Чужой и самый близкий

Облачные Глубины. Утро этого дня ничем не отличалось от предыдущего, в Облачных Глубинах никогда не случалось резких перемен. Ветер, горы и облака пребывали в гармонии, изменения коренились не в них. Лань Сичэнь проснулся на кровати, укутанный в собственные мятые одежды и одеяла, пропахшие чужим, волнующим запахом. Тело приятно болело, как после долгой ночной охоты — когда в последний раз он выходил на охоту?.. Открытые ставни впускали в сумрачные покои шелест бамбука и птичье пение. Утро не было ранним, стоило бы подняться, не нарушая правила столь сознательно. Лань Сичэнь перевернулся на спину, раскинув руки и глядя в потолок, — ему не было стыдно. Он и так нарушил столько правил. Цзян Ваньинь ушел, и надо было найти его, пока он не надумал себе… чего-то такого. Как в легкомыслии своем надумал Лань Сичэнь, посчитав их узы необременительным одолжением, о котором можно не помнить. Что за дурак — он даже улыбнулся, закрывая глаза и потягиваясь всем телом. Между ног заныло, и Лань Сичэнь опустил руку, оглаживая чувствительную кожу, кое-где стянутую засохшими семенем и смазкой. В низу живота сразу же стало тепло и предвкушающе потянуло. Проснувшаяся «инь» требовала своего после долгих лет воздержания. Сейчас казалось — зачем? Так долго. Лань Сичэнь провел раскрытой ладонью по животу и груди, задевая болезненно-напряженные после ночи соски, и тяжело выдохнул. Тело было непристойно грязным, и пах он так сильно, что, наверное, и лекарства не сразу подавят запах, но в голове прояснилось. Собственные ошибки теперь казались столь ясными. Высокомерие воистину застит глаза, а праведность — не крепостная стена, за которой можно спрятаться. Бамбук зашумел сильнее под порывом восточного ветра, и Лань Сичэнь сел на кровати, потирая лицо руками. Он чувствовал легкость, о которой давно забыл, словно кровь побежала быстрее, а ци наоборот успокоилась и текла по членам мягко и ровно. Нельзя было недооценивать «печать инь». Столько бежать от ее власти, чтобы попасть в другие сети — сама его природа требовала доверия и близости, и не будь он так предубежден против нее… Нечестно было сваливать все ошибки на воздержание, но, следуй он зову «печати», пережить многое можно было бы легче. Имел бы тогда А-Яо такое влияние на него? Про былое думать не хотелось, старые раны не заживут, если их тревожить. Лань Сичэнь встал, на ходу снимая превратившееся в жалкие тряпки одеяние. Стоило его сжечь, чтобы не смущать благонравие прачек пятнами, которые покрывали белоснежную ткань. Смывая с тела пот и запах — вода была настолько холодной, что дыхание перехватывало, — Лань Сичэнь снова улыбался. Это больше не тяготило, губы привычно изгибались без малейших усилий. И думать о Цзян Ваньине было — приятно. О том, как он неожиданно юн и бесстыдно хорош с распущенными волосами, когда смотрит на Лань Сичэня, чуть подняв брови, забывая, кажется, моргать. И как не хочется отрывать взгляд от него самого, даже когда скромность и правила требовали бы закрыть глаза, отдаваясь власти «ян» и Цзян Ваньиню. Но Лань Сичэнь смотрел и обнимал его, чувствуя его в себе, и от такой открытости было вдвойне хорошо. Втройне. Лань Сичэнь усмехнулся, ощупывая укус на затылке, — он почти затянулся, но кожа была мягкой и болезненно-чувствительной. На теле тоже еще оставались следы. Их слияние не было нежным, да и пол оказался не лучшим местом для столь бурного воссоединения. Лань Сичэнь с удовольствием погладил бледные синяки, оставшиеся от пальцев Цзян Ваньиня, — он все хватал его предплечья, будто боялся, что Лань Сичэнь исчезнет, — и подумал, что на самом Цзян Ваньине тоже будет много подобных отметин. Стыда за них или укоров совести он не испытывал. Все было как надо. Чистая одежда приятно коснулась тела, и Лань Сичэнь погладил тонкий шелк, наслаждаясь его гладкостью. Чувства обострились — или, вернее, вернулись после долгого туманного равнодушия ко всему, что не было воспоминаниями и мучительными размышлениями. Еще вчера было все равно, грубое рубище на нем или мягкая, узорчатая ткань. Чувствовать было хорошо. Как странно, подумал Лань Сичэнь, разглаживая в пальцах белую ленту, что якорем, не давшим ему разбиться в его же безмерной тоске, станет тяготившая его с юности «печать». Вернулся бы он, если бы не старые узы, не чужая зовущая «ян»? Благое обращается пеплом, обременяющее оборачивается благом. Лань Сичэнь улыбался, сходя с крыльца на усыпанную белой галькой дорожку. Хотелось идти быстрее — впервые за долгое время приходилось прилагать усилия, чтобы блюсти положенные неторопливость и размеренность. Солнечный свет падал сквозь бамбуковые заросли и высокие клены, отделявшие его личные владения от остальной части Облачных Глубин, и Лань Сичэнь словно купался в его тепле и свежем ветре. Слабость еще не оставила его полностью, он чувствовал, как много потеряло его тело, пусть широкие одежды и скрывали излишнюю худобу и мягкость. И, как отражение, — истощенная бедой душа. Тоска не проходит в одночасье, а вину не развеют поцелуи, но самое страшное — отчаяние — отступило так же внезапно и скоро, как когда-то обрушилось на него. Хорошо было проснуться и увидеть, что мир все тот же. Ученики, спешившие в библиотеку, — в руках у каждого были целые стопки рукописей — поклонились, и Лань Сичэнь вдруг обрадовался, что помнит каждого. Их имена и имена их родителей, даже то, как они слушали его на уроках — еще до всего случившегося. Захотелось вернуться в большой, светлый зал, заставленный низкими столами, с открытыми окнами — соблазном и печалью учеников в солнечный день вроде сегодняшнего. Лань Сичэнь так давно ничего не хотел. Дорожка к дому, отведенному главе Юньмэн Цзян и его свите, вела через широкую поляну и небольшую рощу, создававшую видимость уединения и оттого удобную и для хозяев, и для гостей. Лань Сичэнь замедлил шаг, не торопясь выходить из тени деревьев, — сердце требовалось успокоить и задышать ровнее. К щекам прилила кровь, и он выше поднял подбородок, словно жесткая осанка могла побороть смущение. Белый дом с широкой деревянной верандой из темного, полированного дуба казался безлюдным, но Лань Сичэнь обманулся тишиной. Стоило шагнуть ближе, как до него донеслись голоса, громкие и недовольные. Правила Облачных Глубин нарушал сам Лань Цижэнь — и Лань Сичэнь застыл на месте, удивленно прислушиваясь. — …в этот раз! При всем уважении! Ответ был неразборчиво тих, слышно было только дважды повторенное «причина», причем во второй раз — громче и злее. — Вы вторглись в покои главы, вы… Вас видели в одеждах ордена Гусу Лань! Я не поверил, когда мне доложили, что глава Цзян расхаживает по внутренней — закрытой! — территории, одетый, как Ханьгуан-цзюнь! — Лань Чжань! — Вэй Усянь позвал, будто успокаивая и признавая вину, но дальше заговорил Цзян Ваньинь, уже громче, чеканя каждое слово. — Я снова прошу прощения у вас и у достопочтенннейшего Ханьгуан-цзюня! — Даже от раздраженного голоса, неприятного для любого другого уха, горячо плеснуло в груди, и Лань Сичэнь глубоко вздохнул. Пора было вмешаться. — Но если уважаемый наставник желает знать причины, ему лучше обратиться к самому главе Лань! — Лань Чжань! Я объясню, но только… Лань Сичэнь уже поднялся на ступеньки крыльца, когда снова прогремел голос дяди: — Объясни мне, Вэй Усянь! Ты снова попрал доверие ордена! Ты знаешь, какие теперь пойдут слухи?! Хуже того, вы осмелились нарушить покой моего племянника! Вы!.. Дверь поддалась легко — она и так была приоткрыта — и Лань Сичэнь решительно шагнул вперед. — Дядя, — сказал он, улыбаясь и не давая тому договорить. — У главы Цзян и молодого господина Вэя действительно были уважительные причины. И их сердца были полны благих намерений. Взгляды скрестились на нем, и в комнате стало тихо. Цзян Ваньинь — он был уже в привычном темно-лиловом одеянии, влажные после недавнего купания волосы оставляли на шелке темные следы, — шагнул навстречу, на глазах меняясь. Хмурая складка между бровями разгладилась, брови приподнялись чуть выше, глаза потемнели, а губы словно стали мягче, когда он перестал их зло сжимать. Лань Сичэнь с трудом отвел от него глаза. — О-о, Цзэу-цзюнь! — сказал Вэй Усянь, и в интонации его было столько всего, что можно было смутиться. — Я же говорил! Непонятно, к кому это относилось — то ли к Цзян Ваньиню, который сцепил руки в приветствии и поклонился резко, без обычной выверенности движений, то ли к Лань Цижэню, молча схватившемуся за бороду. Но первым ответил Ванцзи — тоже поклонился и сказал: — Рад возвращению брата. — Это же стоило одного твоего траурного… — Вэй Усянь не успел договорить, Цзян Ваньинь ткнул его в спину кулаком. Легко, но Ванцзи чуть прищурился. — Стоило, — сказал он вдруг, шагая вперед. Так он был ближе и заодно закрывал Вэй Усяня от Цзян Ваньиня. — Сичэнь! — Дядя быстро взял себя в руки, выпрямился, отпустив бороду, и тоже сделал к нему шаг. — Сичэнь! Он до странного взволновался — будто Лань Сичэнь впервые покинул уединение. Или же нынешняя ночь изменила его, вернув если не прежнего, то близкого тому Лань Сичэня. Он чувствовал это, но не понимал, насколько заметно будет другим. — Я прошу прощения за тревоги, которые вызвал, дядя. Добавить что-то он не успел, застыв от удивления. Дядя, не допускавший вольностей с его, пожалуй, шести лет, положил руки ему на плечи, привлекая к себе. Короткое объятие сказало больше всех слов. Но отстранившись, дядя пристально посмотрел Лань Сичэню в глаза. — Значит, глава Цзян — твой связанный? До сих пор это было тайной, которую дядя предпочитал не знать. Не потому, что почитал «печать» за позорное бремя — позором, по его мнению, было поддаться бремени. Его воспитанник должен был справиться с ним, и Лань Сичэнь никогда не давал повода в себе усомниться. Лань Сичэнь думал, что дяде не по себе от того низменного и плотского, что стояло за «узами». От того, как можно стонать, обхватывая ногами чужие горячие бедра, сливаясь в одно, распаленное, влажное от пота и семени, тяжело дышащее… Он оборвал воспоминание, не позволяя зайти слишком далеко, но Цзян Ваньинь почувствовал — сглотнул и чуть наклонился, словно его потянуло вперед. Высокие скулы порозовели, и это было красиво. — Да, дядя. Цзян Ваньинь перехватил встревоженный взгляд Лань Цижэня и вдруг низко ему поклонился, как кланяются, признавая вину или моля о доверии. — Наставник может не сомневаться в моих намерениях. Я не сделаю ничего против воли главы Лань и ничего, что могло бы нанести урон ордену Гусу Лань. — Я приношу такое же обещание главе Цзян, — отозвался Лань Сичэнь, и дядя вздохнул, но без недовольства или разочарования. — Доверие этого старика не так легко заслужить, его то и дело подвергают испытаниям, — ворчливо ответил он, снова хватаясь за бороду. Кажется, теперь он был смущен. — Я должен… Сичэнь, ты присоединишься ко мне за чаем. То ли вопрос, то ли требование, но дядя имел право на разговор. Позже. — Конечно, дядя. После того, как выполню долг гостеприимства, — улыбнулся Лань Сичэнь, и на этих словах Цзян Ваньинь был просто обязан закатить глаза. Он сдержался, хотя что-то в его лице подозрительно дрогнуло. Вэй Усянь так и вовсе рассмеялся, пусть и негромко. Ткнул Цзян Ваньиня в бок, как недавно тот его, и потянул Ванцзи за собой. — Этот недостойный тоже не будет мешать гостеприимству, да, Лань Чжань? Да простит меня наставник Лань и глава Лань. И глава Цзян! Который был хорош в твоих одеждах, Лань Чжань, но все равно никакого сравнения с тобой!.. — Я жду тебя к концу лета, — в спину ему сказал Цзян Ваньинь, даже не ответив на насмешку. Он вообще был удивительно мягким, и это нравилось Лань Сичэню. Вдруг оказалось, что ему все в нем нравится — и мягкость, и гнев, и даже закатывающиеся в раздражении глаза. Ванцзи обернулся в дверях, и Цзян Ваньинь с неискренним недовольством поправился: — Вас. Жду вас к концу лета. — В это время Пристань Лотоса прекрасна, — сказал Лань Сичэнь, улыбаясь. Так и было — Цзяны выбрали место для резиденции с тем же тщанием, что и предки Лань, и цветущие лотосы были не единственной ее красотой. В конце лета беседки и павильоны над озером таяли в дневном жарком мареве, а вечером ветер раздувал шелковые занавеси и качал на волнах фонари, принося в Пристань прохладу. Лань Сичэнь давно там не был, но помнил и запах озерной воды, и сладковатый чай, который любили в Юньмэне. — Да. Я был бы рад видеть вас в Пристани. — Цзян Ваньинь тоже улыбнулся, и Лань Сичэнь знал, что он это и скажет. — Не только в конце лета. В любое время. Дядя — они забыли о нем! — глухо откашлялся, заставив Цзян Ваньиня замолчать. Читать нравоучения он, однако, не стал, и Лань Сичэнь был ему за это благодарен. Желание остаться наедине с Цзян Ваньинем, подойти к нему, чтобы почувствовать, так ли мягка и горяча кожа на его ключицах, как была ночью, мешало бы на них сосредоточиться. — Тогда позже, — сказал дядя, имея в виду то ли чай, то ли нравоучения, и вышел, плотно закрыв за собой дверь. В доме стало очень тихо. Наверное, когда к нему с утра явились возмущенные хозяева, Цзян Ваньинь отправил своих людей подальше, не желая лишних свидетелей. Мысли текли связно и гладко, но как облака над озером — не затрагивая его глубин. Внутри копился жар, и Лань Сичэнь впервые, наверное, наслаждался этим ощущением. — Я тоже буду рад видеть вас в Облачных Глубинах. Всегда. Это было больше, чем приглашение. — Нам стоило бы поговорить, — сказал вдруг Цзян Ваньинь, и его неуверенность щекоткой скользнула по сердцу. — Я бы… Теперь, когда ты лучше себя чувствуешь. — Глава столь любезен. — Лань Сичэнь подошел к нему очень близко и глубоко вздохнул — он словно окунулся в запах Цзян Ваньиня, от которого жар в груди стал сильнее. — Но и ночью мой разум не был помрачен. Я бы сказал, как раз наоборот… Цзян Ваньинь схватил его за предплечья, притягивая ближе, и сопротивляться он, конечно, не стал. — Я принимаю твое предложение, — прошептал Лань Сичэнь прямо в его губы. — Но, боюсь, теперь мне его будет мало. — Мы можем… расширить… границы… Цзян Ваньинь прерывался, чтобы поцеловать его в губы — легко, просто прижимался своими, и каждый раз Лань Сичэня потряхивало. — Не хочу… расставаться. Если даже это еще не любовь, то все равно — это много. Они даже раздеваться не стали, Лань Сичэнь вжался спиной в стену, широко расставив ноги, и Цзян Ваньинь совершенно непотребным жестом задрал подол белоснежных одежд, и от этого желание стало только сильнее. Все было неправильно и ощущалось острее — при свете дня, с незапертыми дверями, когда в любой момент могли вернуться люди Цзян Ваньиня или войти слуги. Задыхаясь от возбуждения, Лань Сичэнь путался пальцами в чужой одежде, пока не почувствовал горячую кожу, а Цзян Ваньинь не застонал протяжно и довольно. Неуклюжесть движений не вызывала смущения и не мешала, кажется, так лучше всего — когда отбрасываешь все ненужные мысли и доверяешь тому, кто тоже не боится быть неловким. Блаженное чувство близости накрывало Лань Сичэня едва ли не с той же силой, что и страсть, и он едва мог стоять на ногах. Хорошо, сзади была стена — твердая, он бился о нее, когда Цзян Ваньинь подавался вперед, прижимаясь все сильнее. Его желание отзывалось в груди Лань Сичэня как темный, головокружительный водоворот, и понятно было, как ему мало — «ян» требовала полного слияния. Узы стали тесными, такими, что дышать можно было только друг другом. Лань Сичэнь переступал ослабевшими ногами по полу, отдав право действовать Цзян Ваньиню, теперь он был как «инь», опутывая и обнимая горячее, напряженное тело. — Надо вернуться… к тебе, — сказал Цзян Ваньинь хрипло, но не попытался отстраниться. — У нас же есть время до чая… с наставником? Даже это неуместное напоминание не могло развеять жар возбуждения и Лань Сичэнь поцеловал влажные, приоткрытые губы. — Я могу найти немного. Я принимаю дело главы Цзян так близко к сердцу. Насмешливая вежливость заставила Цзян Ваньиня фыркнуть, но обьятий он по-прежнему не разжимал, а Лань Сичэнь его не торопил. У него на это не было сил. — Тогда посвятите мне все время, глава Лань. — Просьба была несерьезной, Цзян Ваньинь лишь ответил в тон, но у Лань Сичэня сладко и требовательно заныло сердце. Вежливый оборот оказался правдой — оно откликалось на слова Цзян Ваньиня с готовностью, от которой становилось не по себе. Совершенно новое ощущение, такое может даже напугать. Слишком сильное. — Как я могу тебе отказать? — спросил Лань Сичэнь, улыбаясь. Цзян Ваньинь посмотрел на него как будто с изумлением, даже остановился на мгновение, а потом бросился целовать с яростью, от которой все стало еще лучше. В дом Лань Сичэня они возвращались окольными дорожками, Цзян Ваньинь молча следовал за ним, держась на шаг позади. Они торопились, и Лань Сичэнь сглатывал, чувствуя, как мокро у него между ног, и как силен влекущий его запах. Короткое облегчение растаяло как дым, стоило им оправить одежду и пригладить волосы подрагивающими пальцами. Лань Сичэнь осторожно снял прядь со лба Цзян Ваньиня, больше лаская влажную кожу, чем действительно помогая. Цзян Ваньинь не мешал, только зажмурился под его пальцами, вскинув подбородок. Потом они опять целовались, потом вышли из дома — вдалеке как раз послышались голоса, заставив их переглянуться в веселой тревоге. Лань Сичэнь едва не рассмеялся, хотя вряд ли это был достойный повод. А потом Цзян Ваньинь положил ладонь ему на спину, призывая спешить, и горячее даже через одежду прикосновение пронзило острым и сладким предвкушением. Но на своем пороге Лань Сичэнь все-таки замер. Солнце, поднявшееся в зенит, ослепило глаза, когда он обернулся назад — и Цзян Ваньинь, поняв его смутное, нелепое сомнение, отступил. — Все поменялось так быстро. — Было ли это извинением, Лань Сичэнь и сам не знал. — Тебе не страшно, что мы… обрекли себя друг на друга? — Своевременно ты озаботился, — сказал Цзян Ваньинь, но не обидно, а легкомысленно. Его спокойствие было настоящим — Лань Сичэнь чувствовал его как никогда раньше. — Зачем страшиться того, чего мы оба желаем? Сомнения Цзян Ваньиня ушли, когда он узнал, что его желание разделяют. Он стоял, залитый солнцем, и жадный взгляд выхватывал еле заметные веснушки на высоких скулах, бесстыдные красные пятна на шее, глянцевый блеск волос. Лань Сичэнь не стал ждать дольше — засмеялся, забыв прикрыться рукавом, и протянул руку Цзян Ваньиню. Порог они перешагнули вместе, снова целуясь. Из дома, к вящему восторгу Вэй Усяня, они вышли только на следующий день. Утренние расставания — к долгой дороге, подумал Лань Сичэнь, провожая взглядом прямые спины юньмэнцев. День в пути, потом ночь в Цэйси, ровно на полпути между Облачными Глубинами и Пристанью Лотоса. Или Цзян Ваньинь решит ночью плыть?.. Он и так задержался с возвращением домой. Цзян Ваньинь, уходя, не обернулся, но никто этого и не ждал. Прощание было формальным и строгим, как и положено. Дядя был бы доволен, выйди он к ним. Лань Сичэня все еще ждали чай и непростые разговоры. — Глава Лань умеет держать себя в руках, — с насмешливым уважением сказал Вэй Ин, улыбаясь. Возможно, Лань Сичэнь не был так спокоен, как казалось ему самому. Он расслабил слишком крепко сжатые на Лебин пальцы и поправил почти незаметную складку на груди. По-настоящему они прощались за дверью его дома, и от поцелуев до сих пор сладко немели губы. — Молодой господин Вэй внимателен. Тоже своего рода насмешка, если помнить про их с Ванцзи историю. Вэй Усянь усмехнулся — помнил и понял. Ворота Облачных Глубин снова были закрыты, а небо над ними — блекло-голубым и чистым, как глазурь на драгоценном фарфоре. Они и так задержались, незачем было дольше стоять, вглядываясь в безоблачные выси. Ванцзи, ожидавший чуть в стороне, испытывающе посмотрел на них обоих, и Лань Сичэнь улыбнулся — ему нравилось, что он снова улыбался без труда. Вновь обретенная цельность не излечила, но освободила его. Трещины остались, но теперь были залиты расплавленным золотом, скрепившим обломки. — Пусть Цзэу-цзюнь простит меня, — сказал Вэй Усянь, когда они втроем возвращались в сердце Глубин — к библиотеке и примыкавшим к ней зданиям, — но я и счастлив за него и бра… главу Цзян, и взволнован. Ваша тайна путает вам руки и сердца. — Или делает ровно обратное, — ответил Лань Сичэнь, перехватив мимолетный взгляд. Вэй Усянь отвернулся, глядя куда-то вдаль, где на фоне серо-зеленой скалы казался особенно хрупкими белый павильон с изогнутой крышей. Рядом с ним сидели ученики, прямо на траве, раскатав по ней длинный свиток. Приятно было снова видеть жизнь и чувствовать ее. — Глава Цзян тоже так легко… так считает? Оговорки Вэй Усяня были неслучайны, и Ванцзи недовольно вздохнул, но ничего не сказал. — Я надеюсь, что он тоже обрел тот покой, который чувствую я. — Цзян Чэн и покой? — Вэй Усянь хмыкнул, но недоверие его было простительным. Лань Сичэнь помнил, как волновался за Ванцзи. Было бы несправедливо отказывать в том же Вэй Усяню. — Другой покой, — согласился Лань Сичэнь, улыбаясь. — Тот, который нужен ему. — И все же. Теперь вам будет сложно. Столько всего придется решать. Скала нависала над павильоном, и ее грубая тяжесть делала его изящнее. Скоро зацветут магнолии, подумал Лань Сичэнь, будет пахнуть тягуче и сладко. — Это хорошо. Я хочу решать. Вэй Усянь удивленно вскинул голову, и Лань Сичэнь объяснил: — Я предпочитаю решать то, что не связано со всем… с прошлым. Раньше было одно, и оно закончилось, вам ли это не понять, молодой господин Вэй. Тот кивнул, задумчивость вдруг слетела с него, как вспугнутые с дерева птицы. — Что вы за человек, Цзэу-цзюнь, вас радуют грядущие трудности, — засмеялся он и вдруг взял за руку Ванцзи. — Грядущие трудности — они о грядущем, молодой господин Вэй. Это ли не прекрасно? И не это ли главное. Лань Сичэнь поправил рукав, пряча розовое, недвусмысленное пятно на запястье, и легким шагом направился на чай к дяде.