Октябрь

— Ещё! — кричит Вова, выкладывая ещё одну карту, у него в руках остаётся козырной король, и он нетерпеливо ёрзает. Хесус с полуулыбкой отбивает очередную карту и тоже остаётся с последней картой. — У, сука, бито! Братишкин выглядит до невозможного довольным, и Хес примерно представляет, что у него на руках, но для него это неважно, он кладёт козырного туза. — Пиздец! Ты жулик ёбанный. Ну как?! — Ты совсем перестал карты запоминать. — И что мне снимать? — на Вове остались только один носок, не застёгнутая рубашка и трусы. — Трусы снимай. — спокойно отвечает Хес. — Издеваешься? — Можешь носок на член натянуть, я разрешаю, неважно на какую часть тела он надет. — Охуевший. — Братишкин краснеет до самых ушей, пока стягивает с себя нижнее бельё, прикрывается подушкой и собирает карты для новой партии. — Как я продул столько раз? — Ну, ты лох. — хмыкает Хесус, потерявший только кофту в самом первом раунде, и гладит пальцами его коленку. — Либо ничья ебучая, либо ты ебёшь меня. — ворчит Вова, от чужих прикосновений карты постоянно вываливаются из дрожащих рук. — Да-да я. — Блять, раздавай ты. — Ладно. — Козёл, я ещё отыграюсь. Хесус тасует карты, вздыхая, ему чертовски надоела эта игра, но Вова упрямится, хотя продул в сухую. Принимая крайние меры, он сжимает края колоды и карты летят во все стороны, пока они это делают, Хес наваливается на Вову, валит его на кровать и целует, выбросив его подушку в сторону. — А игра? — спрашивает Братишкин и приобнимает его за плечи. — Нахуй её, я думаю о тебе с тех пор как ты толстовку снял. — Это было в самом начале. — Вот с тех пор и думаю. — Хесус скользит губами по его шее и гладит руками по бокам. — Бля… Хорошо мы не на деньги играли, я бы тебе квартиру, нахуй, просрал. — Ты совершенно не умеешь проигрывать. — Тебе я проигрываю постоянно. — Потому что я пиздатый. — ухмыляется Хес, тянет Братишкина за поясницу, укладывая его под собой удобнее, и ведёт носом по плечу, сдвигая рубашку. — Хес… М… Я… — Вова выгибается, хватая его за плечи, и дрожит, когда Хесус прикусывает его шею, не сильно, но ощутимо. — Что такое? Ты не в настроении? — Я хочу поговорить кое о чём. — Может после поговорим или утром? — Это важно. — Важнее, чем твой стояк? — уточняет Хес, улыбаясь, и проводит ладонью по его члену, заглядывая в потемневшие глаза. — Для чего ты уговорил меня играть на раздевание? — Для этого, но… Хесус затыкает ему рот поцелуем, стаскивает с себя штаны с трусами, прижимается к нему, сжимая стояки между ними, и мнёт в ладонях Вовины ягодицы, ловя губами его стоны. Пальцы во что-то вляпываются, и он непонимающие хмурится, отстраняясь. — Что это? — спрашивает он, размазывая нечто между пальцами. — Смазка? Вова красноречиво прячет пылающее лицо в ладонях. Хес отводит в сторону его руку, чмокает в щёку, пытается успокоить его поцелуями. — Вов? Ты поэтому в последнее время столько торчишь в ванной? — Блять. Сука! — Ладно тебе стесняться. Всё в порядке. Посмотри на меня. — Хесус прижимает и вторую его руку к постели. — Я… — Вова нервно сглатывает, всё же открывая глаза. — Я хочу зайти дальше. — О… Ты не говорил раньше. — Обычно ты всё делаешь сам… Так было почти с самого начала, мною двигало слепое возбуждение, а ты словно знал, что делаешь, но столько времени прошло, а мы об этом даже ни разу не заговаривали. — И ты… — Хесус невольно облизывается и скользит поцелуями по его груди вниз. — Растягиваешь себя пальцами? И давно? — Пару недель. — нехотя отвечает Братишкин, снова пряча смущённое лицо уже в сгибе локтя. — И ни разу мне не сказал. — Мне было так стыдно, но я пытался несколько раз. — А ты кончал от этого? — обжигая дыханием его покрасневшее ухо, спрашивает Хес и проводит ладонью по его заднице, смазка почти полностью высохла за всё это время, но этого хватает. — Нет. Я не… Хес! — зовёт Вова, дёргаясь, и хватает его за предплечье. — Ещё достаточно, чтобы мои пальцы пролезли. Больно? — Необычно, мои ощущаются совершенно по-другому. Бля. — Мои тоньше. — Хесус задумчиво поднимает ладонь, рассматривая её, пока другой растягивает Вову. — И длиннее. — задыхаясь, говорит Братишкин, прижимает свою ладонь к его и, вздрагивая, переплетает их пальцы. — Ах! Стой. Хес улыбается ему, наклоняется вперёд, прижимаясь к губам, и толкается пальцами глубже, выбивая из него весь воздух. — Ты внутри такой горячий. — сообщает Хесус, слушая, как он еле сдерживает стоны. — Прекрати. — А ещё узкий и так сладко стонешь. — Хватит, Хес. — плаксиво просит Вова и зажимает себе рот рукой. — Ты всегда такой чувствительный. — Хес скользит языком по его затвердевшим соскам, Вова с лёгкостью принимает уже три пальца, так глубоко как получается. — Я… Хес, я сейчас… Стой. — Давай, я ради этого и стараюсь. — А я, блять, старался нихуя не ради этого! — возмущается Братишкин, отталкивая парня от себя, глаза у него блестят от возбуждения, сам он дрожит и с трудом садится, не понимая точно, его зад рад тому, что в нём больше нет чужих пальцев или наоборот не хватает чего-то. — Я другого хочу. — Ты уверен? — спрашивает Хесус, закусывает губу и притягивает дрожащего парня к себе. — Да я, сука, думал об этом столько, что… Хес… — Вова трётся лицом об его грудь и смело поднимает голову. — Я хочу тебя. — Тогда давай сделаем это. — Хес осторожно снова опускает его на спину. — Смазка ещё есть? — В кофте. — Блять, ты держал её у меня перед носом? — Только сегодня. — Пиздец. — Хесус тянется за кофтой, которая валяется на полу и нащупывает в кармане сначала телефон, а потом вытаскивает небольшой флакончик. — И кто теперь лох? — фыркает Вова, но из-за улыбки и щёк в красных пятнах выглядит он слишком мило. — Тот, кто хотел этого хуй знает сколько, но боялся сказать? Я готов был подождать, пока ты не станешь готов. — Не мог сам догадаться, что я готов? — Как только научусь читать мысли я… Не скажу тебе об этом, чтобы слушать что ты там обо мне думаешь. — хмыкает Хесус и неуверенно вертит флакончик в руках, всё ещё не веря, что Вова согласен на это. — Хватит ебланить… Или ты может не хочешь? — Хочу. — Тогда давай. Мы оба этого хотим. — Братишкин соблазняет своим томным голосом и откровенной позой. Хесус чмокает его в коленку, добавляет побольше смазки и входит едва ли на четверть, и их тут же уносит. — Блять, блять, блять, сука! — бормочет Вова, изгибая спину, его трясёт, и он хватает его за руки. — Пиздец, это, нахуй, ни на что не похоже. Хес входит ещё глубже, прижимается щекой к Вовиной груди и теряется, растворяется в нём. — Вов. — он пытается что-то сказать, тоже высказать какие-то свои чувства, но это никак не выходит. — Вова! Братишкин обхватывает его одной рукой за плечи, прижимает крепче. — Ты только не останавливайся. Теперь уже не страшно, но и откатить ситуацию совершенно точно не выйдет. Они заходят так далеко, что мысли о том, что всё было ерундой, зажиматься по углам несерьёзно и целоваться, стирая губы в кровь, как мальчишки в пубертат, пробовать что-то необычное, новое и странное. Хес больше не чувствует, что мог бы отпустить Вову, ещё десять минут назад хуй знает, но сейчас он и сам бы сказал те смелые эгоистичные слова. — Вов, ты мой. — всё же говорит Хесус ему на ухо, кончая, вырывается необдуманно. — Я тебя… Братишкин всхлипывает, шмыгает носом, ему так горячо, что он продолжает плавится в его объятиях, пока Хес зацеловывает его пылающие щёки, надеясь, что он ничего не понял. Они нежатся в объятиях, лениво целуются и трутся носами, и так это приятно, такого никогда не было, и не хочется отлипать друг от друга. — Что ты меня? — тихо спрашивает Вова, ухмыляясь. — А? — Ты не договорил. — М… Не знаю… — Хесус прячет лицо у него на плече и обнимает крепче. — А да? Я твой, твой. — смеётся Братишкин и запускает пальцы в его башню, растрёпывая ему волосы. — Мой. Давай, ломай мне башню! Козёл. — Хес. — Что? — Я тоже… Тебя… — Хочешь выебать? — засмущавшись, Хесус выдаёт идиотскую шутку и, понимая, что пиздец как краснеет, прячет лицо усерднее. — Еблан. — Вова утыкается носом в его макушку и улыбается. — Из-за тебя вся кровать в картах и сперме. — Меня?! Я тут ни при чём, я в тебя кончал. А карты скинуть можно. — Охуел так базарить? Уебу, если будешь так делать постоянно. — М? Так иногда можно? — хмыкает Хес, заглядывая ему в глаза. Вова утыкается носом в подушку, и Хесус целует его в открывшуюся шею. Они дразнят друг друга на каком-то новом уровне. И чувствовать себя такими счастливыми от простых объятий или мягких поцелуев идеально, это не хочется терять. Хес перебирает светлые волосы, спящего в его объятиях парня, и с трудом понимает почему ему настолько хорошо. Хорошо просто потому что какой-то человек рядом. Вова успокаивает его одной своей солнечной улыбкой, когда вламывается в квартиру, шумит и смеётся из-за какой-то фигни, пока пытается её рассказать, когда просто тихо чем-то занят на кухне или как сейчас сопит под боком.

***

— Хес! — тянет Вова, нетерпеливо топая ногой. — Я иду уже, не ори. — отвечает Хесус из комнаты. — Ты так шёл час назад! Я, блять, так и знал. Сначала говоришь, пошли, пойдём, а в итоге копаешься как черепаха. Я оделся уже, в кроссовках стою. А ты небось всё ещё в трусах! — А ты пойди и проверь. — Сука. — Вот я уже. — говорит Хесус, выходя в коридор, и идёт в ванную. — Да куда ты опять? Пиздец. — Я просто поставил крем, хватит капризничать, мы никуда не опаздываем. — Это ты сказал, что нужно в магаз ехать, я сидел себе, сериал смотрел. — Потом посмотришь. Это тебе надоела моя гречка, я же обещал приготовить что-то новое, это новое нужно купить. — А можно заказать и никуда не ходить. — А я хочу приготовить. — ворчит Хес, закончив шнуровать обувь. — Для меня? — довольно лыбится Братишкин, обхватывая его за шею. — Для нас. — Бу, я нужен тебе как халявный водила и всё. — Это реально удобно, только ты заставляешь меня на переднее садиться. — Хес чмокает его в нос, разрывает объятия и открывает дверь. — Я не такси, а твой парень. — Может мне найти парня таксиста? — Алексей, вы пизданулись? — фыркает Братишкин и хватает его за руку. — Ни в коем случае. — Ты уже меня нашёл. — Точно, мне и тебя достаточно для счастья. — Я счастье? — Ебать какое, необъятное. — соглашается Хесус, улыбаясь. Смеясь, они выходят из подъезда и шлёпают по лужам к Вовиной машине. Совсем скоро новый год, а снег никак не хочет выпадать, хотя холодно, что только и сжимать в ладони теплую руку, и греться в объятиях.