Чужой и самый близкий

Облачные Глубины. Ванцзи не приходил уже два дня и на утреннем собрании его не было. Надо было спросить дядю, не отправился ли он снова туда, где хаос, — о, эти слова отзывались в груди мягкой грустью и желанием посмеяться над собой, — но такие вопросы заставили бы его потерять лицо перед старейшинами. А после совета дядя быстро ушел. Лань Сичэнь поправил смявшийся рукав и наклонил голову, прислушиваясь. В вечерней темноте заливались пением ошалевшие от весны птицы, и ничьи шаги не тревожили ни их, ни главу Лань. Он и не заметил, как вернулась весна. Раньше он больше всего любил такие вечера — когда в открытые ставни и двери тянет приятной прохладой и запахом цветущих трав. Вдалеке уютно шелестит бамбук, и можно пить чай, не держа в голове тысячи дел. Особенно хорошо, когда выдается случай разделить чай с гостем… Лань Сичэнь поморщился, снова поправляя платье, и пальцы застывают над вышитыми облаками. Шаги? Он встал одним слитным движеним — уединение, измучившее разум, словно бы отшлифовало тело в бесконечных медитациях и упражнениях, которыми его истязали. Совершенный сосуд для скисшего чая. В темноте мелькнуло белое пятно, приближаясь, и на сердце стало теплее — Ванцзи все-таки пришел. Лань Сичэнь оглянулся — чайник был горячий, брат угадал со временем, — и подошел к выходившим на террасу дверям, оставшись стоять в проеме. Пусть видит, что его ждут. — Ванцзи, — позвал он, улыбаясь темноте. Фонари на террасе в этот вечер так и не зажгли, только из дома падал неяркий свет, в котором мало что можно было разглядеть. Наверное, поэтому все получилось так неожиданно: Лань Сичэнь узнал пришедшего, только когда тот поднялся на террасу — решительный шаг разительно отличался от почти неслышной поступи Ванцзи. На какое-то мгновение все застыло, а потом тяжело закружилась голова, и Лань Сичэнь судорожно ухватился за ворот верхнего платья, едва осознавая это. — Этот глава просит прощения у главы Лань за бесцеремонное вторжение, — сказал Цзян Ваньинь, кланяясь так официально, будто они были на совете кланов. — Этот… Цзян Ваньинь! — Лань Сичэнь сбился, едва начав так же вежливо отвечать. Он все еще был ошеломлен. Сердце билось часто, то ли от неожиданности, то ли от того, что Цзян Ваньинь стоял совсем рядом, живой и хмурый, как обычно. — И за нарушение правил ордена Гусу Лань я тоже прошу прощения. — Цзян Ваньинь, кажется, смутился, когда Лань Сичэнь скользнул взглядом по его одеянию. Несомненно, это было одно из любимых верхних платьев Ванцзи. — За которое из них? — спросил Лань Сичэнь, пытаясь собраться с мыслями. Ленты на лбу Цзян Ваньиня не было, и в сочетании с одеждой это выглядело… неправильно. И думать об этом было — неправильно! — За все сразу, — сказал Цзян Ваньинь, едва удерживаясь от того, чтобы закатить глаза, — по нему это всегда было видно. — Но как иначе мне было добиться встречи с вами? Это было сказано с раздражением и недовольством — наигранными, Лань Сичэнь чувствовал за этим совсем другое. Помедлив, он отступил назад, без слов приглашая незваного гостя в дом. В кустах громким щебетом рассыпалось пение ночной птицы, и Цзян Ваньинь самым постыдным образом вздрогнул. Потом расправил плечи еще строже и перешагнул порог. — Рад, что вы не стали… прибегать к силе, чтобы ее избежать. — Я бы не стал с вами драться, вы это прекрасно знаете, — со вздохом сказал Лань Сичэнь, усаживаясь на прежнее место. Цзян Ваньинь сел на подушки, которые предназначались для Ванцзи. — Вы не отвечали на мои письма и отказывались от встреч. Откуда мне было знать, какой вы теперь? Теперь — после всего, что случилось. После смерти Цзинь Гуаньяо и правды о нем. — Разве вы не чувствовали? — спросил Лань Сичэнь и нерешительно протянул руки к чайнику. Словно пытался сделать что-то обычное и знакомое, когда мир снова пошатнулся. В последний раз они с Цзян Ваньинем виделись в уже несуществующем храме — в памяти остались разноцветные занавеси, забрызганные кровью, трупы, скрючившиеся под статуей улыбающейся богини, и высокие каменные своды, осыпающиеся после того, как все было кончено. Цзян Ваньинь был ранен, на бледном лице выступала испарина, а щеку измазала кровь. В какой-то момент Лань Сичэнь испугался за него, страх пробился даже сквозь сковывавшее его потрясение. Все, что он знал, переворачивалось с ног на голову и меняло оттенки; чужая боль переплелась с его собственной, и, наверное, это не дало ему сломаться. Они тогда много говорили, и А-Яо… Цзинь Гуаньяо засмеялся, когда Лань Сичэнь бросил в лицо Вэй Ину пустое обвинение. Да, Вэй Ин был слеп, сказал он со странной насмешкой, он не видел того, что творил с Ханьгуан-цзюнем. И добавил — но ты, старший брат, еще больший слепец. Ты тоже не видишь. Не правда ли, почтенный глава Цзян? Кому, как не вам, разделить со мной этот упрек... Потом снова было сражение, и смерть, и меч, на который Цзинь Гуаньяо насадился всем телом — как горели его глаза на мертвенно бледном лице! Лань Сичэнь долгие осень и зиму жил, пытаясь найти — словно бы наощупь, негнущимися пальцами, в полной темноте — основу своего нового мира. Без братьев, но полного вины и неверия, самого худшего, — неверия себе. Это настолько оглушило и разбило его, что в нем не оставалось сил подумать еще и о странной насмешке Цзинь Гуаньяо. Но Лань Сичэнь не был настолько наивным, чтобы не понять прозрачного, ядовитого намека. Медитации и горькие отвары — тоже почти яд, лекари предупреждали и волновались, но Лань Сичэнь не был самоубийцей, — помогли ему справиться. И спрятаться. Цзян Ваньинь своим появлением нарушил все мыслимые границы. — Чувствовал, — сказал он, тоже глядя на чайник, от которого поднимался тонкий пар. — В какой-то мере. Если я вам причинял такое же неудобство в прошлом, прошу прощения. Лань Сичэнь покачал головой и все-таки взялся за чашки. Гость остается гостем, даже если он нежданный. — Как у вас это получается, Цзян Ваньинь, — спросил он, аккуратно подхватывая рукав перед тем, как разлить чай. — Просить прощения и упрекать одновременно? — Я не смею упрекать. Мне жаль, что вам приходилось чувствовать меня… не в самые лучшие времена. И мне жаль, что такие времена настали и для вас. Лань Сичэнь посмотрел на него прямо, не отводя глаз, но эти слова были сказаны без насмешки. Цзян Ваньинь пригубил чай, делая вид, что не замечает пристального внимания. Как сложно с ним разговаривать — после всего, что случилось с ними обоими, после боли и признаний храма. — Вину должен принять я. — Лань Сичэнь покрутил в пальцах фарфоровую чашечку и опустил взгляд, словно залюбовавшись темно-синим росчерком узоров. — Если бы я не пришел к вам с постыдной просьбой, вы были бы свободны хотя бы от меня. Цзян Ваньинь промолчал, хотя от него так и полыхнуло жаром. По крайней мере, так показалось. — Жалеть о сделанном бессмысленно. Я не жалею. Теперь уже Лань Сичэню пришлось выдержать давящий, обжигающий взгляд. То, как просто Цзян Ваньинь разрушал выстраданное и непрочное спокойствие, в какой-то мере раздражало. — Но вина — моя. — Это прозвучало детским упрямством, и стало неловко. Лань Сичэнь, не давая Цзян Ваньиню возможности возразить, спросил: — Как вам удалось попасть сюда? Он был уверен в силе охранных заклинаний и скрытости этой части Облачных Глубин. И, конечно, в том, что Ванцзи не позволит носить свою одежду недружественному ему лично главе Цзян. — Мне пришлось примириться с Вэй Усянем, — подчеркнуто мрачным тоном ответил Цзян Ваньинь, но в его недовольство совсем не верилось. — А он… вошел в мое положение. Спутник Ванцзи был человеком, от которого можно было ожидать многого, — он всю прошлую и нынешнюю жизни это доказывал. Лань Сичэнь сам впустил лисицу в курятник, открыв ему Облачные Глубины. — Ванцзи, конечно, не знает, — слабо улыбнулся он, и Цзян Ваньинь на этот раз не стал сдерживаться и закатил глаза. — Ханьгуан-цзюнь сам выбрал свою судьбу. Я имею в виду, он его простит. Цзян Ваньинь ничего больше не сказал, но в его интонации явно читалось «а вот меня — едва ли». — Вам к лицу его одежды, — не удержался Лань Сичэнь и тут же пожалел о неосторожных словах. Желание уколоть кого-то не было его талантом — вместо насмешки получилась похвала. — Благодарю. Но менять стиль, пожалуй, не буду. — Цзян Ваньинь усмехнулся, но было видно, что он стал… тревожнее? Чужое возбуждение мягко, едва заметно окутывало Лань Сичэня, словно поглаживая изнутри. — Одежду мне дал Вэй Усянь. И нефритовый жетон тоже. — Бесстыжий человек, — покачал головой Лань Сичэнь, удивляясь самому себе. Он не должен был так говорить, не с главой другого ордена, не с чужаком, обманом проникшим в его дом. Но в груди было тепло, а руки ослабели — кажется, он не смог бы удержать чашку, не приложив чрезмерных усилий. — Ваш брат его выбрал, — пренебрежительно пожал плечами Цзян Ваньинь, но все равно это прозвучало не насмешкой над Ванцзи, а защитой Вэй Ина. — И он знает, что мы связаны. — Вы ему открылись? В юности они были как братья, потом — как враги. Сейчас эти двое искали для себя новый путь, но все же Лань Сичэнь не ожидал такой близости. — Вэй Усянь достаточно умен, чтобы понять все самому. Дурак он только в редких случаях, чаще притворяется. — И снова защита. Цзян Ваньинь, хотел он того или нет, снова был больше брат, чем враг. Случившееся в храме Гуаньинь иногда снилось Лань Сичэню, и в снах все было совсем по-другому. Чаще всего он в них погибал. В действительности он вышел из него живым и здоровым, без единой раны — все они достались другим. Был момент, когда Цзян Ваньинь рванулся, прикрывая его от случайного удара, но все же… Он закрыл собой племянника и проиграл бой из-за Вэй Ина. Цзинь Гуаньяо был талантлив во всем, чужие слабости он видел сразу. Лучше даже, чем они сами — свои. …ты, старший брат, еще больший слепец. Не правда ли, почтенный глава Цзян? — Значит, он все понял? Цзян Ваньинь поджал губы, но с неохотой признался: — Моя просьба стала решающим доводом. Как выразился Вэй Усянь, после этого догадался бы и Яблочко. Лань Сичэнь кивнул, принимая объяснение. Они оба замолчали, и тишина получилась напряженной, ожидание как будто щекотало кожу. — Выслушав меня, Вэй Усянь, — наконец сказал Цзян Ваньинь чуть хриплым голосом, — согласился помочь. Наверное, мы оба очень бесстыжие люди. — Очень, — не стал отрицать Лань Сичэнь. — Но я рад, что вы… нашли общий язык. Он едва не сказал «примирились», но не стал рисковать, в памяти еще были свежи проклятия, с которыми глава Цзян вспоминал отступника. И слезы, с которыми он винил его в храме — с Чэньцин в рукаве. Цзян Ваньинь скованно кивнул и снова нахмурился, кажется, раздумывая, что и как говорить дальше. Это было непохоже на него и его гладкие, складные, холодные речи. — Вы не стали надевать ленту, — сказал Лань Сичэнь, не желая слушать тишину. — Вы мне достаточно дороги, чтобы я надел одежду Ханьгуан-цзюня, но не настолько же я бесстыден. Цзян Ваньинь все же сказал, что хотел. Лань Сичэнь сам невольно ему помог. — Что ж. Желаете еще чая? — У вас не получится не заметить моих слов, Лань Сичэнь. Острое, скуластое лицо Цзян Ваньиня стало еще резче, но вздернутый с вызовом подбородок не мог скрыть явного смущения. И чем больше затягивалась неловкая пауза, тем сильнее оно становилось. Лань Сичэнь отстраненно подумал, что такому, как Цзян Ваньинь, стоило невозможного усилия прийти и сказать все открыто. Почти — все же он оставлял себе путь отступления. О достойный стратег и воин Цзян Ваньинь… — Я их заметил. Сердце билось с чрезмерной частотой; все спокойствие, которое вобрал в себя Лань Сичэнь за долгие дни медитаций, унесло, как цветы вишни грозовым ветром. — Тогда, пожалуй, еще чая. Чашки наполнялись с церемонной вежливостью и снова в тишине. Лань Сичэнь чувствовал, что дрожит, и не мог с этим справиться. К счастью, темнота и плотные одежды все скрадывали. Только запах стал… насыщеннее. Или показалось? — Я ждал достаточно долго, — сказал Цзян Ваньинь, не поднимая глаз от чашки. Отпил ли он из нее?.. — Разве мог я допустить мысль о том, что мои беды вас взволнуют? Цзян Ваньинь нахмурился, покачивая чашку в руках. Что ж он ее не поставит?.. — Мог ли я допустить мысль, что мое ожидание что-то будет значить для вас? — Он прищурился, помолчав, а потом сказал: — В вас было достаточно высокомерия и безжалостности, чтобы отвергнуть меня. Если бы Цзян Ваньинь начал распевать непотребные песни, Лань Сичэнь изумился бы меньше, но он не успел ничего сказать — поднятая в останавливающем жесте ладонь заставила его проглотить вопросы и оправдания. — Нет. Я уверен, вы уже давно забыли о том злосчастном разговоре. И вы не чувствовали своей безжалостности, наверняка. — О чем вы говорите? — Лань Сичэнь все-таки перебил гостя, забыв о вежливости. Это было тяжело — он отвык испытывать столько сильных чувств сразу. Даже запахи стали ярче, мир словно обретал телесность под частый стук сердца. — О том разговоре, что был между нами после похорон Чифэн-цзуня. На стене. — Цзян Ваньинь покачал головой в уверенности, что Лань Сичэнь не вспомнит, но он помнил. Колючий, порывистый ветер с гор, трепещущие огни, усталость, с которой он опирался на каменный зубец. Тогда он думал, что большей боли узнать невозможно. — Вы тогда… помогли мне, — медленно сказал Лань Сичэнь. — Я знал, что обременяю вас и ваше предложение… Это много значило для меня. Цзян Ваньинь, кажется, едва не закатил глаза. А его запах стал сильнее, от него сладко и опасно сжималось внутри. Сколько лет Лань Сичэнь не чувстовал себя так?.. — Вопрос лишь в том, кто из нас бремя. Я для вас или вы для меня. — Цзян Ваньинь говорил коротко и сухо, словно они обсуждали речные пошлины. — Для меня вы не бремя. — Но… — Я должен был прояснить все это сразу. Но на это довольно трудно решиться, знаете ли. За сарказмом пряталось смущение, но не страх — Цзян Ваньинь не боялся ответа, в нем была какая-то сумрачная решимость, как у человека, доведенного до края. Лань Сичэнь замер, не в силах объяснить даже самому себе завороженность ею. Он тоже дошел до края, теперь они стояли вместе — как будто снова за стеной обрыв, и в кромешной тьме звездами горят костры. — Я понимаю, — с трудом выговорил Лань Сичэнь, сложив руки на коленях и почти не чувствуя их. — Но эта связь… Я навязал вам ее, и по моей вине вы чувствуете все это. Мои горести вам совсем не стоило знать. — Вы столько лет терпели мои, — почти весело сказал Цзян Ваньинь, но улыбка вышла кривой. — Вот уж несносное бремя. — Нет. Сейчас все это казалось дурным, неправильным сном. — Я же тоже вас чувствую. — Цзян Ваньинь пожал плечами. — У вас было все хорошо. Стоило ли навязываться? Я задолжал вам очень много — вы в моей душе были как… Как спокойствие? Не знаю, как назвать. Все, чем я мог отблагодарить — держаться от вас подальше. Он замолчал и вдруг потянулся вперед — крылья носа затрепетали, и только тогда Лань Сичэнь понял, что «инь» проснулась, и теперь пахнет не только Цзян Ваньинь. Этого не случалось уже десять лет. Или больше?.. Лань Сичэнь не отшатнулся. — Я даже не представлял, как много доставляю неудобств, пока не почувствовал вашу боль, — сказал Цзян Ваньинь, сев ровнее. — И я не мог помочь, спокойствия во мне ни на каплю. Простите. — Вы все время извиняетесь за то, в чем обвинять вас было бы жестокостью и глупостью. Это все моя вина, это я должен был к вам прийти… Но стоило ли навязываться? — с горечью повторил чужие слова Лань Сичэнь. Жизнь словно перевернулась с ног на голову. Снова. И снова — из-за его ошибки. — Мы созданы друг для друга, — вдруг рассмеялся Цзян Ваньинь, заставив Лань Сичэня вздрогнуть. — Два безнадежно тактичных господина с самыми лучшими намерениями. В этот момент, подумал Лань Сичэнь, будь я решительнее и умнее, я должен был бы броситься к нему… Он так ясно это представил, что даже не сразу осознал происходящее наяву — вот он встает, аккуратно оправляя заломившуюся ткань, делает два коротких шага и становится на колени, снова выверенным движением, совершенно не думая, подвернув подол, и лицо Цзян Ваньиня оказывается совсем рядом. В черных, широко открытых глазах — недоумение, Цзян Ваньинь чуть отклоняется назад, еще не понимая. Лань Сичэнь сам не очень-то понимает, но сейчас и не стоит задумываться, разумнее всего — не задумываться. В голове проясняется, как после долгой медитации, и схожее состояние легкости и покоя охватывает тело. Оно движется без усилий, словно течет в медленном, теплом потоке. Лань Сичэнь смотрит на свою руку, сжавшую плечо Цзян Ваньиня, и улыбается. — Это немного не так… как я представлял, — бормочет Цзян Ваньинь, покорно укладываясь на спину. Лань Сичэнь не заставляет его, как бы ни был он силен, Цзян Ваньинь легко может вырваться и ударить, протестуя. — Хорошо, что вы пришли, — невпопад отвечает Лань Сичэнь, подразумевая многое, для чего не в силах в этот момент найти слова. — Я собирался… сказать, — Цзян Ваньинь раскрывает глаза еще шире, когда палец очерчивает линию его челюсти, — что предложение все еще в силе. Лань Сичэнь кивает, но, наверное, этого слишком мало, чтобы Цзян Ваньинь замолчал. — Вероятно, на этот раз вы его приняли? Пусть даже это только «связь», низменная, почти животная, от которой между ног скользко и жарко, но Лань Сичэнь от этого не откажется. Пустота, о которой можно было забыть в благополучные времена, стала мучительной за год в уединении. За этот год Лань Сичэнь узнал себя — и смирился с собой — лучше, чем за всю свою прошлую жизнь. Будто все это было ради этого момента, ради озарения, которое заставило его жадно гладить скулы и виски Цзян Ваньиня. «Ян» и «инь» успокоятся друг другом. Цзян Ваньинь уже развязывал его пояс, путаясь в шелковых шнурах, и голову дурманило от запахов и желания. Лань Сичэнь застыл, на мгновение прикрыв глаза, — показалось, что мир вращается вокруг него, а он может только стоять на месте, иначе упадет, а падать нельзя, ему столько раз это твердили… Странное оцепенение прошло быстро, как только горячие пальцы скользнули по обнаженной коже, отодвинув сразу верхние и нижние одежды. У Цзян Ваньиня было сосредоточенное, очень решительное лицо, и, наверное, сам Лань Сичэнь выглядел не лучше, прислушиваясь к осторожным прикосновениям. Все было не так, как раньше. Тогда… тогда все последствия были взвешены и просчитаны, друг другу они были лекарством, как то, над которым столько трудились лекари Гусу Лань. Лань Сичэнь вздохнул, во рту стало горько от одного воспоминания, и он наклонился над распростертым на полу Цзян Ваньинем, впечатываясь губами в его губы. Тот вздрогнул всем телом и обхватил его жадными руками прямо так, под одеждой, притягивая к себе. Сопротивляться им, Лань Сичэнь, конечно, не мог. Он гнулся в них, чувствуя сладкую, соблазительную слабость, — «инь» хотела этого, он сам хотел. Цзян Ваньинь не торопился открыть рот: осторожно терся губами о его повлажневшие губы, даже лизнул, словно пробуя на вкус. Горячечность их движений вдруг сменилась почти опасливой робостью, и Лань Сичэнь не мог винить ни себя, ни погруженного в медленный, испытывающий поцелуй Цзян Ваньиня. У них было столько упущенного времени — и возможностей! Они чужаки, которые понимают друг друга так, как понять не сможет никто. Они годами хранили свою холодность — когда должны были сгорать, вместе, в самом непотребном смысле. Так, чтобы «инь» заставляла тело Лань Сичэня раскрываться и истекать влагой, а «ян» делала Цзян Ваньиня неутомимым. Где-то здесь мысли Лань Сичэня становились тревожными и путаными, поэтому думать не хотелось. Тяжело дышащий Цзян Ваньинь прижимался к его шее, закрыв глаза, и от каждого его выдоха, оседавшего на коже, бросало в дрожь. — Я должен был… прийти раньше, — пробормотал Цзян Ваньинь, шаря ладонями под смявшимся, нелепо задранным на спине платьем. — Выбить дверь Цзыдянем и… так… да… Лань Сичэнь потерся о него телом, и тот забыл о разговорах. Они даже не снимали верхних одежд, лишь сорвали пояса — безнадежно теперь испорченные — и стянули штаны. Безобразная грубость, которая радовала сердце. Лань Сичэнь не вынес бы даже долгих шагов до постели, колени упирались в твердый пол, когда он оседлал Цзян Ваньиня, но это не волновало. Он чувствовал только скручивающее, на грани боли, желание в паху и разбегавшийся по телу огонь. Там, где пальцы Цзян Ваньиня железной хваткой взялись за бедра, по-настоящему жгло. Это тоже было хорошо — его руки были как якоря, удерживая и не давая упасть. Цзян Ваньинь словно угадал его желание: руки отпустили, перехватывая тело выше, под ребрами, и неловким, рваным движением Лань Сичэнь повалился на пол. Теперь сверху был не он. Цзян Ваньинь лежал на нем всем телом, голова оказалась между упертых в пол ладоней. Рвануло спутавшиеся пряди, и эта боль оказалась неприятной, выбивающей, но мгновенно забывшейся, когда они снова начали целоваться. Лань Сичэнь поднял руку, нажимая на затылок Цзян Ваньиня, чувствуя пальцами гладкие волосы и холодный металл заколки — неприятный, мешавший. В сумятице чувств и желаний он рванул шпильку, и волосы, которые больше ничего не удерживало, упали по сторонам, укрывая их обоих черной завесой. Цзян Ваньинь тряхнул головой, на мгновение оторвавшись от его губ, словно зверь, освобожденный от цепи, и тихо застонал, когда пальцы Лань Сичэня зарылись в распущенные пряди. Поцелуй стал еще безумнее, он опустошал, сводя все значимое к влажным, непристойно-звучным прикосновениям. Одежда неприятно комкалась под поясницей, обнаженные ягодицы проехались по прохладному, липкому полу, заставляя просительно стонать в чужой рот. Цзян Ваньинь тоже застонал, выпрямляясь. Тонкая прядь прилипла к его виску и щеке, хотелось ее убрать, но он не дал времени. Подхватил Лань Сичэня под ягодицы, позволяя обхватить себя ногами, и толкнулся внутрь, сразу целиком, так, как было лучше всего. Давно пора было понять, что так для них было лучше. Лань Сичэнь выгибался и толкался вперед с бесстыдной откровенностью, впервые, наверное, не чувствуя и тени вины и стыдливости. Их тела сплетались, соединяясь в одно, и «иньская печать» — неудача, клеймо, проклятая трещина в безупречном нефрите — наполняла его жизнью. Цзян Ваньинь шептал его имя — и бесконечным удовольствием было звать его в ответ, ощущая его дрожь и волнение. Так лучше всего, думал Лань Сичэнь, проваливаясь в темноту в объятиях Цзян Ваньиня, все еще чувствуя его в себе и кровь — на своей шее. Обновленная метка сладко ныла, и Цзян Ваньинь горячим языком слизывал капли, прижимая его к себе так сильно, как будто Лань Сичэнь захотел бы уйти.