца под ладонью. Как ещё раз разбудил ночью, ласкаясь, вылизывая, прикусывая.. Он открывает, наконец, глаза и видит – в комнате никого нет – он один на сбитых простынях большой кровати хорошей квартиры огромного Рио-де-Жанейро.. Но паника не успевает прорасти отравляющими сердце ростками, потому что видит ровной стопкой сложенную на кресле одежду, свою и Расёмона, а значит, он где-то в квартире. Аккуратно встаёт, несмотря на тупую боль, быстро натягивает домашние шорты, выходит, слегка прихрамывая, из комнаты и видит его – Акутагава стоит на балконе, на нем только черные боксёры, а в руках электронная сигарета. Надо же, и знать не знал, что он курит.. И он идёт нарочито громко, чтобы не напугать, путается в волнующих утренним ветерком лёгких светлых занавесках и, чуть не падая, ступает на нагретый солнцем пол. Мгновенье стоит сзади, а потом подходит, пропуская руки подмышками, притягивает к себе, зарываясь носом во влажные волосы, и, вздохнув глубоко-глубоко, прижимается щекой к затылку, мягко целуя верхний позвонок. – Как же долго я тебя ждал… – Полтора месяца, – хмыкает Акутагава, выключая сигарету, кладёт её на подоконник, и возится в объятьях, пытаясь повернуться. Но Ацуши не даёт и снова повторяет: – Как же долго я тебя ждал*… Расёмон ёрзает и, наконец, повернувшись, приобнимает одной рукой, а другой мягко приподнимает за подбородок, прищурившись, внимательно смотрит в глаза: – Экак тебя развезло вчера, и это с пары бутылок пива. – Улыбается уголками губ, но Ацуши не обманешь, в серых глазах плещется столько тревоги и неуверенности, что он прикрывает глаза. – Сильно пьяный был? – спрашивает Рюноске. А Ацуши знает, почему столько страха в его голосе, знает, почему он интересуется. Люблю, люблю тебя, так люблю.. – Неа, совсем не пьяный – и улыбается, чувствуя, как напряжение покидает обнимающие его руки. – Хотя.. я ведь не пью почти.. – дразнится и замолкает. – Какие планы на сегодня? – спрашивает Расёмон, после минутного молчания. Ацуши вздыхает в его объятьях и думает, что, наверно, нужно отпроситься на работе, чёрт, он ещё не узнал, насколько приехал Акутагава, наверно, нужно показать ему город, сводить в пару интересных мест – стадион Маракана, и в Кинта-да-Боа-Виста, вместе съездить на пляж Копакабану позагорать… в общем, развлечь его как-то. Но он говорит: – Мне нужно в приют, я обещал Адриану отпустить его пораньше, у него свидание, – улыбается Накаджима. Акутагава кивает и, немного подумав, припечатывает: – Я поеду с тобой. – Это не обязательно! Может, я лучше отпрошусь? Покажу тебе город, ну, весь город я, наверно, не успею.. кстати, ты надолго? Я бы составил маршрут и показал бы тебе самые интересные места. Эх, жалко не весна, тут такие карнавалы, но и сейчас можно съездить в национальный парк Тижука, на гору Корковаду – посмотреть на статую Христа Искупителя, о, Рю, ты не представляешь, когда я впервые её увидел так близко – это было так волнующе! А ещё.. Договорить он не успевает, потому что его рот сминают чужие губы. Они ловко справляются с задачей – отвлекают поцелуем, быстрым, но глубоким, на несколько мгновений лишающим дыхания. Ацуши замолкает и даёт, наконец, сказать Расёмону: – Я поеду с тобой в приют. Может быть, у вас найдется какая-нибудь работа? В деньгах я не нуждаюсь, но и без дела сидеть вряд ли смогу. Скорее всего, помощники нужны, у вас штат не укомплектован, зарплаты-то, поди, маленькие.. – он осекается, напряжённо глядя в потрясённые ацушины глаза, а тот внимательно смотрит на Акутагаву, пытаясь подавить расползающуюся несмелую улыбку: – Ты останешься? Здесь? В Рио? Со мной? Акутагава смотрит на него как на идиота и, цокая, прижимает к себе: – Ты когда так потупел, Тигр? – Ацуши слышит улыбку в его голосе и возвращает объятье. – Ты серьёзно, не шутишь? – Ацуши разве что не подпрыгивает от волнения. – Но.. почему?? Акутагава отстраняется от него, долго смотрит в глаза, жуёт губу и, вздохнув, будто на что-то решаясь, запускает руки в волосы, мягко притягивает к себе и шепчет, смущаясь и запинаясь, прямо в ухо: – Потому что.. я тебя тоже.. – скользит носом по шее, укладывая голову виском на плечо. Ацуши дёргается, выворачивает голову, почти утыкаясь губами в чужой подбородок, и видит, как покрываются красной пылью расёмоновы щеки и бессовестно ползёт эта предательская краснота на шею и уши. На этот раз Акутагава Рюноске краснеет по-настоящему... ____________________________ * - отсылка к знаменитой чудесной! фразе из "Москва слезам не верит" поезд Sunrise Seto реально существующий ночной поезд. почитать о нём можно тут - https://fishki.net/29388-jekskursija-po-japonskomu-poezdu-sunrise-izumo-seto-18-fototekst.html