С любовью из Ада

— Итак, могу предположить, что ты пришёл не просто так, — проговаривает Эмма, растягивая слова и перекатывая их вокруг языка. Она расслабленно улыбается, потому что девушка, лежащая рядом с ней, тихо стонет, а рука Свон опускается с бедра, которое она сжимала до этого, на колено. Август кивает, немного неловко прокашливаясь, потому что та ситуация, в которую он попал сейчас была более чем смущающей. Его родная сестра ласкает какую-то девушку, которую знает от силы сорок минут, прямо на его глазах. Он вздыхает и прикрывает глаза, что совсем не мешает стонам донестись до него, но не закрывать же ему ещё и уши? Это будет более чем странно, а в данный момент это будет последней каплей. Для него, прожившего много лет в Серебряном Граде, лимит странностей на сегодня исчерпан. Что нельзя сказать об Эмме, ведь если верить её словам, это было совершенно обычно. — Для начала я бы хотел, чтобы эта леди оставила нас наедине, — проговаривает Август, кивая в сторону брюнетки. Та надувается и поворачивается к Эмме: её губки-бантики теперь обращены к губам Свон, и мужчина совершенно не удивляется, когда те тянутся за поцелуем. Он лишь слегка ежится от этого необычного зрелища. Нет, ему совершенно точно не противно видеть то, как две девушки целуются, он даже находит это в какой-то мере сексуальным, но… Бога Ради! Это же правитель Ада, в конце то концов, он не должен вести себя до такой степени безалаберно и безответственно. Эмма же, как будто предугадав мысли брата, лишь углубляет поцелуй и ухмыляется, когда после её жалящего удара по ягодице, девушка нарочно громко вздыхает. «Видел бы это отец» — думает Август и тут же качает головой. Он уверен, Всевышний видит все, ничего не скроется от всевидящего ока, а по сему, его мысли могут расцениваться как клевета. Он снова качает головой и возвращается к действительности, в которой не все так гладко. — Жанна (или Жаннет? Господи, эти человеческие имена так похожи, что ангел путается в них так часто, что за те два с лишним часа, что он провел на Земле получил несколько гневных взглядов от представительниц прекрасного пола) уже восседает на коленях Эммы и самозабвенно целует ту, в то время, как Великий Правитель Ада, сам Сатана, с мечтательным выражением лица лапает её за задницу. — Эмма, — произносит Август и вкладывает в голос множество эмоций, одним лишь этим откликом прося женщину остановить этот беспредел. Женщина, на удивление своего брата и к неудовольствию Жаннет, (?) прислушивается к словам — снимает девушку со своих колен и встаёт с дивана. Август с облегчением выдыхает, провожая взглядом полуголую гостью, а когда за той закрывается дверь, возвращается к насущному: долго смотрит на Эмму, изучая и запоминая её внешность, и под конец начинает хмуриться, потому что теперь все его внимание сосредоточено на белоснежном рукаве, а именно на засохших каплях крови на нем. Мужчина поддаётся вперед, теперь уже в открытую смотря на красную роспись причудливых узоров, и поднимает взгляд выше: холодный голубой встречается с насмешливым серым и долго смотрит в них, теряясь во всех этих искорках, звездочках и вселенных. Август приближается ещё немного, и смотрит, смотрит в эти завораживающие глаза не в силах отвлечься на что-то другое. Эмма же поддаётся вперёд и едва не касается его губ своими, шепча успокаивающие фразы: голос её глубокий, с заметной хрипотцой, и очень чистый — с таким только на сцене выступать, и Август поддается ему, лишь на мгновение задумываясь о всей этой ситуации и ее составляющих. Девушка в это время уже находится рядом с ним, наклонившись к его уху; она улыбается, но ее эмоции остаются незамеченными для Августа. — Скажи, — начинает она, и Август смотрит ей прямо в рот. — Зачем ты прибыл на Землю? Мужчина честно не знает, что за сила овладевает им тогда, но с уверенностью может утверждать, что сопротивляться этому бесполезно: он моргает, открывает рот и говорит обо всем, что знает. Рассказывает, что отец отправил его на Землю за Эммой, что мать сбежала из Ада и что в Серебряном Граде сейчас неспокойно. Он абсолютно выдыхается, когда его местами сбивчивый рассказ подходит к концу, совершенно пустым взглядом окидывает весь лофт и видит Эмму — женщина стоит рядом с барной стойкой, медленно цедит виски, а когда замечает, что Август пришел в себя, залпом допивает обжигающий алкоголь. — Потрудись объяснить, брат, — и голос ее настолько пропитан ледяным презрением, что мужчина ежится и наконец встает с дивана. Август хмурится, откровенно не понимая, что только что произошло. Он смотрит на свою сестру, все еще ожидающей от него ответа и вдруг его озаряет. — Как ты смела использовать свой дар на мне? — негодующе спрашивает мужчина, двигается на Эмму и даже сжимает кулаки, но под насмешливым взглядом женщины может только тихо звереть и вжимать ногти в свои ладони, оставляя на них полумесяцы. — А как ты смеешь приходить сюда, в мой дом и говорить, что или я возвращаюсь в Серебряный Град или тебе придётся забрать меня силой, — отвечает ему таким же выпадом Свон, скалится, показывая слегка заостренные клыки, и облизывает неожиданно пересохшие губы. — Как ты, Август, верный ангел-солдат своего отца, смеешь приказывать мне, Владыке Ада, вернуться в место, откуда меня с позором изгнали? — Уже кричит Эмма, и голос её в конце ломается, превращаясь из чарующего мелодичного в нечто, больше похожее на скрежет металла. Глаза приобретают ярко красный оттенок, поражая своей яростью и кровожадностью, которые будто бы оплетают чёрный зрачок плотным кольцом, половина кожи лица приобретает сначала серый оттенок, но потом меняется на полностью сгнивший кусок плоти. Эмма замирает, разрешая насладиться своим видом и рассмотреть, выжечь тот в своей памяти адским пламенем, чем Август не преминул воспользоваться. Он смотрит на Эмму, смотрит на её настоящее лицо и ужасается. На самом деле ужасается, потому что ещё ни разу он не видел истинного лика Владыки Ада. — Как тебе, брат? — Между делом спрашивает Эмма, тянется за виски и пьёт, перекатывая жидкость языком и наслаждаясь этим терпким вкусом алкоголя. Гнев скатывается куда-то в область живота и там распадается на мелкие составляющие, не оставив после себя ни следа. — Если у тебя есть дьявольский лик, это значит, что ты больше не ангел? — Спрашивает Август и замирает, потому что ответ на этот вопрос ему жизненно необходим, — это как живительная влага в древние времена, пока не испьешь, не почувствуешь себя по настоящему живым. Мужчина смотрит на Свон, и в глазах его будто бы застыли миллиарды льдинок, которые двигаются под напором эмоций, крошатся друг от друга и разваливаются на куски. Единственное, что сейчас слышит Август — это ледяной скрежет, свое неровное сердцебиение и тяжёлое, громкое дыхание Эммы. — Наш отец, дорогой братец, слишком помешан на контроле, — невпопад отвечает Эмма и щурится. Она продолжает глотать виски и, похоже, совершенно не контролирует свои действия, когда оставляет стакан и берет бутылку в руки. — Мы с Руби уже решили эту проблему с ангельским дерьмецом, можешь не беспокоиться. — Ты отрезала себе крылья, — не вопрос, а утверждение. Август глубоко вздыхает и смотрит на свои руки, которые сейчас мелко дрожат, а причину этого он не знает. Возможно, это из-за того, что он стал жертвой гипноза, может быть, здесь виновато истинное обличье его сестры или же сам факт того, что эта женщина так спокойно ведет себя после лишения самого дорогого для Августа — своих крыльев. — Как ты узнал, брат? — С издевкой спрашивает Эмма. Её лицо возвращается в нормальную для этого мира форму, как и глаза, но они напоследок все же сверкают красным светом. Теперь на Августа смотрят все те же насмешливые серые омуты, покрытые лёгкой поволокой. Август молчит, и Эмма не знает почему: он или не знает, что сказать или же просто подбирает нужные слова, которые не смогут дать ее гневу снова найти выход. Она улыбается, потому что это забавляет её. Свон подходит к Августу ближе, на что мужчина хмурится и пробирается своей ладонью под одетую поверх рясы безрукавку. Эмма изгибает бровь, и её красивое лицо теперь выражает малую долю заинтересованности. — О… — только и может выдать женщина, смотря на белоснежное перо, она отворачивается и в который раз идёт к бару. «Как жаль, что я не могу опьянеть» — думает Эмма, выливая в себя ещё один стакан. — Я думал, что на Земле есть животные с такими перьями, и всеми силами отрицал то, что лежало у меня перед глазами, — между тем начинает Август. Он крутит перо в руках, рассматривает то и с непонятной нежностью проводит по нему кончиками пальцев. — Отец возвращает тебе крылья лишь потому, что ты прощена и можешь вернуться домой. А ты вместо этого снова и снова их отрезаешь. — Технически, их отрезает Руби, — поправляет Эмма и обоими руками тянется к спине, а именно к лопаткам, и делает неловкие движения будто бы орудуя ножом. — Мне было бы неудобно, — объясняет свое поведение она и разводит руками, в одной из которых все ещё сжат стакан с виски. — Тебя не смущает где именно я нашёл это перо? Эмма закатывает глаза и поднимает руку в останавливающем жесте, и Август, видя это, послушно закрывает рот и проглатывает фразу, которая уже готова была слететь с его языка. Женщина кладёт стакан на деревянную поверхность и фыркает. — Ты рылся в мусорке? — Нет, Эмма, я нашёл это перо в парке, недалеко от того места, где ты оставила все остальные крылья и даже не удосужилась прикрыть их чем-то! — Возмущённо говорит мужчина и его ноздри гневно раздуваются. — Я знала, что ты, брат, придёшь и решишь мою проблему, — иронично проговаривает Эмма и хмыкает.

***

Реджина правда не понимает для чего вся эта шумиха с прощанием с умершим. Она не понимает и того, зачем приглашать так много людей на этот праздник смерти, пусть те будут хоть трижды их родственниками. Женщина на сто процентов уверена, что вот этого вот дядюшку Ганса и тётушку Терезу она не видела вообще, но эта парочка так по-актёрски изображала рыдания и причитания по поводу и без, что Реджина просто закатывает глаза и машет рукой. Она точно не готова к громким разбирательствам, может быть, потом, но однозначно не тогда, когда ей уже пора на импровизированную сцену. Реджина стучит каблуками по ступенькам и останавливается в середине округлой возвышенности. — Итак, — начинает она, облизывает губы и смотрит на гостей. — Мы собрались здесь сегодня для того, чтобы почтить память моей матери — Коры Миллс. В зале раздаётся тихий шёпот, и он волнами расходится по всему помещению то нарастая, то наоборот затихая, напоминая пчелиный гул. Но тот хотя бы даёт понять, что пчелы трудятся на благо, а не как те неприкаянные «родственники», снующие везде где только можно и нельзя и выпивая, съедая все, до чего дотянутся. Реджина судорожно выдыхает, потому что она не любит врать, а следующие ее слова являются настолько же лживыми, насколько забота и опека Коры были доступны для Реджины. — Кора Миллс, несомненно, была великой женщиной, — она кивает, в какой-то степени соглашаясь с собственными словами и обращает взгляд на листок бумаги, сжатый в своих руках, начиная читать с него. — Как дочь я могу сказать, что она была заботливой, любящей, понимающей. Она всегда была готова защитить меня и порой, её чрезмерная опека начинала давить. Реджина снова облизывает вмиг пересохшие губы и смотрит на гостей. Те сочувственно кивают, а некоторые и вовсе достают платки и промокают слезы. Щека женщины дёргается, и она хмыкает. Её мать, может быть, и давила, но точно не своей чрезмерной заботой. Это было скорее чувство контроля, Кора была помешана на нем. И что более всего она должна говорить ложь, потому что видите ли так положено. Она смотрит на лист и буквы на нем расплываются, будто бы не хотят быть прочитанными. — Кора внесла в мою жизнь множество хорошего, она воспитала меня сильной, и за это я благодарна ей, — ладно, может, не все является ложью. Эта женщина и правда раскрыла глаза Реджине на истинное положение вещей и доказала, что в этом мире выживают только сильные. — Думаю, на этом моё выступление можно закончить, — она показательно отворачивается и кивает в сторону ведущего. Мужчина встаёт и зовёт следующего гостя, который тут же натягивает маску великой скорби. «Весь мир — театр, а люди в нем — актёры» — неожиданно вспоминает Реджина, когда выходит из торжественного зала и направляется в сад. Может быть, она и сбежала, но она совершенно точно не готова больше находиться в толпе лживых людишек. Реджина идёт по своему саду и отмечает, что некоторые цветы требует тщательного ухода. Это место — её обитель, и она совершенно точно займётся им в ближайшее время своими собственными руками. Она вздыхает и идёт дальше к самому центру, а когда перед её глазами расстилается большая, ветвистая яблоня, то и вовсе расплывается в улыбке. Они посадили это дерево вместе с отцом в последний год его жизни, и с тех пор оно стало чем-то более значимым для Реджины, чем все остальное. — Как же я хочу, чтобы ты оказался рядом, отец, — говорит она так тихо, что даже шёпот листвы и лёгкое дуновение ветра кажутся теперь оглушающе-громкими. — Кора скончалась два дня назад, и она, конечно, не была примерной матерью, но я все же люблю её. Она замолкает лишь для того, чтобы поднять голову и загнать слезы, уже готовые политься из глаз, обратно. — Пожалуйста, дай мне знак. Реджина смотрит на красное, большое яблоко, блик на котором придаёт фрукту вид красивой игрушки, и слегка улыбается. Вкусом, как и внешностью, эти фрукты бесподобны. Она любовно проводит рукой по стволу дерева, задевает указательным пальцем маленький листик и обходит яблоню, замечая, что в этом году плодов многим больше, чем в предыдущие. Она опускает взгляд вниз и проходится им по выпирающему корню. Вот здесь он идёт прямо, здесь — изгибается уходит куда-то вправо, а вот здесь… Лежит перо. Реджина моргает и щурится. А потом замирает. — Я просила знак, но точно не перо попугая, — говорит женщина и наклоняется, чтобы подобрать его. Она снова, как и тогда, осматривает его со всех сторон и на грани сознания отмечает, что оно немного меньше, чем те, которые женщина нашла у себя в доме. Она вздыхает, наконец, понимая, что чем бы не был этот знак, в этот раз она точно не уничтожит это перо. Именно поэтому, вечером, когда все гости разошлись, а чёрное платье до колен было оставлено на вешалке в гардеробной вместе с такими же чёрными туфлями и дизайнерской шляпкой, она оставляет перо в своей спальне на тумбочке и ещё некоторое время просто смотрит на него. — Если ангелы действительно существуют, тогда это принадлежит одному из них? — Произносит она после долгих раздумий и интонация её более чем вопросительная. Реджина снова проходится пальцами по белому пуху и на её губах расцветает усмешка. Бред какой-то. Сегодняшний день был полон на событий, она устала, вот и лезут всякие мысли в голову. Она никогда не поверит в существование существ с крыльями за спиной и нимбом над головой, как и в тех, кто имеет чёрные крылья и живёт в Аду. Точно не после каких-то жалких книжек и проповедей священника. Реджина серьёзно начнёт задумываться об этом лишь тогда, когда один из этих крылатых будет стоять прямо перед ней. Но когда женщина выходит из душа и вытирает свое влажное тело мягким полотенцем, то перо так и лежит на прикроватной тумбочке. «Может быть, — думает она, когда ложится спать. — Это на самом деле возможно»