С любовью из Ада

Реджина никогда не была религиозной: не верила в Бога, со скрытым презрением относилась к ярым фанатикам и фыркала каждый раз, когда люди жалели ее, вставляя так надоевшие со временем словами «ты просто не нашла свой истинный путь». Ее бесила вся эта одухотворенность и вера в лучшее, вера в кого-то на небесах, кого-то, кто запросто может убить тебя за, так называемые, грехи. И нет, смерть этого бедняги не будет выглядеть странной, не в кругах счастливых служителей церкви, которые с радостью согласятся отпеть покойного. Реджина закатывает глаза, когда вспотевшая рука с толстыми пальцами нетерпеливо сжимается, и она со смесью злости и отвращения протягивает деньги через стол. «Святоши» — с презрением думает она. Ее тонкие пальцы всего на мгновение касаются пальцев мужчины, но даже этого хватает с лихвой для того, чтобы Реджина поспешно отдернула свою руку и поморщилась. — Думаю, мы решили этот вопрос, Мисс Миллс. Она кивает и выскальзывает из кабинета, чтобы уже через пару мгновений отбивать своими каблуками мощенный тротуар и оповещать всех о своём нахождении здесь. Хотя, с последним бы она не согласилась, — ей была противна сама мысль, что она — Реджина Миллс, находилась в этом месте, пусть и меньше получаса. Как уже говорилось ранее, она не верующая, а такое место, как храм, из которого она теперь уходит как ошпаренная, место самого сосредоточия всего святого и небесного. — К черту все, — шепчет она, стоило звуку от стыка рельс разнестись по всему вагону метро. — К черту, — с ещё большим остервенением повторяет она, потому что Реджина Миллс больше склоняется к вере в дьявола и его приспешников, чем в великого небесного старикашку. Хотя, даже с этим бы она поспорила, ей просто нравится, как звучит это слово из собственных губ. Она думает, что любой проповедник посчитал бы это смертельным грехом, по которому ей светит путь в самую пучину Ада, и это вызывает у неё усмешку. Ей плевать. Потому что она не верит во всю эту хрень с Серебряным градом и кругами по Данте. Но, может быть, она пересмотрит свои взгляды и будет явно не против, если этот смазливый мужчина, только что наступивший ей на новые туфли от Gianmarco Lorenzi, будет вариться в кипятке. У неё, конечно, лишь основные знания об обители демонов, но Реджина может включить воображение и представить, как избитое кнутом тело валится на черную землю, прожженную огнём. Эта картина вызывает у неё невольную улыбку, но незнакомец почему-то шарахается от неё, как от прокаженной и продвигается в другой конец вагона. Реджина непонимающе изгибает бровь, но чувство удивление вскоре сменяется пониманием, потому что один взгляд в окно даёт понять: её глаза ненормально блестят, улыбка больше похожа на оскал и её яркая помада дополняет образ. Она подмигивает себе в отражении и идёт к выходу из вагона, громко цокая каблуками. Когда она подходит к своему дому, то сразу же закатывает глаза. На её почтовом ящике все так же висит табличка с именем её матери. «Покойной матери», — сразу же поправляется Реджина, проходит мимо белой калитки и открывает двери своего дома. Она небрежно бросает тонкий плащ на кресло, который выглядит хоть и красиво, но все равно ни черта не греет, снимает туфли, при этом недовольно смотря на новую царапину и цокая языком, идёт на кухню и наливает себе стакан красного вина. Но не пьет его. Она хмурится, оставляя стакан на кухонном столе, и медленно огибает препятствие, останавливаясь прямо напротив распахнутого настежь окна. На улице радостно визжат дети, лают собаки и их хозяева (детей и животных, конечно) громко переговариваются, сводя на нет все правила конфиденциальности. Реджина, вместо того чтобы пробубнить что-то обидное и закатить глаза, лишь фыркает, что у неё считается чуть ли не единственным знаком одобрения, и опускает взгляд на пол. Её брови взлетают вверх, когда шоколадные глаза обнаруживают на паркетном полу вещь, которая, ну никак не могла здесь оказаться. Реджина оборачивается, осматривая каждый угол кухни, но потом снова возвращается к нарисовавшейся проблеме. Она наклоняется, чтобы поднять с пола огромное, в длину почти с ее руку, белоснежное перо. Первая мысль, которая появляется в голове женщины — «получилось бы неплохое опахало». Конечно, если бы таких перьев было немного побольше; штук двадцать, чтобы уж наверняка, а тридцать — на запас. Реджина дёргает головой, чтобы прогнать навязчивые мысли, чтобы в тот же момент в её светлую голову пришла другая, не менее странная — «Голуби… Мутировали?». Она задумчиво крутит находку в руках, слегка дёргает его у основания так, что пальцы другой руки теперь сжимают белый пух и снова осматривается. А потом быстро подрывается к столу, хватаясь на бокал вина и неотрывно смотрит на алую жидкость. Та ведёт себя совершенно обычно, не вздымается, как море во время шторма, не приклеивается к стеклянным стенкам, не превращается в воду (об этом Реджина вычитала в какой-то книжке) и, что самое главное, она не обнаруживает каких-либо посторонних примесей, по типу яда, или ещё чего. Она снова смотрит на полный бокал и… Полный. Реджина садится на край стула и продолжает истязать перо, пытаясь понять, что за неведомая зверушка обронила сие добро и где она сейчас. Мысли собираются в кучу лишь для того, чтобы подкинуть своей хозяйке факт того, что уже три часа дня, а она только позавтракала. Женщина поднимает голову, достаточно долго смотря на бокал, и кивает, — «Да, точно». Спустя некоторое время, которое Реджина потратила на бессмысленные скитания по кухне в поисках лапши, она поднимается наверх, чтобы уже в душе окончательно забыться и расслабиться. Макароны будут вариться примерно десять минут, а это значит, что не стоит терять время понапрасну. В спальне она оставляет насыщенно-бордовую блузку, бросив ту на кровать, юбка нашла свое место рядом со шкафом, не долетев буквально пары метров до корзины с грязным бельем, а чулки, вместе с нижним бельем, остались возле двери. Конечно, Реджина потом будет называть себя неряхой, собирая все раскиданные вещи и складывая их по местам, но точно не сейчас, когда обжигающие струи бьют прямо в спину, а горячий пар поднимается вверх, создавая забавные завихрения. К тому же, все потом? И женщина одобрительно стонет, подставляя грудь и живот под воду. Все мысли о непонятном пере улетучиваются вместе с паром через вентиляцию в потолке, вообще все мысли улетучиваются, что вводит Реджину в полнейший экстаз. Она долгое время стоит в ванной комнате, просто смотря на себя зеркало. Женщина проводит руками по талии, поворачивается вокруг своей оси и цокает языком, потому что вид ей не очень нравиться. Она похудела, что в связи с последними событиями, конечно, не выглядит чем-то удивительным и из ряда вон выходящим, но сам факт того, что её мать даже после смерти смеет преподносить ей вот такие вот сюрпризы, в лице выпирающих рёбер, заставляет её злиться. Реджина накидывает белоснежный халат, что приятно ластится к обнажённой коже, в последний раз смотрит на свое отражение и выходит из ванной, перешагивая через разбросанные вещи. Потом. Она спускается вниз по лестнице и хмурится, потому что запах, витавший в воздухе, далёк от нормального, и, когда до неё доходит, что это, женщина подрывается и перепрыгивает оставшиеся ступеньки. — Черт возьми! — восклицает Реджина и быстро пересекает кухню. Она хватает полотенце, открывает кран и замирает рядом с плитой. Потому что макароны спокойно варятся и кипят, а неприятный паленый запах исходит от предмета, конец которого угодил прямо в огонь конфорки. Реджина прищуривается, откровенно не понимая что происходит. Перо же вроде должно было остаться на столе, разве нет? Она одним быстрым движением выдергивает его и бросает в раковину, отчего мини-пожар на уже не таком белоснежном кончике потухает. Реджина несколько секунд тупо смотрит прямо перед собой и продолжает мочить перо, а потом, будто просыпается, и переводит взгляд на плиту. Макароны продолжают спокойно кипеть. — Чертовщина какая-то, — с чувством произносит Реджина, выключает газ и поворачивается к столу, еще не до конца осознавая, какой каламбур создала. Она даже задерживает дыхание на мгновение, потому что то, что творится сейчас в этом чёртовом доме не поддаётся объяснениям. Хотя, какие объяснения, если все мысли превратились в липкую субстанцию, которая не то, что функционирует, даже шевелится с трудом. Она сглатывает, перебирая в уме все катаклизмы, непонятные явления и даже зомби-апокалипсис, рекламу которого она увидела в кино, и ищет что-то отдалённо похожее на… это. На столе теперь лежат два пера. И ещё одно плавает в раковине. И если Реджина не ошибается (что случается крайне редко, точнее, никогда), изначально было всего одно. Она хмурится ещё больше и забавно приоткрывает рот. — Ладно. Хорошо, — говорит она, взяв все перья в руки, и продвигается к измельчителю в раковине, в тайне надеясь, что техника не сломается ко всем чертям, а непонятный продукт биологии, вдруг, не отрастит себе ноги или клюв. Потому что Реджина все ещё надеется, что из городского зоопарка всего навсего сбежал белый попугай ара; в ней просыпается жалость к бедному созданию, ведь по тому, что у неё сейчас в руках, можно понять, что птица переживает не лучшие времена. Кризис среднего возраста, к примеру. Как и у нее, потому как она уверена, что если не найдет объяснения тому, что лежит у нее в руке сейчас, сляжет с срывом. Женщина с облегчением вздыхает, когда белый пух маленькими клочками взлетает в воздух, и улыбается, обрадованная тем, что это, наконец, закончилась. По крайней мере, она так думает. Реджина возвращается на кухню, бросает быстрый взгляд на стол и в два шага оказывается рядом с окном, закрывая то, несмотря на духоту. А вдруг птица еще раз захочет пролететь вокруг ее дома? Хотя, тогда уже она бы всерьез задумалась над тем, чтобы не прибить пернатое за расшатанные нервы. В итоге, она машет рукой на эту проблему. Но, ей кажется, будто она что-то забыла. Реджина поворачивается к плите, и усмешка касается ее губ. Макароны, конечно.

***

— Мне нужно выпить! — Восклицает Эмма, как только переступает порог собственного лофта. Женщина скидывает лакированные туфли и уже через пару секунду туда же сваливается черный пиджак. Она в два шага подходит к бару, порхает тонкими пальцами по многочисленным бутылкам и, в конце концов, берет виски. Её движения плавные, медленные и уверенные, совсем не выдают настоящего состояния Эммы. Но Руби не так просто обмануть. Лукас вертит в руках острый нож, задумчиво облизывается и кидает быстрый взгляд на привязанного к потолку мужчину. Тот жалобно скулит, так как кляп мешает внятно выражать свои мысли и косит в сторону прибывшей с таким ужасом на лице, что Руби не удерживается и издаёт смешок. — О, — не без удивления выдаёт Эмма, всем корпусом поворачиваясь к девушке. — Демоненок, ты здесь? Я думала, что ты пойдёшь оттирать свои ручки от ангельского дерьма. Руби фыркает и смотрит на неё исподлобья так недовольно, что та сглатывает и натягивает на себя свою самую лучшую улыбку. — Ты знаешь, что я не одобряю некоторых твоих действий, — произносит Лукас, вставая с дивана и медленно направляясь в сторону застывшей истуканом Эммы. Руби не удерживается, и когда она проходит рядом с мужчиной, с силой бьёт его по упругой заднице. Шлепок разносится по всему лофту, на что та улыбается, обнажая пару чуть заостренных клыков и идёт дальше. Эмма булькает в стакан, не в силах сдержать смех, потому что вид этого человечишки её откровенно забавляет, и с нескрываемым удовольствием в глазах и ухмылкой смотрит на Руби. — Я сама решаю кем мне быть, — произносит она твёрдым голосом и поворачивается к бару, чтобы наполнить пустой стакан. — Да, — соглашается Лукас, потому что знает, спорить с Эммой Свон бесполезно, а если же она в этом случае ещё и права, — будет вообще удивительно, что этот смельчак уйдёт живым. Но Руби не так проста, смерти она не боится, а значит можно попытаться сделать невозможное. Она щурится, как от яркого света, долго смотрит на Эмму, наклонив голову, и забирает стакан из сжимающих его длинных бледных пальцев.  — Но не стоит скрывать собственную боль за выпивкой и девчонками, — наконец, произносит она и делает глоток. — Я не… — начинает Эмма и тяжело вздыхает, когда карие глаза Руби многозначительно смотрят на неё. — Ладно. Но девочки тут ни при чем. В Аду слишком мало аппетитных попок, за которые можно подержаться. — Я не нуждаюсь в рассказах о великих похождения Сатаны, я предпочту принимать в них непосредственное участие, — фыркает Руби и поворачивается вокруг своей оси. Её взгляд зацепляется за мужчину, и губы посещает дьявольская улыбочка. Хотя, с таким громким сравнением Эмма бы поспорила, только она может иметь что-то, поистине, дьявольское. В это же время, Руби, походкой от бедра, направляется к пленнику, хмыкая, когда тот дергается и жалобно скулит. — Малыш, — обращается она к мужчине и того прошибает холодный пот, потому что сладкий, обворожительный голос настолько пропитан фальшью и ядом, что он невольно начинает дёргается сильнее. Если не выбраться, то надо хотя бы попытаться удавиться. Эмма путает «малышу» все карты, появляясь напротив него и скалясь. — Такие как ты все равно попадут в Ад. Привыкай, — она широко улыбается и всего на мгновение её глаза приобретают ярко красный оттенок, а лицо сменяется на другое — уродливое и самое, что ни на есть настоящее. Но даже этого хватает с лихвой, чтобы мужчина заорал как резанный и так широко раскрыл свои глаза, что сложилось впечатление того, что те сейчас выпадут. — Веселись, Руб-с, — произносит Эмма и покидает лофт. Она на самом деле не понимает, почему Руби так взбесилась из-за её просьбы. Это происходит не то, чтобы часто, но достаточно, чтобы та перестала фыркать из-за каждого «благословения папочки Свон». Эмма хмыкает и поднимает голову вверх, смотрит на ясное небо Лос-Анджелеса и её губы изгибаются в кривой усмешке. — Слышишь, папочка. Я сама решаю свою судьбу, — и голос её пропитал ядом до этого самого уровня, когда обходившие её люди пятятся в сторону. Эмма кидает быстрый взгляд на небоскрёбы, наслаждаясь красивым видом, вздыхает полной грудью и быстрым шагом направляется в… Она хмурится, потому что до сих пор не решила, куда именно пойдёт. Женщина прикусывает губу и примерно секунд пять просто стоит на дороге, но потом срывается с места. Бар «Adele» встречает её разноцветной вывеской, которая горит даже днем, радостным мужским улюлюканьем, стоило Эмме войти в помещение, и горячими взглядами официанток. Она улыбается, а когда проходит мимо одной миловидной блондинки, незаметно кладёт ей в карман свою визитку. Официантка краснеет и не верит в свое счастье, а Эмма тем временем уже заказывает дорогой виски и о чем-то болтает барменом. — Мисс Свон, — начинает мужчина, и женщина отвлекается от разглядывания горячей брюнетки, сидящей за третьим столом. — Вас сегодня спрашивал какой-то мужчина. — Мужчина? — Переспрашивает Эмма и фыркает. — В следующий раз скажите ему, что я не сплю с мужчинами. Бармен хмыкает и начинает протирать стакан: — Он представился вашим братом и сказал, что будет ждать вас на Седьмой Авеню. Мужчина вздыхает, когда Эмма, не оборачиваясь, вылетает из бара, и со смешанными чувствами смотрит на пустой стакан. «Не заплатила» — думает он, но потом машет рукой. Эмма все равно придёт, рано или поздно, и принесёт с собой не только нужную сумму, но и хорошие чаевые. Хлопает дверь, и бармен поднимает голову, почти сразу расплываясь в улыбке. — Это за виски, — бормочет Эмма и кладёт на стойку деньги. Она лезет в задний карман брюк и достаёт несколько помятых купюр, которые также находят свое место в руках бармена. — Чаевые. Она снова выходит из бара и уже более спокойным шагом направляется к месту встречи, в голове обдумывая план действий. Что ее брату понадобилось здесь, как он ее нашел и, что важнее всего, кто прислал его? Такие, или примерно такие вопросы кружились у нее в голове. Хотя, уже меньше, потому что последний вопрос отпал сам собой. Кто еще кроме отца? Следом за ним отправился и второй вопрос, и Эмма выдавила смешок — всемогущий папочка и здесь постарался. Остаётся последний, но на него Эмма не собирается искать ответы, потому что её брат сам все расскажет. — Ангел дней моих суровых! — восклицает она, как только её взгляд натыкается на мужскую фигуру, закутанную в рясу. Август быстро поворачивается вокруг своей оси, в поисках хозяина этого странного отклика и хмурится, когда Эмма расплывается в широкой улыбке и в приветственном жесте раскидывает руки. Он хмурится еще больше, потому что нынешнее состояние его сестры желает оставлять лучшее. — Эмма, — произносит тот совершенно серьёзно и кивает. Август опускает взгляд вниз, проходясь по белой рубашке, расстегнутой на три пуговицы, тщательно отглаженным штанам, а затем возвращается к лицу своей сестры. Его брови забавно взлетают вверх, отчего Эмма фыркает. — Разве ты не должна носить пышные платья или сарафаны? — Когда ты в последний раз был на Земле, брат? — спрашивает Эмма, подходя к мужчине ближе и кладя тому руку на плечо. — Тридцать два года назад. Эмма кивает и, развернувшись, вместе с братом идёт по тротуару. Она кивает налево, показывая какую-то статую, затем направо, представляя вниманию Августа красивые небоскрёбы, а потом прямо перед собой, на высокое здание с надписью «Lux». Мужчина непонимающе поднимает брови. — Чтобы узнать, как именно изменился мир, тебе нужно оказаться здесь, в обители разврата, музыки и дорогой выпивки. — Эмма, подожди, мне нужно с тобой… — Всё потом, Август, все потом, — елейным голосом произносит Эмма и входит в клуб, что встречает её громкой музыкой.