bruise.

«И всё-таки, уверяю вас, ни тигр, ни ядовитая змея не могли бы внушить мне такой ужас, какой я испытываю перед ним».

— Эмили Бронте.

Время бестактно напоминало о своем существовании размеренным тиканьем. Тик-так. Будто предвестник неминуемой бури. Мир изменился только однажды. Фрэнки пытался отсчитывать каждые шесть секунд снова и снова, но ничего не поменялось с того самого момента. И того момента будто и не было вовсе. И Фрэнки с Джерардом будто не было. Только Фрэнки.

Только Джерард.

Школьные коридоры. Вам нравится ходить по пустым школьным коридорам? Вот маленьким мальчикам, которые прячутся от ублюдков, например, очень даже нравится бродить, выглядывать в окна, заглядывать в чужие кабинеты (незаметно). Но и ублюдки совсем не глупые (в отличии от маленьких мальчиков педиков). Хищное чутье четко приводит их к слабому, трусливому мальчишке-зайчишке. А он, словно не сменивший на зиму шубку, черным маячит на белом. — Э-эй, — звучит тягуче-страшно, булькающий полурык-полузёв срывается с звериной пасти, — Фрэнки, дружище! На плечи ложатся крепкие руки Зака-Камня. Камень, потому что раскроил булыжником голову одному неудачнику в прошлом году. — Отъебись, придурок, — не скрывая неприязнь, зыркнул на ублюдка Фрэнки. Следом зазвучал смех гиены и восторгающиеся улюлюканья. — Да ну? Педик наконец отрастил себе яйца? — утягивая мальчика куда-то за угол, с улыбкой-оскалом проговорил Камень. Твердо-острое колено ударилось куда-то в пах Фрэнки. Он вот-вот согнется пополам от судорожной боли, но ему не позволяет каменная хватка за плечи. — Или ты одолжил их у своего мрачного бойфренда? Как его там… — наигранно задумчиво протягивает Зак. — Я не педик. Не педик. Кости издают веселый звон. Дзынь! Удары сыплются словно камни во время оползня, попадая в голову, в руки, в спину, в ребра, в ноги. Дрожь сковывает уменьшающееся тело. Во рту привкус пуль. — Я не… педик, — Айеро сплевывает кровью прямо на пол. Взгляд крутится вокруг вселенной и заглядывает в чужие кабинеты, высовывается в окна. Мутнеет и гаснет хризалид на пару секунд, потом вновь возвращается. И кажется что-то гаснет и пылает внутри вместе с хризалидом. — Хватит с него, — холодно. Холодно. Холодно. Холодно. Холодно. Закройте окно кто-нибудь. Ну пожалуйста?.. Чужие глаза сияют, безжизненно бликуют в сторону школьных ублюдков. — О-о, а вот и бойфренд подоспел. Как поживает твоя мамочка? Ах, точно… Хищное чутье четко приводит его туда, где ему нужно быть. Фрэнки наконец-то чувствует твердый бетон под спиной. Хрустит. Хрусть-хрусть. Слышит утопающие кулаки в чьих-то челюстях. Дрожит от страха за Джерарда. «Зачем полез? Придурок, тебя ведь теперь тоже…» — Эй, Фрэнки, — звучит знакомо, но не страшно. По-ноябрьски холодные руки приподнимают, укладывают голову на свои колени. — Фрэнки, — звучит мягко. Тепло. Словно бабье лето. Прохладные кончики пальцев ведут по не естественно кривой ключице. — Мой маленький мальчик… — продолжительная тишина и ничего больше. Тиканье наконец-то затихло. Нет колкого улюлюканья и звериного смеха. — Как-то в детстве отец покупал на мое восьмое день рождения шоколадный торт, — говорить неприятно из-за этого ужасного привкуса и хруста ноющих зубов, — Давай найдем его? А по дождливым серым улицам в поисках гребанного торта? Хотя, нет. Даже не торта, а едва уловимого воспоминания из далекого когда-то. Нравится ли Вам бродить по улицам во время занятий, когда никого нет (все чем-то заняты)? Маленькому мальчику и теплому августовскому холоду нравится. Очень даже. Кофейни и пекарни остаются позади одна за другой, а воспоминаний торта все нет. — Теперь я не уверен, что тот торт действительно существовал, — виноватый взгляд побитой собаки и вкус сомнения, обиды, которыми наполнялся коридор дома Айеро и временного пристанища Уэя. — Не смотри так печально, Фрэнки, — добрая улыбка-укус, — Пойдем. Колко-холодная рука берет тень за запястье и ведет куда-то за дверь, в родную комнату. Берет из ванной аптечку. Обрабатывает боевые ранения и аккуратно дует. Прохладно… — Джи..! — Фрэнк сам не ожидал, что имя человека напротив прозвучит как гром среди ясного неба, отчего вздрогнул, но продолжил, — Джи, почему ты боишься темноты? — Темнота усиливает тьму, дает ей выйти наружу, — голос звучал словно старое печальное дерево, — Будит звериные инстинкты. А я человек. Я хочу быть человеком. — А я бы хотел стать звездой. Не той, что выплясывает и кричит на сцене, а той, что настоящая. Которая ночью на небе, — уклон головы немного влево и прямой взгляд, — В твоих глазах тоже звезды. В ответ тихая ухмылка. Джерард чувствует опасность рядом с Фрэнком. — Если бы ты стал звездой, я бы заставил планету прекратить вращение и застыть в бесконечной ночи, — полупрозрачная рука мягко убирает волосы с глаз маленького мальчика, — Никто не должен мешать звездам мерцать. И большего Фрэнку не надо. Услышать. Увидеть. Прикоснуться. Этого достаточно. — Приготовься, мир сейчас поменяется, — Джерард говорил полушепотом, опасно холодя губы Айеро. Отсчет от шести до одного. Мальчик успел только вздохнуть и что-то глупое, что он хотел ответить, застряло в глотке маленьким ежиком. Какие же они, все-таки, удивительные. Юношеский максимализм только делает их прекраснее. Холодные руки мягко зарываются в волосы и массируют затылок. Прохладные и немного подрагивающие лежат на торчащих лопатках. Сердце жмется к сердцу. Заражает теплом и тихим стуком, отчего становится непривычно жарко. Обжигающе, так как маленький мальчик, оказавшись на коленях пульсирующего холода, ощущался слишком близко. Слишком реально. — Фрэнки, стой, — толика паники в голосе Джерарда пугливо дрожала и обливалась слюнями, — Остановись. Айеро послушался, но дальше от этого не оказался. Непонимающим и заинтересованным взглядом рассматривал Уэя. Взгляд Джи, особенно сильно приятно-пахнущего гниющими яблоками, был прикован к маленькой капельке крови в уголке разбитых губ маленького мальчика. — Пойду за брусникой, — словно погружение в ледяную воду знойным днем. Спирает дыхание к чертовой матери. — Да, конеч… Погоди, что? — Фрэнки непонимающим взглядом следил за Джерардом, который экстренно засобирался. — Хочу чего-нибудь брусничного, — не обращаясь ни взглядом, ни мыслями к маленькому мальчику, на автомате ответил Уэй, — Схожу за брусникой и вернусь. — Я с тобой. — Нет. Холодно. Как же холодно и колко, словно мороз в минус сорок шесть. И в комнате вдруг стало тепло. Это так непривычно для маленького мальчика теперь. За пару-тройку недель он привык к пульсирующему ноябрю с запахом августа где-то рядом. Постоянно рядом. А сейчас он ушел. Так быстро ушел, оставив вихрь мыслей и чувств за собой и открытое окно. В гости залетали маленькие капельки и заставляли Фрэнка печалиться. Они плакали вместо него. Вместе с ним. Всегда. Маленький мальчик хотел бы, что б Джерард стал дождем в его комнате. Персональной тучкой, знаете. Но Джи человек подросток. И ничего с этим не поделать, чего бы Фрэнк ни желал. Ноябрь вернулся в ночи. Лег рядом. Окутал холодом. И над ухом прозвучало виноватое «прости», в миг успокоившее пугливого мальчика.

***

Этим утром, наблюдая за очередным алтарем скорби у локера школьника, Фрэнк ощущал дежавю. –… Вчера ночью… — Камень?.. –… Нашли… — В крови..! Зак Колфилд. Камень. — Хей, Фрэнки, — Джерард рядом, касается плечом плеча. — Я просто стою здесь. Не у алтаря памяти, а просто здесь. — Я тоже постою просто здесь, хорошо? — Хорошо. Хрупкое, понимающее молчание. Я хочу быть человеком. — Прогуляем? Хочу показать тебе кое-что, — Уэй берет Фрэнка за руку. Получает порцию осторожного тепла в ответ. — Хорошо.