не обнимай только. жарко

саша! бежит так, леша боится, что не добежит, задохнется по пути и упадет тут на платформе. глаза у него по пять копеек или как у рыбы. улыбается весело, беззаботно, дышит глубоко, кашляет в костяшки и стоит напротив. маска закрывает у него пол-ебала, леша опустил ее — саша как помидор. — я на электричке чуть не охуел, пока ехал. еще жмутся все, промокшие до нитки, злые. все уебывают из вашей этой москвы. — а ты наоборот: из пизды в столицу, в самый эпицентр, — на самом деле леша рад, что санек приехал. не одному тут жариться, не одному не спать по ночам и охуевать, когда включаешь по компу звук дождя. звук стуканья по подоконнику капель был уже забыт и казался нереальным. все устали от этой жары, морги были переполнены, как места на вокзале; массово, практически как тараканы все бежали, спасались, а если тебе некуда было ехать, то ты тут плавишься, словно пихнули в котел поневоле. — ну не бросать же тебя тут одного, — на самом деле санек приехал ненадолго, буквально на месяц-два — бабка на даче весь мозг выебала своим путиным и огородом, что в августе не будет урожая и вообще, что саша заебал сидеть на шее. стоял смог, метро уезжало в тоннель тумана, платформы растворялись, по центру ходили мужики без футболок и женщины топлес скрывались в дворах-лабиринтах многоэтажек; на работу было невозможно ездить, от жары не уйдешь, ты высох как изюм после пятнадцати минут езды по транспорту. — не обнимай только, лех. — стесняешься? — жарко, — саша хмыкает. ну да, жарко. ну да, свет на станциях был не виден из-за тумана. ну да, экскалтор тянулся к солнцу, что бы убить. леша тоже постеснялся. наверное, да, постеснялся.

***

— леш, не надо, без тебя и так жарко. и был в этом свой шарм, что саша просто так не давался в объятия. хотелось ждать. ждать, когда спадет температура, ждать утра, когда еще не так душно будет, ждать сашу, который вертится на кровати и скидывает покрывало в мнимом протесте против этого лета. да это даже не лето, сплошной жар в воздухе. — я хочу на качелях покачаться. — если ты сядешь на них — жопа твоя тут же сгорит. прикинь, как они нагрелись, они же железные. — и покрашены убого, — продолжает саша, — зато теперь бабки не могут занимать лавки, их территория тоже нагрелась и теперь они временно иммигрировали в свои дома, сверепо выглядывая из окон, — саша обходит каждую раму взглядом, смотрит на засохшие цветы на подоконниках и тюль с дырками. у каждого третьего сейчас появились кондиционеры, в мвидео поднялись цены на климатизеры, а счетчики за воду были охуительными. это запомнится всем надолго. не лето, а молчаливый шторм. мечта была уехать на север на стипуху из, дай бог, четырехсот рублей. — за что пьем? — они взяли ноль пять водки, обмыть приезд и вычистить себя изнутри хотя бы, потому что снаружи ощущалось на коже из-за жары сплошной налипшей грязью, волосы были салом буквально уже через пару-тройку часов. — за твое счастье, за что ж еще. — внутри все пылает, снаружи уже догорает — сидят без футболок, леша не пялится — просто смотрит на неровную осанку, на тонкие ноги, которые саша все пытается закинуть на табуретку; на ключицы, на чуть побагровевшие щеки. наверное, пить при плюс тридцати трех не самая лучшая идея. наверное, подумать, что им не хватило и их не вставило тоже. но саша хотел еще, а леше было в принципе похуй что пить — воду из под крана или спирт с той же водой. — как думаешь, если я выйду без футболки к нашей продавшице, она все правильно поймет или расценит это как личное оскорбление? — я бы принял это на свой счет и как минимум оскорбился, — глаза пляшут на сашином теле, руках, которые лежат на столе. — я вижу, — улыбается, рассматривая горловину футболки. — ну или она подумает, что ты беспризорник, — ну или: «вы такая красивая, что от вас моя одежда сама исчезает», — санек улыбается — ей под 50, саш, фу, — леша корчится, облакачиваясь на стол локтем. — ладно, лех, харе ерничать, — саша уходит из кухни в коридор, предположительно начиная надевать на голые ноги кеды. ноги скользили, были все в мозолях, будто ты прошел всю китайскую стену от и до, а не стометровку с сигой за ухом. — да я и не начинал, — бубнит в ответ, на что саша кричит, поворачивая дверной замок, — ну вот и не начинай. — и не буду. саша ушел в футболке, но перед лешей остался сашин фантом без нее. может, у него солнечный удар уже? лето так влияет, водка, вднх со своими фонтанчиками, в которых люди купаются, устраивая своеобразный пляж? леша поджал губы, перелестнул календарь на июнь. девятое число. жизнь только началась. *** с сашей лежать на одном диване было как минимум неудобно. а как максимум — жарко. они уже минут пять смотрели друг на друга в мнимой тишине, играя в гляделки, пока санек не упал патлами на подушку, вскидывая руки вверх. — может, на пол уйдешь? — а может ты на хуй пойдешь? — лех, — смотрит серьезно через мокрую челку, — ну невыносимо спать вместе. — ну а я то тут причем? — ну так уйди. — ага. моя квартира и я должен еще уходить. что еще? — у меня синяки на спине будут от твоего пола, будто меня палками пиздили год подряд в православной школе, проверяли уже. аргумент. леша лежит на полу, смотрит на сашу, который раскинулся, видит его торчащие лопатки и лодыжки. жар по телу. мурашки. странные ощущения. выступающие вены на его коже. капли пота. колени. подушка всмятку. бля. — мы как пара, которая разругалась и теперь мужик спит уже пятнадцать лет на диване, — саша будто только и ждал начало какого-то разгона, потому что он в ту же минуту повернулся лицом к леше, придвинулся к краю, скинул руку, улыбаясь своими острыми уголками губ. — да-да, а у них уже все, дети, а они такие: «почему папа спит не с мамой?» и никто не может рассказать настояющую причину, что они, ну, уже все, живут ради детей вместе, еле терпят друг друга, стараясь быть максимально далеко, если это можно конечно сказать в контексте одной квартиры. — я смотрю тебе это знакомо, — задевать не хотелось, но санек завис секунд на 40, словно его накрыли афганские флешбеки, — да не, не то что бы. — ладно. ну, ладно. время текло сумашедше долго. два часа ночи, за окном температура не падает, а в квартире, по ощущениям, только возрастает. хотелось расстаться уже с этой душнотой, но не хотелось как-то прощаться с сашей. он уедет без несколько дней месяц, а все чем они могут заняться — сидеть и лежать в квартире. на полу или под струей холодной воды. покупать баклахи воды и ставить около кровати. леша пропадал на работе и ловил галюны в туалете. а саша дома. а саша в большой москве, в которой он знает только мгу и красную площадь. саша курит на балконе вечером, леша подходит со спины и выдает: — не кидай окурок только, а то не дай бог загорится балкон соседей, — и дает свою любимую кружку ему, чтобы он туда кидал бычки. и стоит эта кружка уже неизвестно сколько на балконе, леша каждый раз выходит посмотреть на бело-свет и улыбается, так по-дурцаки. саша. кот на кружке с тупой надписью. он? москва эта дурацкая со своей гарью подмыхой? ни вздохнуть, ни пернуть. ни заснуть, ни проснуться — один большой ком в горле и большой июнь со своими пожарами в лесах. если умирать — то только с песней. песня была новостями с рекордами плюса на термометре. хотелось пожить часок хорошо и спокойно, хотелось не пить каждые пять минут все что попадается под руку. москва ест, сушит, люди становятся настоящей курагой в миске с узорами. хотелось уехать в одних трусах с пустым рюкзаком и попасть во всемирный розыск. москва перебила голубей — синева лежит бесдыханно на улицах, их дворники сгребают в кучу и выкидывают в мусорку. стекла хотели разбиться, голова хотела лопнуть и размазаться по стенкам. дистанция полтора метра, хватит воровать мой воздух. как же все это достало.

***

саше просто безумно шла эта москва, эти подпольные магазинчики на преображенской и странный памятник на южной во дворах. саша хорошо вписался сюда, пристроился тоже не плохо — рядом верный товарищ, рядом опора и еда; в тепле, да не в обиде. обогрет этим, сука, летом. все бы хорошо, но саша не на всегда тут. саша будто очередной галюн на свету, в который леша слишком поверил. поступить не поступилось, балл был недобран, арбат не был покорен и все бары не были пройдены. родители не отпустили сюда, в столицу — ну а что делать тут таким неучам? в москве все бизнесмены, все работают и учатся, других москва не принимает. леша бы хотел сказать, что даже если бы вся москва не приняла одного долгополого, его бы принял леша — и по вене бы пустил, и под язык. и все. и обнял бы, и умер бы от того что кожа разъелась, и упал бы в обморок от удара солнечного — постеснялся что-то сказать. все-таки так жара влияет.

***

— на, держи, должно помочь. леша тряпку принес мокрую и сидит рядом, около дивана, брызгает на саню водой. подушка высыхает за пять минут, хотя она бывает под струей воды больше, чем под головой. окно откроешь — даже ветра нет. штиль. и шебуршание во дворе, когда выходишь курить на балкон. и леша обнимает сзади сашу, положив подбородок на плечо. саша сопит — нос не дышит от духоты — а леша просто рад. пять утра, сашу еще не убьет одно только прикосновение ладони. у сани торчат позвонки, впиваются в живот — кожа к коже, мокро пиздец. покрывало все промокло, у саши течет со лба, леша вытирает краем только что высохшей футболки. саша бегал в магазины, тащил пакеты и поднимался по лестнице с дикой отдышкой; готовил, убирал — и вот это не рабочий класс? саша хорошая жена. мозг не ебет, ничего не надо, развлекать ни как не нужно, ну только иногда. сашенька хороший. с а ш а. солнце. лучик. только не этого лета, только не этого года, саша слишком безобиден для такой аномальной погоды. сашу хотелось запереть в холодильнике, чтобы не весь что. саша кашляет от гари на улице, саша стучит по груди, сгинаясь напополам. по новостям сказали, что сегодня плюс тридцать семь. еще три градуса и водка. ура. так странно было пить за лешино счастье, если без саши его и нет. получается, пили они за сашу. июнь растворился в кружке с водой, вылит в смыв ванны, время, как оказалось, движется, жара, как оказалось, будет больше, чем вечность. не получилось держаться ровно, не получилось не плакать и орать от высушеных глаз. прожили месяц одним длинным днем — туман, гарь, душнота. москва стоит в пробках, поезда стоят около платформ, ребята стоят напротив друг друга. саша в маске крутит своей обувью по плитке, глаза слезятся, нос шмыгает, жара выступает какой день и не уходит. саша сбежал в москву, понял, как все плохо и собрал в сумку все три вещи и собрался уезжать обратно. зачем? к чему был этот месяц? саша набегался от друзей к друзьям, леша хотел остановить сашу, но все что получилось — смотреть на табло, засматриваясь немного пошло, когда там уже поезд в никуда. саша вообще доедет с таким раскладом? а без саши жизнь в москве хороша будет? лето не умрет, все поменяется? работа появится у всех приезжих и морги опустеют? снимется черезвучайный режим и дождь пойдет? — не обнимай только. — саша не смотрит даже в глаза. каштановые волосы взъерошены, уложены как-то наперекосяк; забито, глухо, как сдохший клапан дышит. хочется кинуться в воду и кричать. надоело, достало жить в грязи, прилипшей к радужке глаза. надоело, что ночью тебя будет душить твой черт с плеча. надоело не спать, а если и спать, то ловить сонные параличи. надоело, что сердце болит в свои двадцать пять. надоело, что нигде нет места тебе: ни в сочи, ни в москве, ни в краснодаре, ни в каком-нибудь курске, ни на даче, ни на речке. дома даже у себя как в гостях, только и ждешь, когда уйти время позволит. — жарко? — больно скорее. — больно. очень больно, сашенька. солнышко. — позвони по домашнему, как доберешься. — ладно. — как одолжение сделал. отправление через пять минут с седьмой платформы. и было жарко, и, возможно, в тот день леха сгорел в объятиях, а по телевизору сказали, что упадет до плюс тридцати одного. лешу мажет по дивану горячим воздухом, голова прилипла к подушке, без саши как-то задыхаешься сразу во сне, вентилятор гоняет жаркий воздух и вообще даже не доходит до тела. саша оставил после себя футболку на стуле и пластырь с кровью в мусорке. с сашей было жарко, но совсем по-другому. ради саши можно было и перетерпеть это лето, а потом пожить нормально в осени. ради саши леша бы полюбил это солнце. его.