Чужой и самый близкий

Башня Кои. Цзян Ваньинь выглядел усталым, а значит, он устал смертельно. Красота его стала резче и темнее, зато наряд — богаче, словно показывая, что Юньмэн Цзян не растерял ни богатств, ни величия. Но это значило немного, когда глава Юньмэн Цзян был против всего мира. Не всего, поправил сам себя Лань Сичэнь, но против тех, кто сейчас был на его вершине. Цзинь Гуаншань старательно прятал ухмылку и напускал на себя строгий, почти отцовский вид — вид отца, отчитывающего нерадивого сына. Цзян Ваньинь молчал, изо всех сил пытаясь сохранить лицо, но внутри у него была буря гнева и боли, как будто внутри тела плясал, взвиваясь искрами, костер. Лань Сичэнь знал это — костер опалял и его. Ему было плохо. Им обоим. — Того заклинателя, которого намеревался спасти Вэй Усянь, зовут Вэнь Нин. Он и его сестра, Вэнь Цин, когда-то помогли нам… — Что значит — помогли? — Не Минцзюэ даже привстал с места, прерывая Цзян Ваньиня непростительно грубо. Старший брат тоже горел — ненавистью, но это не ощущалось огнем внутри. Точно так же, как довольство Цзинь Гуаншаня под маской строгости и легкое, тщательно скрываемое раздражение А-Яо. Чужие чувства были — вне его, не липли к коже и не сдавливали горло. Пальцы Цзян Ваньиня с силой сжимали край резного столика, и Лань Сичэню казалось, что это на его ладонях останутся красные следы и занозы. Он сжал прикрытые длинными рукавами кулаки и, поколебавшись, произнес: — Я в некоторой степени наслышан о славе девы Вэнь Цин, но не могу припомнить, чтобы она участвовала в каком-либо кровавом действе во время войны. Попытка воззвать к милосердию — не к Вэням даже, а к сжираемому огнем Цзян Ваньиню — была беспощадно отметена. Старший брат не желал милосердия. Но Цзян Ваньинь, резко повернувший к нему голову, глядел то ли с непониманием, то ли с надеждой. Горло сдавило еще сильнее, и, наверное, невозможно было сказать больше ни слова. Он едва услышал, что сказал Цзинь Гуаншань, в ушах зашумело от громких разговоров в зале. В голове стало совсем пусто, и Лань Сичэнь сел ровнее, держа ее высоко, — его мучили не только чужие гнев и беспокойство, было что-то еще, жарко покалывающее в груди, отдающееся теплом в пальцах. Безмятежность на лице давалась тяжело, даже лента, казалось, сжимала виски как орудие пытки. Они с Цзян Ваньинем думали, что им повезло и они слишком не подходили друг другу, чтобы связать себя чем-то большим, нежели ночь похоти и ничего не значащий шрам на затылке Лань Сичэня. Не настолько им повезло. Цзян Ваньинь сильнее вцепился в свой стол и замкнулся еще сильнее — он отвечал Цзинь Гуаншаню коротко, почти не скрывая желания прекратить тяжелый, ведущий к новой смерти разговор. В его фигуре читалось едва сдерживаемое желание подскочить и уйти, отпихнув ногой стол и чеканя шаг по выложенному мозаикой полу. Лань Сичэнь хотел уйти с ним, и от этого острого, яркого желания было страшно. Следить за разговором было сложно, даже то, как Ванцзи вмешался в отравленные речи Цзинь Гуаньшаня, почти не взволновало его. Все его существо стремилось к одному человеку, и от этого было страшно — чувствует ли эту слабость Цзян Ваньинь? Он пытался рассуждать здраво о том, что, очевидно, им нельзя быть рядом, когда чувства кого-либо из них накалены, а разум неспокоен; что странным образом эта связь дает ощущение близости — хуже, полной открытости, тяги, «иньского» жара в низу живота. Лань Сичэнь прижал руку к поясу — под слоями рукавов этого никто бы не заметил — и погладил через ткань живот, словно это могло утихомирить желание. Боль и похоть — невыносимый, порочный союз. От стыда Лань Сичэнь не мог смотреть на Цзян Ваньиня, надеясь лишь, что сквозь красную завесу гнева тот не уловит отзвук чужой жажды. Хорошо, что лекарства почти лишили его запаха — даже сейчас он был не сильнее ароматов благовоний, курившихся повсюду в Башне Кои. Все остальное было плохо. Голоса гремели под высокими деревянными сводами, и шипели — почти по-змеиному, и переливчато текли, когда кто-нибудь пытался утихомирить особено рьяных искателей справедливости. Зал «Несравненной изящности» как никогда обманывал своим названием — происходившее было неизящно и низко. Лань Сичэнь молчал, не имея сил вслушиваться, но изо всех сил желая, чтобы все поскорее закончилось. В какой-то момент Ванцзи резко поднялся и вышел прочь, и даже белые мягкие рукава казались на нем ощетинившимися доспехами. Перед ним из зала выбежала девушка — Лань Сичэню пришлось напрячься, чтобы вспомнить, что она говорила, и осознать, как неизвинительно глух он был. Цзян Ваньинь оказывал на него разрушающее воздействие — темная «иньская печать» застила разум и чувства. Наверное, только железная выучка дяди позволила ему недрогнувшим голосом оборвать шум в зале: — Прошу вас, девушка уже ушла, прекратите обсуждения. Цзян Ваньинь вместе со всеми посмотрел на него, и все стало еще хуже. На острых скулах выступил румянец, и взгляд, который Лань Сичэнь, казалось, ощутил кожей, был совершенно черным. Всего лишь игра теней. Лань Сичэнь сцепил пальцы, надеясь, что не выдал себя. Говорят, несущие «иньскую печать» чувствительнее к связи, поэтому обречены лишь на одну. Он готов был молиться всем богам, чтобы только не сделать положение Цзян Ваньиня еще тяжелее, навязывая свои чувства. У Лань Сичэня не было на это права. Наверное, после совета надо поговорить с Цзян Ваньинем? Или наоборот, бежать от него подальше, освободив от лишней заботы? Цзян Ваньинь никогда не пытался с ним сблизиться — война быстро развела их, они покинули ту самую деревню, в которой их свели вместе бушующая «инь» и согласный ей «ян», еще до того, как вернулся старший брат. Лань Сичэнь тогда сидел в походной палатке, рассматривая дыру в подошве сапога, и ворвавшийся бесцеремонным гостем Не Минцзюэ почти застал его врасплох. — Как ты? — В камнях и железе его голоса чувствовалась вина. Лань Сичэнь успокаивающе улыбнулся, отставляя сапог и поднимаясь — босыми ногами на тонкую, потрепанную в походе циновку. — Старший брат! Радость от встречи мешалась с неловкостью от того, что нужно было рассказать, а промолчать Лань Сичэнь, конечно, не мог. Не Минцзюэ был не из тех, кто понятливо отводит глаза и с легкостью отбрасывает оговоренное, как непригодившийся черновик. — Сичэнь, все в порядке? Ты?.. — Сильные руки легли на плечи, а взгляд поймал глаза Лань Сичэня. — Да. — С А-Яо можно было бы пошутить про порванный сапог как единственную неприятность, но волнение Не Минцзюэ и собственное смущение не располагали к легкомысленности. — Все случилось и прошло, старший брат. Все хорошо. Пальцы на плечах сжались в болезненном усилии, и почти сразу Не Минцзюэ опомнился — отпустил его и шагнул назад. У него было такое же лицо, как в тот раз, когда Не Хуайсан едва не отрубил себе ступню своей же саблей. Но у Лань Сичэня и в самом деле все было хорошо. Невезение будто кончилось, когда они с Цзян Ваньинем оказались в одной кровати. Ночь минула в мгновение ока, и темная, «иньская» сторона Лань Сичэня насытилась «ян» в полной мере — с утра он едва держался на ногах. Если бы не война, он бы остался еще на одну. Лань Сичэнь почти сказал это вслух, застегивая пояс на мятых одеждах, когда поздний осенний рассвет едва начал разгораться над горами. Цзян Ваньинь тоже оделся, очень тщательно зашнуровывая наручи. Как они умудрились снять их ночью, Лань Сичэнь не помнил. То утро было странным, едва ли не более странным, чем ночь. Они молчали, хотя обговорить следовало многое. Лань Сичэнь сказал только, что ему хватило их короткой, от заката до рассвета, связки — редкая удача, а Цзян Ваньинь кивнул и прикусил и без того распухшую губу, будто раздумывая, что ответить. Сильная «ян», добавил Лань Сичэнь, поэтому все вышло так хорошо. Ваша «инь» тоже сильна, сказал Цзян Ваньинь, запнувшись, словно не зная, как назвать темную сторону Лань Сичэня. «Я чувствую себя сильнее» — пояснил он; слова получились удивленными, и от них по телу пробежала сладкая дрожь. «Мне было хорошо». Это Цзян Ваньинь произнес резко и быстро, словно смущаясь признаваться. Ответное «мне тоже» заставило его дернуть головой — и видно было, что он хочет что-то спросить или добавить, но сам себя останавливает. Лань Сичэня еще лихорадило от отступавшего жара и усталости, правильнее было бы продолжить слияние их «печатей», снова упасть на кровать, и чтобы сверху — горячее, тяжелое тело, но война не ждала. Он унес на себе запах Цзян Ваньиня, и это отзывалось беспокойством в груди, хотя вряд ли бы кто-то мог его учуять. По крайней мере, никто не посмотрел на него косо. Та ночь с Цзян Ваньинем не оставила никаких следов — или так тогда казалось. — С кем? — спросил Не Минцзюэ, и Лань Сичэнь мягко отстранился, заставляя его убрать руки. — Ему можно верить? — Я верю. Не Минцзюэ кивнул и больше не пытался узнать имя, но сомнение было с ним. Читалось в жесткой складке у рта и сведенных бровях. Все последние годы он смотрел так, хмурясь и не желая верить — ни Цзинь Гуаншаню, ни совету, ни А-Яо, который сейчас ждал их у пруда с золотыми и ярко-красными карпами. Когда Цзян Ваньинь в молчаливом гневе покинул зал, стало легче. Лань Сичэнь почти с наслаждением дышал сладким цветочным воздухом Башни — пионы цвели как в последний раз. Густой запах изгнал воспоминание о терпком, влекущем запахе, который не давал Лань Сичэню думать как полагается, но «иньский» жар все еще мешался с кровью, растекаясь от сердца к золотому ядру — и ниже. К счастью, сегодняшний совет никого не оставил спокойным, и Лань Сичэню не пришлось притворяться безмятежным. Братья не угадали причин его волнения, разве что Ванцзи бы заподозрил неладное, но он и сам сейчас был как ураган — хорошо, что этого больше никто не видел. Плохо, что Лань Сичэнь не мог пойти за ним, чтобы быть рядом. Его все еще пошатывало, но, снова к счастью, братья шагали перед ним, и Лань Сичэнь прятался за их спинами, радуясь короткой передышке. Ему нужно было заставить замолчать ту голодную и темную часть себя, о которой никто не должен был догадаться. Даже А-Яо, это совсем ни к чему… Достаточно, что старший брат все еще иногда хмурится, пусть и не задает вопросов. За садом, полным «сияния средь снегов», они остановились, и Лань Сичэнь заговорил первым, стремясь отвлечься от беспокойных мыслей: — Младший брат, сегодня тебе пришлось тяжело. — Вовсе нет. — А-Яо улыбнулся, но слова его влили новый яд в разум Лань Сичэня. — Кому пришлось тяжело, так это столу, за которым сидел глава Цзян. От него даже откололись целые куски, превратившись в мелкую крошку. Очевидно, он сильно разгневался. Гнев Цзян Ваньиня растер в песок самого Лань Сичэня, что тот стол! В груди снова стало жарко, и ответные слова старшего брата, колкие, как ветви кедра, едва не скользнули мимо сознания. Пришлось снова глубоко вздохнуть, возвращая чистоту восприятия. — Тебе тоже пришлось нелегко, ведь ты старательно лицемерил. Лань Сичэнь лишь улыбнулся, не имея сил усмирять чужое недоверие, обещая себе поговорить с Не Минцзюэ потом, когда станет легче. Когда Цзян Ваньинь будет далеко, освободив его от «иньской тоски». Это было из древнего, почти рассыпающегося от дряхлости трактата — то, что мучило Лань Сичэня огнем и похотью, мудрец назвал именно так. И еще — «зовом инь, мечтающей о гармонии плоти». Цзян Ваньинь бы вряд ли оценил такую гармонию. — Ох, второй брат, а что с Ванцзи? Я видел, он покинул собрание раньше всех. — А-Яо так очевидно пытался перевести тему, что старший брат некрасиво ухмыльнулся, но цель была достигнута — нотации младшему он читать не стал. Лань Сичэнь молча указал вперед, и братья повернули головы, глядя, как полускрытые цветущим морем пионов, о чем-то говорили Ванцзи и девушка, только что на глазах всего совета оставившая орден Ланьлин Цзинь. Девушка заливалась слезами, Ванцзи был серьезен и печален. Они поклонились друг другу, и редко когда Лань Сичэнь видел столько уважения и торжественности на лице Ванцзи. Ванцзи мучили собственные потайные стремления, которыми он не делился даже с ним, но все же скрыть их до конца не мог. Девушка, накинув на плечи газовую накидку, уже без кланового узора, сбежала по ступеням Башни Кои, и старший брат с грубоватым уважением произнес: — У этой девчонки воля оказалась тверже, чем у стада баранов из ее клана. А-Яо, не скрывая улыбку, вторил: «Да уж», словно не о его клане и ордене шла речь. А потом добавил: — Я думал, глава Цзян уже покинул Башню Кои. Лань Сичэнь излишне резко обернулся, так, что задел рукавом ставшего рядом с ним Не Минцзюэ, и в тот же момент почувствовал запах — едва уловимый. Но его вообще не должно было быть слышно, «янскую печать» подавить было легче «иньской», и Цзян Ваньинь никогда не пренебрегал медитациями и лекарствами. — Наверное, решил встретиться с Цзинь Цзысюанем, — предположил А-Яо все с тем же равнодушным любопытством. Он подошел ближе к Лань Сичэню, невольно привлекая взгляд. — Они стали приятельствовать после войны. Забота о молодой госпоже Цзян сближает их. Слова текли вязко, словно тонули в сладком аромате пионов, тронутым знакомой, дразнящей терпкостью «ян» Цзян Ваньиня, и, чтобы отвлечься, Лань Сичэню пришлось сосредоточить все внимание, всю оставшуюся ясность разума на мягком голосе. Новая волна жара пугала, сложно было бы выдержать все это… Цзян Ваньинь мрачной фигурой застыл среди светлых деревянных колонн, поддерживающих черепичную крышу галереи. Он был почти неподвижен, но все так же очевидно обуреваем яростью. На красивом остром лице лежала тень. Лань Сичэнь едва удержался, чтобы не шагнуть к нему, прижаться, разделяя бремя... — Глава Цзян все еще выглядит встревоженным, — снова заговорил А-Яо, и старший брат согласно кивнул. — Мало ему дел в Пристани Лотоса, еще и молодой господин Вэй причиняет беспокойство. И Лань Сичэнь — он тоже причиняет беспокойство. Наверняка Цзян Ваньинь все понял о его желаниях и чувствах, на которые он не имел права. Сложно было выдержать тяжелый, темный взгляд, и Лань Сичэнь почти сдался — но тут его словно освободили. Цзян Ваньинь кивнул издалека и развернулся, уходя. Кажется, действительно в сторону покоев наследника Цзинь. Стыд отдавался в груди неприятной щекоткой, и сердце билось чаще, чем ему было положено. Жаль, что в Башне Кои нет своего Холодного источника, Лань Сичэнь бы спрятался в нем от мира и внимательных братьев — единственным, что спасало его сейчас от ненужных вопросов, был их очередной спор. К счастью, он не вспыхнул обидой и криком, можно было просто отстраненно наблюдать и ждать, когда восстановится гармония в теле и разуме. О чувствах — вернее, о чувственности тела, — Лань Сичэнь предпочел не думать.