"Жалкая тень потерялась в темноте. Ты вредила людям. Душа наполнится грехами. Попробуешь разок умереть?".
— Энма Ай.
Рэй Супер-Герой Торо (онлайн).
6:01 чувак, ты там живой?
Фрэнки слушал сердцебиение Джерарда (боялся, что все это окажется сном).
Гулко, но тихо и медленно. Будто вот-вот остановится или разломится пополам.
Маленький мальчик слышал дыхание дьявола. Временами немного прерывистое.
Оно выдает его слабость.
Надо же, дьявол оказался человеком.
Фрэнк сумел согреться и его стало клонить в сон.
Было еще или уже темно? Айеро перестал ощущать время, будто его и не существовало (маленького мальчика или времени?).
Сон – это так здорово. Это как оказаться по-настоящему мертвым на несколько часов: ничего не видеть, не слышать и не чувствовать. И избавиться от обязанности хоть что-то говорить. И пользоваться тем, что ты молчаливая тень без зазрений совести.
А будильник – это словно разряд в реанимации, когда тебя в очередной раз вытаскивают из спасающего, тягучего и длительного сна.
Проснуться от жары – самое худшее, что мог придумать Сатана.
Фрэнки с трудом смог разлепить глаза и что-то тихо прохрипел. На улице только начинало светлеть.
Прямо перед собой маленький мальчик увидел чужое лицо с капельками брусничного сока на щеках.
Он стал вспоминать прошлую ночь и их молчаливые разговоры.
Стал вспоминать день перед.
Кладбище. Ужас. Неуверенность в трезвости собственного рассудка.
Фрэнк чувствовал себя так, словно побывал на исповеди. И грехи его не отмаливали. Лишь приставили персонального антихриста рядом.
Как расплату за вредность в несуществующем детстве.
И Айеро почувствовал себя в абсолютной опасности рядом Джерардом.
Жара и духота окончательно запудрили мозг чужой брусничной зависимостью, поэтому маленький мальчик все же заставил себя подняться и приоткрыть окно, чтобы в комнате появилась привычная прохлада.
Посидев немного на подоконнике и рассмотрев канарейку в чужом окне, Фрэнк вернулся на кровать и накинул на их с Уэйем ноги теплый плед. На улице все же не знойное лето.
Потолок в сумрачном свете раннего утра был еще более серым, чем обычно. И это прикольно, Фрэнк любит серый. Всегда любил.
А еще канарейку в чужом окне и изредка мелькающую темную макушку рядом.
Было большое желание снять надоевшую кофту и проваляться на кровати до обеда, но рядом был сам дьявол, поэтому Фрэнк оставался в одежде и, с прикрытыми глазами, давал ему возможность выспаться.
Или сделать вид, что выспался.
– Кто ты?
В ответ моментальный проблеск прикрытых глаз.
Такой пугающий, такой сияющий, синий-синий парень с растрепанными волосами.
Фрэнк убрал волосы с лица Джи и едва ощутимо задел чужую щеку холодными пальцами.
«Я такой же, как ночью, только немного другой.
Почему ты не читаешь мысли? Если бы мог, каждый день был бы как вчерашняя ночь.
Но тогда ты знал бы меня, а это страшно.
И для тебя, и для меня».
Айеро рассматривал чужие глаза в утреннем полумраке.
Кажется, так должно быть с влюбленными, но кто маленький мальчик и сам ноябрьский холод друг другу?
Неудачники ведь не заслуживают любви.
А на улице постепенно становилось светло, но все так же пасмурно.
Солнце уехало в отпуск.
И было так тихо, что из соседнего дома можно было услышать щебетание желтой птички.
А на лестнице слышны мягкие и лёгкие шаги. Буквально на мгновенье Фрэнк испугался и подумал, что это сама смерть явилась за ним с Джерардом, но еще через одно мгновенье узнал сонные зевки своей матери.
Аккуратный стук тонких и хрупких костяшек по тяжелой двери, которая впоследствии со скрипом отворилась и в проеме появился силуэт мамы.
Какое же у нее красивое лицо.
– Фрэнки, милый, я ушла на работу, вернусь в понедельник вечером, – кажется, Джи остался незамеченным за спиной маленького мальчика, – Позавтракайте, хорошо? Очень жаль, что не успеваю познакомиться с твоим новым другом.
А, нет, все же заметила.
Это же мама, а мамы все замечают.
Дверь закрылась и парни снова остались только вдвоем.
– Она забыла тебя. И в школе все забыли, и...
– Ты бы не смог, Фрэнки.
Но он бы забыл.
Он бы починил свое сердце со временем.
Он почти смог, но Уэй всегда с удивительной точностью предугадывал то, что ему нужно сделать. И когда нужно.
Через некоторое время маленький мальчик поднялся и звонко хрустнул позвоночником.
Когда-нибудь он его сломает по случайности.
– Наверное, пора вставать. Отвык долго лежать в постели утром... Но, если хочешь, можешь поспать еще немного, – сонные глаза в последний раз окинули Джерарда каким-то мутным взглядом и скрылась в ванной, дверь в которую осталась приоткрытой.
Внутри что-то больно-больно хрустело.
Ломалось, срасталось неправильно и вновь разбивалось, хрустальной крошкой невыносимо вгрызаясь во внутренности, заставляя тихо жить, истекая кровью.
Ежедневная утренняя рутина в виде чистки зубов и холодной воды, от которой мурашки бегут по коже и дух захватывает, помогали прийти в себя после ночи и взять себя в руки.
В шкафчик заглядывать было опасно, начинали чесаться артерии.
Затем Айеро покинул сырую ванную и спустился на первый этаж, на кухню.
Он знал в какой полке лежит кофе, но никогда его оттуда не доставал.
Кажется, пришло время, да?
От этого запаха немного кружилась голова.
Две чашки с кофе оказались на столе. Туда же Фрэнк поставил тарелку с еще теплыми тостами на двоих, которые заботливо приготовила мама и даже масло специально вытащила из холодильника, чтобы оно немного подтаяло и было легче мазать его на хлеб.
Стоило Айеро присесть за стол, как со стороны лестницы послышался скрип половиц, а значит ноябрьский холод с лицом ангела уже проснулся или в дом проник кто-то другой.
А маленький мальчик все удивлялся, что уже второй год подряд ноябрьский холод начинал забираться под кожу стабильно раньше положенного.
***
Я проснулся, вот мое тело.
Я проснулся, но обведен мелом.
Я себя вижу, а вы всё врёте.
Вот же я, стоя! Это вы тут гниёте.
Я проснулся. Нет, правильней ожил.
Или все же очнулся, глаза потирая сонно?
Я вижу все так же, но немного иначе.
Я в теле размякшем узнал неудачу.
Я все таки умер. Вот мое тело.
Я все таки мертвый. В общем, за дело.
Я все таки умер. Я все таки мертвый.
И, мел растирая под телом, я все таки ожил.
Вы знаете какого живется тем, кто разрушает жизни?
Им все равно.
Вы знаете как живут те, кто знает, что разрушает чужие вселенные?
А мы знаем.
Я все о тебе знаю.
И признайся уже, черт возьми, своей маме!
Джерард был тем, кто рушит все вокруг и сбегает.
Возводит воздушные замки, окруженные поэтичными образами
образами образами...
И сбегает.
Сбегает, оставляя после своего нежного дождливого холода бесконечную знойную засуху.
И разбитое сердце.
И не важно, понадобится для этого пару дней или вся жизнь.
Но вселенная маленького мальчика была такой банально не такой, как все остальные, что ее было жалко топтать. В ней хотелось провести остаток бесконечных дней
отобрать себе.
Вселенная, покрытая пылью, болезнями, кисло-сладко-горькой тревогой, одиночеством с дешевым cd диском "Печальное дерево" на фоне.
От вида маленького мальчика за столом, пьющего кофе (маленьким мальчикам можно пить только теплое молоко и какао!), заиндевевшее сердце взволновано дрогнуло, пытаясь запустить в организме нормальные человеческие процессы.
Не получилось.
А вы знаете какого жить с человеческими чувствами, но без человеческой физиологии?
Признайся уже наконец!
Скрипучий стул и попытки дешевого кофе притворятся чем-то дорогим из кофейни.
Сахар, пару ложек. Раз, два, два с половинкой, четыре.
Пять?
Хочется сладкого...
Маленький мальчик старался незаметно поглядывать на пульсирующий холод, но этот щенячий взгляд невозможно оставить незамеченным.
– Прости.
– Что? За что ты...
От одного до шести.
– Я тебя люблю, мой маленький мальчик.
И стало непонятно: на кухне всегда было такое эхо или Джерард, словно в бреду, не мог остановиться повторять эту фразу?
А в душе Фрэнки звенело, падало, гудело, щелкало. Отстраивались новые цивилизации и рушились моментально.
"Кто же ты, мой ноябрь? Где твое сердце?"
– На улице холодно, пойдем прогуляемся?
Молчаливое согласие и готовность пойти на все ради него всегда были рядом с маленьким мальчиком. Даже когда он был уверен в обратном.
Что-то такое мы уже видели, рука в руке, чужая спина и
украденные прочтенные мысли.
Только теперь по знакомым дорожкам вели Джерарда. Вели, словно на казнь.
И ему было впервые страшно умирать.
Ни камень там, где мы зарыты,
Кажется, Фрэнки поумнел.
Ни надпись языком немым
А у Джерарда вот-вот растворится еще одна тайна.
Не скажут, где наш прах… Забыты!
Как же не хотелось рушить так сильно полюбившийся мир...
Иль не забыты — лишь одним.
– Рассказывай.
И от голоса маленького мальчика по и без того холодной коже побежал лед, заставляя все тело с хрустом подрагивать.
Как же не хотелось все рушить...
– Я не человек.
– В смысле? Не понимаю...
Маленький мальчик не дрожал, он трясся от леденящего душу ветра.
– Ну, эм... Я не старею? – удивительно, что это было первым, в чем признался Уэй. Пытался задобрить?
– И
ночами смотрю на тебя часами не сплю.
– Вампир или что-то типа..?
– Фрэнки, боже, ненавижу ярлыки, – неловко перебивает, прячет взгляд, – Но, кажется, что-то общее все же у нас есть.
Ясный желтый проблеск в сторону Фрэнка.
Продолжать никто не стал.
В мыслях звенящая пустота.
А вселенная, кажется, дала трещины.
Тяжелый выдох.
Пальцы переплелись вместе, словно лоза.
Теперь Фрэнк не спеша направился в сторону дома, ведя за собой Джерарда.
Похрустывая и поскрипывая, парни добрались до дома.
Никого нет. Если Айеро еще раз не явится на уроки, то у него могут появиться проблемы, но сейчас это неважно.
Остановившись посреди коридора с одним кедом на ноге, а с другим уже на полке, Фрэнк уставился в бездну, окруженную кровью с молоком.
– Джи... Ты же больше не исчезнешь?
«Не возвращайся больше в морскую бездну, а? Живи здесь».
– Я поговорю с мамой...
«Только ради тебя. Я не люблю разговаривать».
И вновь руки сцепились. Маленький мальчик повел Джерарда в комнату, где царил легкий беспорядок и мрак, будто с его обитателем все было в безумном порядке.
Фрэнк прошел к окну и, открыв его, уселся на подоконник, свешивая одну ногу на улицу.
Сигареты в кармане провоцировали.
Сами виноваты.
Зажав одну из них между губ, Фрэнк закурил, выпуская густые облака дыма: половину в комнату, половину на улицу.
Желтая канарейка, хруст, холод, ежики в горле.
И вдруг вспомнились Нил Джонс, Камень Колфилд.
Хорошие ребята, могли стать
хоть кем-то.
– Если это жертвы, то я готов быть чертовым смертником, - разворачиваясь лицом к улице, спиной к комнате, проговорил Фрэнк и, затянувшись, долго удерживал дым в своих легких, которые теперь, скорее всего, по функционалу были не лучше ваты. Или фильтра в сигаретах.
Ногам было холодно, несмотря на то, что Айеро был в носках.
Просто на улице температура ниже нуля и изо рта идет пар.
Чувствуется, что за спиной что-то похрустывает.
Что же это? Варианты ответов:
а) зима;
б) антихрист;
в) другое (написать свою точку зрения).
Маленький мальчик не стал в этом разбираться. Он любит и зиму, и антихриста.
– Как думаешь, что общего у ворона и письменного стола? - оно разговаривает и это странно. Быть может, немного пугающе. Или интригующе.
Обычно Джерард задавал странные вопросы, а Фрэнки молчал.
Выкинув окурок за забор, на чужой участок, Айеро незаметно сгреб что-то с подоконника и зажал в руке.
Неловко спустившись обратно в комнату, Фрэнки проскользнул к Джи и уселся вместе с ним на пол.
Отодвинув со спины ворот его рубашки, маленький мальчик закинул ему за шиворот небольшой снежок, который уже успел стать горячим в руках Фрэнка.
И он засмеялся, сначала почти беззвучно содрагаясь от этого.
Потом в его смехе появился звук и все стало выглядеть немного истерично.
Подтянув к себе колени, Айеро уронил на них голову и вновь перешел в беззвучный режим, который прерывали только редкие всхлипы.
Маленький мальчик еще лил слезы некоторое время. Беззвучно, почти не всхлипывая.
– Давай. Давай перебьем их всех и избавим мир от грязи. Почему только мы должны страдать? Пусть и они страдают, сволочи! Ты видел их лица? О, да, ты их видел, ты меня понимаешь, прекрасно понимаешь, - утирая слезы, вдруг со злостью стал говорить Фрэнки, - Пусть они гниют в земле, пока мы будем гнить на ней. Или... Нет, я знаю как лучше! Давай в земле гнить будем мы, потому что мы здесь главные сволочи. Это ведь так здорово, я уверен! А может взорвем всех, а? Или устроим пожар?
Ноябрьский холод печально наблюдал за своим маленьким мальчиком.
Он все сломал...
Франк сверкающими глазами уставился на Джерарда, но взгляд его в миг потух и стал прежним от чужой навалившейся печали.
– Перо, - тихо проговорил Айеро для самого себя и лег на пол, придвигаясь ближе к засохшему соленому озеру, – Перо общее.
Некоторое время он лежал молча, рассматривая скучный потолок, который изредка мерцал разными цветами.
– Джерард. Мой милый яблочный август, ты такой глупый, – тихо говорит Фрэнк, – Может... Может умрем, а? Умрем вместе?
В голове парня засветилась зеленым светом табличка. На таких обычно написано «Выход», но на этой настойчиво мигало слово «Умереть».
Навязчивая мысль, которая временами мешала Фрэнку жить.
Но Айеро не хотел, чтобы
его навязчивая мысль мешала жить еще и Джерарду, поэтому он отвернулся от него и стал смотреть прямо в сырую ванную, дверь который была открыта, чтобы из нее тепло шло в спальню.
– Джи, что будет дальше? – в глазах словно крупный песок от слез, а тепло от ванной не спасает.
Уэй пристроился ближе, прижался грудью к спине и наконец-то так мягко обнял, ненавидя себя и свой мир.
– Я не знаю, Фрэнки, – тихо, едва надломленно, но успокаивающе.
– Все будет хорошо.
И он продолжал обнимать, жаться ближе.
Продолжал, пока маленький Фрэнки горько заливался слезами впервые за долгое время.
Продолжал, пока чужие хризолитовые глаза смотрели со страхом, но такой горькой любовью, который Джи в жизни не видел.
Продолжал, пока из окна до них не стали долетать снежинки.
