Чужой и самый близкий

Деревня без названия. Цишань Вэнь. Ему казалось, что он спокоен и собран, и оттого вид подрагивающих пальцев удивлял. Лань Сичэнь на мгновение сжал кулаки и снова раскрыл ладони. Дрожь ушла. И вернулась. Деревня, которую они заняли вчера, сегодня превратилась в огромный военный лагерь, пахнущий дымом и потом; шумный — по-другому не может быть там, где собрались тысячи человек. От них Лань Сичэня отделяли тонкие глинобитные стены. В маленькой — пять шагов на пять — комнатушке было душно, и на лбу выступила испарина, марая ленту. Совершенно недостойно человека, зовущегося Цзэу-цзюнем. — Глава Лань! — кто-то постучал в дверь, и Лань Сичэнь вздрогнул. — Ужин. — Оставьте, — сказал он. Голос звучал обычно, за дверью никто не заметил странного. Потоптались, звякнули посудой, снова кого-то позвали — уже тихо, стараясь не тревожить главу. Глава и без того утопал в тревоге. Как в мокром, холодном облаке посреди небес, когда нырнешь в него на мече. Лань Сичэнь встал, поправляя рукава привычным, почти несознаваемым движением, и почувствовал, как в животе болезненно и сладко потянуло. Скоро запах станет так силен, что он не сможет его сдерживать — хуже, не захочет. Уже сейчас грядущая слабость напоминала о себе участившимся дыханием и предательской легкостью рук и ног. Если судить по тому, что написано в медицинских трактатах, у него совсем не было времени. Страх, порожденный не столько разумом, сколько врожденной темнотой, его иньской сущностью, заставил Лань Сичэня помедлить на пороге перед раскрытой дверью, но это было совсем уж постыдно. В большой, неосвещенной и оттого очень неуютной комнате уже укладывались спать — даже в военном походе следовало придерживаться правил. Главе кланялись, провожая взглядами, но задавать вопросы не осмеливались. Назначенные в ночную стражу заклинатели переглянулись, один шагнул вперед, но Лань Сичэнь остановил его резким жестом. — Не беспокойтесь. Не стоит его провожать и ждать. Цзян Ваньинь, новый глава Цзян — новый, как сам Лань Сичэнь, — нашелся у костра, разведенного во дворе крепкого каменного дома, похожего на гостиницу. Огонь выхватывал из сумрака усталые лица, соперничая с отгоравшим над далекими горами закатом. Из них Цзян Ваньинь был, наверное, самым молодым, но прирожденная уверенность в своем праве вести и приказывать скрадывала его юность. Горе тоже оставило след, почти неуловимый, едва отмеченный злым изгибом бровей. Цзян Ваньинь сидел в стороне от остальных, с мечом на коленях, неосознанно поглаживая змей на рукояти; в невидящих глазах отражалось пламя. Кто-то осмелился его позвать, пока Лань Сичэнь обходил круг сидящих у огня. — Глава! К вам тут… — Цзэу-цзюнь. — Цзян Ваньинь удивленно вскинулся и тут же встал, приветствуя его со всей приличествующей вежливостью. Новый глава Цзян ниже его, почему-то подумал Лань Сичэнь, кланяясь в ответ, и все еще растет. Раньше он не обращал внимания, но сейчас эта забытая в тяготах войны юность заставляла его чувствовать стыд и вину за предстоящий разговор. Цзян Ваньинь словно почувствовал его беспокойство; после гибели старого ордена Юньмэн Цзян былая склонность видеть прежде всего плохое превратилась в тяжелую, угрожающую подозрительность. — Что-то случилось? — спросил он, нахмурившись, и Лань Сичэнь постарался улыбнуться как можно безмятежнее. Как назло, в низу живота свело короткой, рассеявшей по телу жар судорогой. Запах еле удалось сдержать, и улыбка не получилась. — Цзэу-цзюнь? — Я хотел бы поговорить с вами о личном деле. — Даже слова, обычные слова звучали как вымученные. — Прошу уделить время для беседы наедине, глава Цзян. Неуместная в грязном военном лагере посреди скал и пыльных, низкорослых лесов вежливость блюлась между ними — всеми ими — неукоснительно. Наверное, в мирное время они не были бы столь строги. Разве что с Не Минцзюэ было иначе, но сейчас не стоило о нем вспоминать. — Сейчас? — Только и спросил Цзян Ваньинь и, не дожидаясь ответа, шагнул в темноту, приглашающе махнув рукой. Устроился он чуть лучше Лань Сичэня — комната была больше, но половину ее занимало оружие. Мечи, отобранные у погибших Вэней; больная и одновременно кровожадная аура ударила по чувствам, заставив Лань Сичэня сглотнуть. Цзян Ваньинь не чурался вооружать трофейной сталью своих новых адептов — тех, которые смогут перебороть память мечей о прошлых хозяевах. Но как он спит рядом с этой болью?.. Заговорил Лань Сичэнь только после того, как заклятие отсекло все звуки снаружи. Тишина в первое мгновение оглушила. — Я благодарен за разговор и молчание главы Цзян, в котором я уверен. Цзян Ваньинь чуть склонил шею, принимая чужое доверие, и видно было, что он насторожился еще больше. Никто не любит, когда им пытаются управлять, тем более, так грубо — но у Лань Сичэня уже не было ни времени, ни сил. — Забота главы Лань столь велика? — спросил Цзян Ваньинь, скрестив руки на груди. Потом, будто опомнившись, он отступил, приглашая гостя сесть за низкий стол. Вместо подушек были грубые, потертые циновки. — Не буду скрывать, — сказал Лань Сичэнь, чувствуя, как сводит живот болью и жаром. Хотелось закрыть глаза и перестать думать. Позволить жару растечься по телу, лечь на циновку, раскинув колени… — Моя беда велика. Я в отчаянии. Слова не вязались с ровной, выученной с детства интонацией, разве что голос неприлично дрогнул на слишком откровенном «отчаянии». Глаза Цзян Ваньиня, и без того большие, раскрылись шире, а челюсти сжались, но он молча ждал продолжения. Он был не из тех, кто ахает и торопится сочувствовать. — Вы несете на себе «печать ян». — Лань Сичэнь не спрашивал. После всего… После сожжения Пристани Лотоса об этом знали все, кто видел расклеенные по Юньмэну бумаги с объявлениями о розыске сбежавшего наследника Цзян. И кто не видел — тоже. — Это имеет значение? — холодно поинтересовался Цзян Ваньинь, и щеки его покраснели так, что было заметно даже в полутьме комнаты. «Печать» — любая, что ян, что инь, — делала человека уязвимым. Брешь в телесной и духовной крепости, слабость, почти порок. Говорят, на юге «печать» называют «проклятьем». А на западе, там, где начинаются пустыни, таких, как они, убивают — и хорошо, что среди простых людей любая «печать» редка. Вэням мало было уничтожить Пристань Лотоса и ее клан, они готовы были растоптать и гордость Цзянов. Лань Сичэнь никогда не спрашивал Цзян Ваньиня о том, что с ним делали в плену и как узнали о его «печати», — это было бы грубо до невозможности. А сам Цзян Ваньинь всегда держался так, словно о его неприглядной стороне не было общеизвестно. Но «печать ян» и не была столь постыдна. — Да. — Лань Сичэнь словно слышал себя со стороны. В ушах шумело — и от стыда, и от накатывавшего жара. Последняя из оставшихся пилюль помогала еще хуже предыдущих, он принял ее, когда солнце коснулось линии далеких гор, а сейчас еще даже не до конца стемнело. — Я пришел просить вас о первом «слиянии». Цзян Ваньинь замер. Слова были сказаны, и они были… нелегки. Не только для Лань Сичэня. Чувство вины почти заставило его отвести глаза, но он не позволил себе — и требовательный, острый взгляд Цзян Ваньиня не позволил. Они смотрели друг на друга молча. Лань Сичэнь мог только ждать. «Печать инь» редко отмечала мужчин, и уж тем более вряд ли кто-то бы ждал, что такое несчастье падет на клан Лань — казалось, праведных Ланей не может коснуться столь низменное и порочное. Не наследника. Дядя этого не говорил, но Лань Сичэнь знал, что он винил в этом его мать. На ее сыне безукоризненная прежде родословная была запятнана. — Вы… — Цзян Ваньинь сглотнул. В тишине это получилось до неприличия громко. — Прямо сейчас?.. — Да. Я не продержусь долго. — Почему вы… — Вопрос так и не был окончен. Цзян Ваньинь, несущий свою «печать», не мог не знать и не понимать обстоятельств Лань Сичэня. Его первая течка — Лань Сичэнь ненавидел это слово! — случилась поздно, он не мог не быть к ней готовым. Большинство «отмеченных инь» переживало «вскрытие печати» трудно: несколько долгих дней лихорадки и похоти, которую невозможно было подавить, только облегчить лекарствами. Лань Сичэнь когда-то думал, что это странно и грязно, и что он справится. Но не сейчас, сидя напротив ошеломленного Цзян Ваньиня, — всей его воли едва хватало, чтобы удержать себя. И запах. Если он позволит ему просочиться, Цзян Ваньинь не сможет сопротивляться — несдерживаемая, сладостная «инь» провоцировала «ян», не оставляя несущему «печать» и шанса. — Лекарства? — спросил Цзян Ваньинь, все еще не сдаваясь — но и не отказывая. — Возможно ли хотя бы отсрочить?.. Он запинался, не умея подобрать слова, и Лань Сичэнь, наверное, тоже не смог бы сказать правильное и уместное. Но сейчас, посреди новой… наверное, беды. — У меня были все, которыми располагают Облачные Глубины, — сказал Лань Сичэнь, старательно выговаривая каждую фразу, потому что язык уже заплетался. На висках выступил пот, и Цзян Ваньинь, судя по его вновь расширившимся глазам, это заметил. — Но их оказалось недостаточно. Лань Сичэнь надеялся, что пилюли и травы помогут, но ему снова не повезло. Тело должно было перетерпеть первую течку, чтобы подобрать для него их нужные сочетания и пропорции. Но он не успел до войны, хотя последние четыре года жил в утомительном, изматывающем ожидании — так тоже бывало, пусть и редко. Он был из поздних. Еще реже случалось, что травы не помогали вовсе, и ему оставалось только молить небеса о милости. — Я не обратился бы к вам, глава Цзян, будь у меня другой выход. Я бы никогда не позволил себе поставить вас в столь отвратительное положение, но все сложилось наихудшим образом. — Лань Сичэнь говорил очень четко. Эта четкость резала его собственный слух. — Мне негде спрятаться даже на день, а все может затянуться дольше, и десяти дней бывает мало. Я читал. Я тянул, сколько мог, ожидая… Лань Сичэнь запнулся — сосредоточившись на том, чтобы речь звучала гладко, он едва не проговорился. — Ожидая главу Не? — Цзян Ваньинь соображал быстро — и все понял правильно. — Он должен был стать вашей парой? Первая связка — то, что в ученых трактатах называлось «замыканием печатей» или, того хуже, их «слиянием», — подавляла жар, но и создавала пару на всю жизнь. Кто бы доверил себя чужаку? В старину в некоторых кланах предпочитали «связывать» несущих «печать» только в собственном роду, даже в семье, пусть это было противно людским обычаям и небесным законам. Не Минцзюэ не был отмечен «печатью», но среди его людей был тот, кому он доверял. Они давно все обговорили, и Лань Сичэнь знал того человека — он был почтителен, и его предки служили клану Не семь поколений. Названый брат не пощадил бы ни его, ни его семью, случись что с Лань Сичэнем. Все складывалось неприятно, но разумно, и Лань Сичэнь был готов. — Не он. Но вы правы, я ждал его прибытия. — Объяснять Цзян Ваньиню он ничего не стал. У него не было сил, он готов был кричать от того, как все кипело внутри. — Они будут не раньше завтрашнего дня. К вечеру. Возможно. — И мы уходим в наступление. Нельзя задерживаться. Я не могу больше ждать. Я не могу… чтобы кто-то узнал. Голос все же сорвался, и Цзян Ваньиня будто хлестнуло плетью. Кажется, он еще не до конца понимал, насколько все плохо. Теперь, когда он стоял, нависая, а его лицо почти терялось в темноте комнаты, было видно: путаные речи Лань Сичэня и паузы — он задыхался — все-таки его испугали. Наверное, надо было зажечь свечи. Лань Сичэнь крепче сжал пальцы на коленях, боясь пошевелиться, а Цзян Ваньинь отступил к вэньским мечам, все еще не говоря ни слова. Он был бы в своем праве, откажи сразу. Никому не нужна эта связь, обременяющая и непредсказуемая. И главное — которую ничто не могло разорвать. Многие пытались, от них остались легенды и поучительные истории — и заканчивались они всегда смертью или безумием. — Никто не должен знать, — сказал Цзян Ваньинь, ожесточенно выдвинув вперед челюсть. — О вас. Ничто не должно помешать наступлению. Лань Сичэнь кивнул, чувствуя головокружение. От него — его авторитета и слова — зависело многое, особенно в отсутствие Не Минцзюэ. Обратной стороной этой власти могли стать отторжение и разочарование, и хуже того, кто-то мог счесть иньский, темный жар Лань Сичэня знаком, возвещающим несчастье. — Что, если связь окажется… сильной? — спросил Цзян Ваньинь. Он пытался найти решение и не мог. — Что мы будем делать? — Я… — Лань Сичэнь пытался сказать что-то разумное и успокаивающее — это в самом деле было важно, никто не мог предсказать, как свяжет их «замыкание печатей». — Простите, глава Цзян, я не могу думать. — Глава… Лань Сичэнь?! Цзян Ваньинь вдруг оказался рядом, и было облегчением откинуться на его руки. — Если вы… не согласны, — через силу сказал Лань Сичэнь, стараясь улыбнуться. — Вам лучше уйти прямо сейчас. Запах… заставит вас. Времени взвешивать «за» и «против» у Цзян Ваньиня не оставалось. Времени искать другой выход — тоже. Лань Сичэнь закрыл глаза, вспоминая, как надо дышать, чтобы успокоить дух и тело. Горячая рука скользнула по его шее, приподнимая голову. Больно прищемило волосы. Что-то вспыхнуло — темнота под веками на мгновение озарилась светом. Талисман? — Цзян Ваньинь, — позвал он в последней попытке предупредить и вздрогнул, когда понял, что тот поднимает его на руках — осторожно, словно боясь причинить боль. — Что?.. Самообладание сломалось, едва Лань Сичэнь ощутил спиной жесткую, бугристую кровать — запах его жара вырвался, наполняя комнату, и у Цзян Ваньиня больше не осталось пути к отступлению. Страх на мгновение перехватил горло — все было не так, как планировалось, не сделка, не разумный оговоренный долг, а невесть что, от чего горело тело и разрывало легкие. Цзян Ваньинь навалился сверху, и его руки по обе стороны лица Лань Сичэня дрожали, а дыхание было шумным и глубоким. «Инь» и «ян» тянулись друг к другу, ломая их обоих. В комнате было темно, лишь тусклый свет талисманов, удерживавших звуки и запахи, вырывал из темноты очертания их фигур. Потрясенное бездействие длилось недолго — Цзян Ваньинь глухо застонал и почти упал на Лань Сичэня, тычась тому в шею, глубоко дыша и покусывая кожу там, где пахло сильнее всего. Это было больно и хорошо, так, что Лань Сичэнь подставлялся, изнывая от невозможности перевернуться и открыть зубам сладко зудящий затылок. Они раздевались — неловко и быстро, Лань Сичэнь едва осознавал, что делает, путаясь в ткани и чужих руках и ногах. Желание прижаться как можно ближе к горячему телу было невыносимым, он рвался вверх, выгибаясь и бесстыдно потираясь о Цзян Ваньиня — тот отвечал тем же. Его запах, густой и терпкий, теперь тоже был ощутим, и от него у Лань Сичэня тяжело сводило в паху. Не так, как от собственной безличной похоти, когда все равно, кого хотеть. Этот новый запах проникал в него с каждым вздохом и каждым касанием, обволакивая и подчиняя — не силе, а страсти. Их «инь» и «ян» подходили друг другу, хотя бы в этом им повезло. Цзян Ваньинь уже целовал его — языки бестолково и сладко сплетались, а губы то и дело попадали мимо, все равно они не могли замереть надолго, вжимаясь друг в друга и шаря руками по обнаженной коже. Они так и не смогли раздеться до конца, одежда путалась, мешая и комкаясь между телами, но и так было хорошо. Лань Сичэнь едва это замечал, полностью упав в другие ощущения, что становились все ярче и яростнее, вытесняя весь мир вокруг. Он никогда не делал ничего похожего, и Цзян Ваньинь, судя по его неловкости и торопливости, тоже, но получалось все равно так, что жарко трясло обоих. В трактатах из библиотеки Облачных Глубин про «замыкание печатей» писалось скудно и сухо, может, поэтому Лань Сичэню казалось, что он справится. Он не ждал, что это будет как поток, которому нельзя сопротивляться — ты только хватаешься за горячие руки и тело, а в ответ в объятиях сжимают тебя. И тела выгибаются, трутся друг о друга, ноги сами разъезжаются в стороны — и никакого стыда, только нетерпение. Бедра у него были мокрые, и у Цзян Ваньиня скоро стали тоже — смазки было много. Это Лань Сичэнь тоже представлял совсем по-другому, а получалось грязнее, непристойнее, пьянее. Цзян Ваньинь глухо стонал, размазывая скользкую влагу по члену и промежности, и Лань Сичэнь охотно подставлялся, бесстыдно выгибаясь навстречу твердым пальцам. Внутри горело, нужно было, чтобы пальцы… нет, не пальцы. — Цзян Ваньинь! — Получилось так требовательно и страстно, что Лань Сичэню собственный голос показался чужим. Как будто это кто-то другой хватал Цзян Ваньиня за талию и упругую задницу и с силой тянул на себя, вдавливая между широко раскрытых ног. — Готов? — хрипло спросил Цзян Ваньинь, приподнявшись на руках, и в свете талисмана блеснула серебром так и не снятая заколка. Лань Сичэнь хотел бы сказать «еще день назад», но изо рта вырвался только полусмешок-полувздох, ему оставалось лишь сильнее надавить на поясницу слишком заботливого любовника. «Иньская печать» владела им, он весь был огонь и жажда, что он мог ответить?.. В голове путались и таяли мысли, вытесненные дурманящим запахом «ян» Цзян Ваньиня. Их глаза давно привыкли к темноте, но Цзян Ваньинь все равно попал в нужное место не сразу, скользнув чуть ниже, и от этого касания и того, что оно обещало, Лань Сичэня затрясло. — Тише, — хрипло шепнул Цзян Ваньинь, и на этот раз он все сделал правильно. Получилось легко, даже легче, чем представлялось после пальцев, растянувших вход. Сначала медленно, потом все быстрее Цзян Ваньинь толкался внутрь, и еще раз, и еще… Лань Сичэнь зажал рот, чтобы не стонать слишком громко. В нем что-то менялось — будто в кровь добавили вина, и дурмана, и еще немного боли. Низ живота свело, болезненно-острый зуд пробежал вверх по позвоночнику, собираясь в затылке. Как раз там, где должна была остаться метка. Цзян Ваньинь тяжело выдохнул и, кажется, выругался, словно чувствовал похожее. «Янскую печать» нести было легче, так писали все мудрецы, но не в момент слияния. Сейчас «ян» должна была полыхать бело-огненным в его груди и бедрах, требуя вбиваться сильнее, а главное — отметить принадлежащее «инь» тело. Надо было перевернуться, но они никак не могли отстраниться друг от друга, разорвать связавшее их единение, будто они и впрямь стали кем-то одним. Так образуется связь, помнил Лань Сичэнь, лихорадочно толкаясь навстречу Цзян Ваньиню, в трактатах было, что приличествующая тому поза была на локтях и коленях, с тщательно завязанными волосами, чтобы открыть затылок… Цзян Ваньинь, почти рыча, остановился, и горячая рука легла на живот разочарованно застонавшего Лань Сичэня, заставляя замереть и его. В наступившей после этого тишине было слышно, как колотится в груди сердце. Лань Сичэнь сглотнул и дернулся: — Перевернусь. Цзян Ваньинь кивнул, но руку убрал не сразу, словно пытаясь что-то почувствовать ладонью через влажную от пота кожу. Потом помог — тело было тяжелым и непослушным, Лань Сичэнь благодарно расслабился в его объятиях, едва ли не повиснув на держащих его руках. «Приличествующая поза» заставила его чувстовать себя уязвимее и бесстыднее, но он забыл об этом, стоило Цзян Ваньиню снова оказаться внутри. Так было даже лучше — тело содрогалось от удовольствия, и скоро руки подломились, отказываясь держать, и Лань Сичэнь почти упал лицом в скомканное покрывало. В следующий момент Цзян Ваньинь дернул его на себя, заставляя почти болезненно выгнуться, а потом прижался грудью к спине. Мокрые от пота пряди зажало между ними, и Цзян Ваньиню пришлось снова отступить — оба они, беспорядочно и мешая друг другу, убирали волосы Лань Сичэня, открывая шею. Укус все равно оказался внезапен. Лань Сичэнь, как бы он внутренне ни был готов — и ни жаждал! — метки, коротко вскрикнул. Не от боли — от осознания, что теперь все, поворотный момент пришел, чужие зубы ранят кожу и меняют его. В затылке будто что-то лопнуло, по голове и плечам растеклась горячая, на грани боли, волна. Лань Сичэнь застонал, чувствуя, как темнеет перед глазами, и в этот момент Цзян Ваньинь дернул его на себя, проникая еще глубже, а волна достигла поясницы и там, ниже, стало так хорошо и ярко, что по щекам потекли слезы. Цзян Ваньинь шептал что-то в его окровавленную шею, нельзя было разобрать ни слова, но утешающая и одновременно восторженная интонация заставляла Лань Сичэня дрожать. Узел сделал все еще лучше, и это было почти чересчур — от охвативших ощущений уплывало сознание, тело казалось чужим, и полуобморочное удовольствие подавляло Лань Сичэня, словно он в нем тонул. Сильные руки сжимали и держали его, не давая упасть в обморок, и постепенно становилось легче. Они лежали долго, пока дыхание не успокоилось, а сердце не перестало стучать в груди как в самой страшной схватке. — Крови много, — сказал Цзян Ваньинь, когда стало совсем спокойно. Лань Сичэня даже потянуло в сон, а руки и ноги казались тяжелыми и неловкими, но в пальцах сладко покалывало. — Тем лучше и сильнее будет метка. — Говорить совсем не хотелось, но не ответить было бы грубо. — Хорошо, — неуверенно согласился Цзян Ваньинь и зашевелился, отстраняясь. Они лежали на боку, и спине тут же стало прохладно и пусто — Лань Сичэню даже захотелось капризно запротестовать, и он удивился сам себе. Это их связь? Так все и будет? — Жар все еще сильный. Наверное, надо будет еще раз?.. Цзян Ваньинь снова придвинулся, но аккуратно, не касаясь кожей кожи. Лань Сичэнь совершенно неуместно почувствовал себя уязвленным такой осторожностью. Ему не хватало прикосновений, но Цзян Ваньинь, кажется, этой нужды не разделял. — Я думаю, да. До утра есть время, мне уже сейчас легче. Могу… держать себя в руках. — Слова подбирать было сложно, запоздалое смущение путало мысли. — Вы чувствуете изменения, Цзян Ваньинь? — Связь? Связь была важнее всего — и рискованнее. То, что делали они сейчас на узкой, жесткой кровати, не шло ни в какое сравнение с тем, чем это могло для них обернуться. Считалось — сколько песен об этом было спето! — что чем больше двое связанных подходят друг другу, тем сильнее будут взаимное притяжение их «ян» и «инь». Но вряд ли они с Цзян Ваньинем могли образовать нужную гармонию, подумал Лань Сичэнь и снова напрягся — горячая рука легла на его плечо. — Я не чувствую ничего особенного, — задумчиво сказал Цзян Ваньинь. Кажется, его мысли текли в схожем направлении. Лань Сичэню в его голосе почудилось облегчение. — Но, наверное, пока еще рано? Меня учили, что связь может быть тоньше нити, но эта нить будет крепче железной цепи. Лань Сичэнь кивнул, оглянувшись через плечо, — узел еще не спал, повернуться лицом к Цзян Ваньиню он не мог. И к лучшему — у него и так полыхали уши от непристойности «слияния», от того, как ощущалась в нем чужая плоть. Наверное, стоило чувствовать благодарность, но сейчас… сейчас было слишком много других чувств. — Я надеюсь, что эта связь не доставит вам хлопот, Цзян Ваньинь, — сказал Лань Сичэнь и услышал за спиной довольно невежливое хмыканье. — Что сделано, то сделано. Хорошее описание этой ночи. Лань Сичэнь закрыл глаза — усталость затуманила их дремотой, мысли в голове вдруг стали темными и неповоротливыми, а прижавшийся к нему снова Цзян Ваньинь грел твердым, гладким телом. Даже руку через него перекинул, устраиваясь удобнее. Что сделано, то сделано, теперь им придется иметь дело с последствиями — и небеса их храни от крепкой связи, противоречий между орденами и наблюдательных сплетников.