Волны забвения

Сердиния. Владения клана Норейн

Ричард

      Фукс приземлился на флюгер одного из десятков одинаковых домов, маленьких и непримечательных, в жилом квартале. Ухнул и клюнул битумную крышу. Рич недобро усмехнулся.       Не так уж и далеко Марика спряталась. Всего лишь в паре миль от своего жилища, всего лишь в пределах города.       Тем лучше для Рича и хуже для нее.       Окна погружены во мрак, но из дымохода тонкой струйкой поднимался пряный дым. Очевидно, его обитатели спят.       Но Ричу на это наплевать.       Он перемахнул через хлипкую изгородь, минуя такую мелочь, как калитку. Прошествовал прямо по палисаднику, приминая подошвами ростки зимних роз, и свернул к боковому входу.       Приблизившись к двери, Рич затарабанил без прелюдий и расшаркиваний в любезностях, сразу яростно и со всей силы. Аж доски ходуном заходили с жалобным скрипом петель.       — Марика! — гаркнул он, разрывая тишину ночи резким, как сталь, голосом. — Открывай!       В доме зажегся тусклый свет, послышались поспешные шаги. Но они замерли у порога. А из будки высыпали три сторожевых пса и подняли лай. Рич поморщился, раздражаясь от шума, но продолжил тарабанить. Собаки же подступили ближе с грозным рычанием и попытались ухватить за штанину.       Рич шикнул и зыркнул на самого крупного, и тот прижал уши, зарычав интенсивнее. Припал весь к земле, не отводя взгляда. Не отводил его и Рич, всверливаясь в надоедливую псину с осязаемой угрозой.       — Если ты сейчас не заткнешься, я сверну тебе шею, — процедил он, и пес жалобно заскулил, пятясь назад.       Блохастые собратья последовали его примеру.       — Прочь, — выплюнул Рич, и собаки бросились в рассыпную.       А Рич затарабанил громче.       — Открывай, блядь. Я знаю, что ты здесь! — рявкнул он, и защелка, наконец, отомкнулась.       В узком просвете показалось лишь плечо и половина лица Марики, прикрытая растрепанными волосами. Темные глаза — вернее, один из них, видимый с ракурса Рича — застыли в опаске.       — Прекрати шуметь, всех соседей перебудишь, — протянула Марика, нахмурившись.       — Впусти меня, — нарочито тихо произнес он.       — Я в гостях, Рич, — отчеканила Марика. — Не устраивай сцен.       — Не устраивать сцен?.. — приподнял он бровь. — С кем ты там? — перевел он внимание вглубь помещения, наполняясь ревностью, но угол обзора мало что показывал. Только край очага да кусок стены.       — Не твое дело, — огрызнулась Марика. — Проваливай.       — Ах, вот так даже? — прищурился Рич. — Исчезла, ни слова не сказав, а теперь — проваливай?       — Никуда я не исчезла, я в двух кварталах от своего дома, — раздраженно произнесла Марика. — Уже у подруги нельзя заночевать? И с каких это пор ты возомнил, что можешь мне указывать, что делать? — едко бросила она.       — Я волновался, — отозвался Рич, медленно наливаясь холодной злобой. — Могла бы и предупредить, что идешь к подруге, — снова попытался он заглянуть внутрь, но Марика сузила щелку, прикрыв дверь.       — То, что мы с тобой переспали, не обязывает меня перед тобой отчитываться, — фыркнула Марика.       — Зато заставляет сбегать из собственного дома? — поморщился Рич.       Нутро заполоняло странное, колючее ощущение. И оно мешалось с ревностью, агрессивным желанием выяснить отношения — с одной стороны, а с другой — диким возбуждением, неконтролируемым накатом накрывающим с каждым вздохом рядом с Марикой.       Ее запах заставлял дуреть, хотеть и гореть.       — Никуда я не сбегала! — воскликнула она.       — И разговариваешь теперь, как с пустым местом, — с толикой обиды обронил Рич.       — Ты что, пьяный? — скривилась Марика. — Чушь несешь. Иди, проспись. Потом поговорим, если будешь способен адекватно себя вести, — отрезала она и попыталась захлопнуть дверь перед носом, но Рич среагировал быстрее, чем сообразил.       Ухватил створку и дернул на себя, удерживая на месте, без особых усилий.       Марика округлила глаза.       — Я не пьяный. И мы поговорим сейчас, — прорычал Рич, стискивая пальцы на трухлявой древесине до побелевших костяшек.       — Рич, угомонись, — произнесла Марика настороженно. — Ночью и в чужом доме — не лучшее время для разговора.       — Я спокоен, — выдохнул Рич.       — Тогда отпусти дверь, — дернула на себя Марика, но не удалось сдвинуть ее ни на дюйм.       — Отпустить? — усмехнулся Рич. — Ладно.       И рванул так, что дверь распахнулась, а Марика, вскрикнув, чуть не вылетела на улицу, но удержалась второй рукой за косяк.       Растрепанная, перепуганная, в одной тонкой просвечивающей сорочке, с рассыпанными по лицу волосами — она манила, как пламя мотылька. И усиленный страхом аромат вдарил по нервам, как смычок по натянутым струнам.       Рич вошел внутрь и захлопнул за собой дверь. Марика попятилась назад.       — Да что это на тебя нашло? — пробормотала она, натягивая ниже рукава сорочки. — Прекрати.       — Я всего лишь хочу с тобой поговорить, — надвигался на нее Рич размеренной, ровной походкой.       — Вот уж не думала, что перепихон без обязательств сделает тебя таким разговорчивым, — процедила Марика, все отступая и сохраняя дистанцию.       — Значит, это все же был перепихон без обязательств, — злобно хмыкнул Рич, глядя на нее исподлобья. — Хорошо, хоть что-то мы выяснили.       — А ты считал это чем-то большим? — с показным равнодушием протянула Марика. — Прости, не хотела тебя обнадеживать.       — Просто, когда количество наших «перепихонов», — изобразил он кавычки в воздухе, — перевалило за дюжину, мне стало казаться, что это все же больше, чем просто перепихоны. Видимо, я ошибся, — повел он плечом, загоняя Марику в угол.       — Да, ошибся, — звенящим тоном сказала она и осеклась. — Если и было что-то большее, то разве только то, что это был обоюдно приятный, качественный секс, — почти прошептала Марика.       — И почему же он так внезапно подошел к концу в таком случае?.. — поинтересовался Рич, переполняясь теперь азартом и превосходством.       Марика уперлась спиной в стену и вздрогнула, опуская взгляд, когда Рич навис над ней, а его ладонь легла на опору чуть выше ее головы.       — Я не говорила, что он подошел к концу, — на грани слышимости выдохнула она.       — Но ты сбежала от меня, не сказав ни слова, — склонился к ней Рич и ухватил за подбородок, но Марика дернула головой, высвобождаясь.       Не давала заглянуть в лицо.       Рич нахмурился. До кучи всех разношерстных ощущений примешалась тревога.       — Я не сбегала, я наведалась к подруге, и не собираюсь перед тобой отчитываться, — пробормотала она, тяжело дыша, и Рич дурел от обилия ее запаха, ее горячего дыхания на коже и исходящего от нее жара.       И беспокойства. Марика всегда смотрела в глаза, бесстрашно и с вызовом. А сейчас прятала взгляд.       — Что происходит? — обронил Рич и сглотнул.       — Уйди, пожалуйста, — попросила Марика хрипло, голос ее дрогнул. — Уйди, потом поговорим…       И от этой ее просьбы все поплыло и затроилось.       Рич не собирался уходить. От одной подобной перспективы едкий ком кислоты начинал разъедать внутренности. Но ее голос, дрожь…       Больно.       — Не гони меня, Рика, — смягчился Рич, впервые сократив ее имя — так показалось интимнее, правильнее, нежнее. И свободной рукой обвил ее дрожащую ладонь. — Я волновался, — шепнул он, — соскучился. Думал, ты меня бросила… — проворковал, дрожа от близости, перегруза эмоциями и тяги. Потянул ее ладонь вверх, но столкнулся с сопротивлением. Которое проигнорировал и поднес-таки костяшки ее пальцев к губам. — Ты нужна мне сейчас, Рика. Очень нужна, — сознался он, целуя горячую кожу, и Марика перестала дышать, отвернувшись щекой к стене.       А Рич забеспокоился интенсивнее. Зажмурился на миг, покрывая отрывистыми поцелуями ее ладонь, кисть, запястье. Не позволил ей вырвать руку из мягкого, но бескомпромиссного захвата, когда она снова попыталась это сделать, и в этот момент рукав ее задрался.       Рич распахнул глаза, смакуя ее вкус, но тут взгляд зацепился за… синяк.       След от чужих пальцев на ее предплечье. Фиолетово-зеленая отметина четко повторяла очертания чьей-то хватки.       — Что это? — резко выдохнул Рич, нахмурившись.       — Ничего, — спешно отозвалась Марика и опять дернулась, силясь вывернуть руку. — Отпусти, Рич!       Рич метнул внимание к ее лицу, так и сокрытому под волосами и отвернутому в сторону. Дурная, тревожная догадка пронзила мозг до основания, и Рич поддался порыву: молниеносным движением стиснул щеки Марики и запрокинул ее голову к свету.       Марика распахнула шире глаза, и в них читался страх. Он же исходил от нее приторно-острыми волнами. А Рич окаменел, углядев рассеченную губу, ссадину на скуле, синяк под глазом и отметины от пальцев на шее.       Глыба ярости вмазала под дых, и Рич оскалился, полыхнув в мгновение ока.       — Кто это с тобой сделал?! — прорычал он, рассматривая каждое увечье с дотошностью раненного зверя.       Марика молчала. Губы ее дрожали, поджатые. В блестящем взоре под тоннами страха читалось упрямство. Рич сузил глаза и вывернул вторую ее руку, задирая рукав. Марика хныкнула, отчаянно упираясь, но синяки скрыть не вышло, и Рич задышал чаще, сгорая от паники, ужаса и злости.       Следом рванул сорочку на груди — завязки разошлись, открывая багровые пятна и следы от зубов на нежной коже, и низкий угрожающий рык полился из глотки непроизвольно.       — Кто. Это. Сделал? — пророкотал он, вонзаясь взглядом в скривленное, перепуганное лицо. — Кто избил тебя?!       — Не надо, Рич, — замотала Марика головой, закусив губу.       От этого ранка открылась, и на подбородок стекла крошечная капля крови, вид которой заворожил, разозлил и раззадорил одновременно.       Сладкий металлический запах заалел на рецепторах. Заалело и окружающее пространство.       — Не заставляй меня спрашивать еще раз, — выплюнул Рич, упершись обеими ладонями в стену у ее головы. — Отвечай.       — Это не имеет значения, — уперлась Марика, распластавшись по стене, но глядела теперь смело и открыто.       А Рич полыхал все сильнее.       — Отвечай! — заорал он ей в лицо, отчего она вздрогнула, но глаз не отвела.       — Не нужно тебе это! — повысила голос, и в противовес к храбрости, которую она так хотела показать, по щекам ее полились слезы.       — Еще скажи, что все это, — окинул он взглядом побои, — произошло по твоему желанию, — шикнул разъяренно.       — Может, и так, — попыталась вздернуть она подбородок. — Это не твое дело, а мое.       — А мне насрать, — склонился еще ниже Рич. — Если ты не скажешь, кто тебя избил, я выясню сам. И тебе не понравится, как именно я буду это делать, — прошипел он угрожающе, и Марика вытянулась в струну, но продолжила упрямо молчать. — Хорошо, — кивнул Рич. — Не хочешь говорить — сделаю по-моему.       И резко оттолкнулся от стены, вдарив по ней кулаками, так, что с нее рухнула уродливая картина с натюрмортом, а Марика взвизгнула, сжавшись.       И направился к выходу.       — Нет, нет-нет-нет, погоди, Рич! — запричитала Марика. — Перестань, погоди! — вцепилась она дрожащими пальцами в его предплечье. — Постой, не уходи, — развернула его к себе и обхватила лицо ладонями. Рич замер, раздувая ноздри от ярости. И вдыхая ее до головокружения. — Останься, остынь, — сорвалась она на шепот, поглаживая его щеки.       — Ты только что меня гнала, — процедил Рич.       — Теперь прошу остаться, — заглянула она в глаза со смесью отчаяния и мольбы. — Не делай глупостей, прошу тебя, — просипела она, вновь умываясь слезами.       — Я останусь и остыну, хорошо, — напустил на себя Рич несуществующего в природе холодного спокойствия. Марика на миг выдохнула с облегчением. — Если скажешь, кто это с тобой сделал, — добавил, дернув уголком губы в немом оскале.       — Рич, — выдохнула она нотки ужаса. — Не надо, — замотала головой, шмыгнув носом.       — Ты боишься, — прищурился Рич, и Марика замерла. — Меня? — приподнял бровь, и Марика замешкалась с ответом. — Меня боишься, Рика? — надавил он.       Марика мотнула головой и сглотнула.       — Не тебя. За тебя, — обронила еле слышно и привстала на цыпочки, упираясь своим лбом в его.       — Почему? — тихо поинтересовался Рич с толикой отстраненности и опустил ладонь на ее поясницу, мягко поглаживая ее изгиб.       Марика зажмурилась и всхлипнула.       — Пожалуйста, просто… останься, — просипела она и поджала губы.       Отчетливо ощущались ее паника, беспокойство, тремор… Но никак не желание побыть вдвоем или поделиться сокровенным.       — Ты не хочешь меня рядом, просто боишься, что я нарвусь на неприятности, — отрешенно констатировал Рич и мотнул головой, высвобождаясь из хиленькой хватки.       Марика обессиленно опустила руки. Не стала отрицать. Долго молчала.       — Я хочу тебя рядом. Но тебя. А ты сам не свой сейчас, — сказала, наконец, она.       — Будто ты знаешь, какой я, — хмыкнул Рич и отвел глаза.       Нутром завладела горькая, едкая тоска. Потеснила чуть ярость, но не задушила ее. Просто… отсрочила.       — Я знаю, что тот парень, которому я отдавалась с таким упоением, добрый, заботливый и внимательный, — начала тихо Марика. — Он знает, что такое «нет», не лезет в личное пространство без спроса, много улыбается и любит поспать подольше, зарывшись лицом в подушку, — продолжила говорить она, и с каждым новым словом оскомина брала сильнее. — А еще он любит на завтрак оладьи с медом, вечером — пригубить виски, и в его глазах всегда читается нежность, когда он смотрит на меня, — дрогнул ее голос. — Что с тобой, Рич?.. — сорвалась она на сиплый шепот и осторожно пригладила скулу. Рич поморщился и отвел голову в сторону. — Ты выглядишь… болезненно. И от тебя веет чем-то… холодным, — шепнула осторожно Марика.       — Я и чувствую себя холодным, — фыркнул Рич и отступил на шаг. — И ты могла бы мне помочь отогреться, но явно не горишь желанием иметь дело с… этим, — указал он на себя с кривой усмешкой. Марика на миг зажмурилась, глубоко вдохнув. — И покрываешь какую-то мразь, причинившую тебе боль, — ожесточился он.       — Я просто не хочу, чтобы ты пострадал!.. — выкрикнула она и накрыла рот ладонью.       — Почему я могу пострадать? — вздернул подбородок Рич. — Физически мне никто вреда серьезного не причинит, и ты это знаешь. Значит… — задумался он, и Марика округлила в страхе глаза. — Это какая-то шишка, обладающая властью? — протянул он, и Марика остолбенела. Рич все понял по ее реакции. — Спасибо, что сузила мне круг поисков, — рыкнул Рич и круто развернулся.       — Нет, Рич, постой!.. — выкрикнула она и кинулась следом, но Рич остановился в проходе и буквально затолкал ее, брыкающуюся, назад в дом.       — Не мерзни, тебе и так досталось, — с неожиданным даже для себя сейчас трепетом произнес он и захлопнул дверь перед ее носом.       Марика кричала и лупила створки, силясь отворить, но Рич сунул в ушко ручки найденную рядом метлу, и та воспрепятствовала любой попытке открыть.       И под разъяренный визг, доносящийся из дома, что мешался с руганью и мольбами, Рич двинулся в ночь. Искать того, кто посмел поднять руку на его Рику.       В Сердинии чинуш не так уж и много. До рассвета должен управиться.

Большой Край. Владения клана Феникса

Реджина

      Костер, пылающий вокруг чучела неурожая, поднимался, казалось, до самого неба. Народ галдел, хлопая в ладоши, и с упоением забрасывал все новые и новые горсти порченного зерна в пламя, задорно искрящееся от каждой новой жмени.       Идея символически сжечь то, что прогнило и сгорело от болезней и вредителей, пришлась по нраву всем, и, судя по улыбчивым и озаренным лицам горожан, придавала надежду на новую веху в их жизнях, способную перечеркнуть и выжечь горести прошедших десяти лет.       Реджина свой вклад уже внесла, зашвырнув в прожорливое пламя, пляшущее по центру площадки на огромном кострище, полную жменю обеими ладонями, и попивала теперь горячее пряное вино, наблюдая за вереницей желающих поучаствовать в ритуальном действе.       Тед сделал символический жест первым. И выражение его лица, светлое и ясное, полыхающее верой в лучшее, отогрело похлеще любого огня. Реджина любовалась им украдкой, с теплотой в душе, и всеми силами уповала на то, что сегодня — воистину переломный момент для Теда и его Края. И что завтра станет лучше, чем вчера, и принесет добро и процветание на земли любимого, самого лучшего и прекрасного лорда на всей Тверди.       И самого достойного — что лорда, что человека — этого процветания. Как и всех возможных благ, только могущих существовать в мире.       Сейчас Тед с искренней улыбкой, расслабленный и задорный, переговаривался о чем-то с Виктором, и брезжила надежда — не о делах государственных. И, судя по виду этого беззаботного диалога, точно не о них.       Даже Виктор не настолько трудоголик, чтобы омрачать своей излишней ответственностью такой важный для Теда день. Тем более, что на нем болталась Лиззи, а сам Виктор разрумянился от медовухи, и даже свитки свои вездесущие где-то растерял — наверняка позволил и себе расслабиться, что не могло не радовать.       Тедов помощник и хранитель весьма усердно трудится, и вынудить его отдыхать — та еще задача. Но сегодня он справился, сбросил напряжение вместе с плащом, и Реджина радовалась и за него тоже.       Но куда сильнее — за Теда. Любимый и неповторимый, он улыбался все реже, обремененный свалившимися на него обязанностями, властью и ответственностью, и видеть, как он, растрепанный, довольный и разнеженный, отплясавший не один танец и слегка хмельной, подпирает спиной столбец и праздно болтает, вынуждало трепетать и заливаться ненавязчивым, но жаром желания и обожания.       Какой же красивый. Какой же неповторимый. Какой же важный. Какой же… Даже слов не находилось, чтобы выразить в полной мере те чувства, что распирали грудь, особенно под давлением легкого, приятного головокружения от вина.       Особенно в такой знаменательный вечер.       Особенно, когда Тед то и дело бросает на нее озорные взгляды, от которых губы против воли растягивает улыбка.       С одной стороны — не хотелось, чтобы День урожая подходил к концу, а с другой… скорее бы уже. Ведь оказаться наедине хотелось куда сильнее, чем пить, есть, танцевать и развлекаться.       Сейчас бы медленно стаскивать с Теда рубашку, предаваясь хмельному поцелую, а не…       — Милорд Теодор, смотрю, с вас весь вечер глаз не сводит, — прозвучало над самым ухом, и Реджина испуганно вздрогнула от неожиданности, обернувшись — миледи Адриана глядела на нее с загадочной усмешкой.       — Что вы, миледи, — вспыхнула Реджина и поспешно отвернулась, мазнув взглядом по Теду, отпивающему из кубка. — То вам, верно, показалось…       — Как и ваши на него взгляды? — протянула леди Адриана, и Реджина, застигнутая врасплох, спряталась за посудиной с вином.       — Нет ничего худого в том, чтобы праздно наблюдать, — неопределенно отозвалась Реджина.       — Разумеется, — подошла ближе Адриана. — Но когда наблюдение двустороннее… — многозначительно поглядела она на Реджину, — отчего бы не предпринять шаг навстречу?..       — О чем вы говорите, миледи, — рассеянно хмыкнула Реджина. — Вам почудилось, не иначе. Милорд, разумеется, мужчина видный, но…       — Но? — приподняла бровь Адриана.       — Но он — лорд, и лекарка ему не чета, — отрезала Реджина. — Да и вообще — с каких это пор безобидное лицезрение красивого мужчины стало преступлением? — повела плечом Реджина, напуская на себя показушного безразличия.       — Состав преступления не обнаружен, — хмыкнула Адриана, беря Реджину под руку. — Но зачем праздно любоваться, когда можно вполне осязаемо соприкасаться?.. — понизила она тон, и Реджина чуть не подавилась вином.       — Миледи!.. — воскликнула она, но так и подмывало расхохотаться.       Реджина сдерживала себя из последних сил.       Знала бы леди Адриана, — не в меру внимательная и на диво прямолинейная, как та жердь по темечку, — где, каким образом и насколько осязаемо Реджина регулярно касается своего видного лорда…       Румянец на щеках вспыхнул ярче.       — А что такого? — невинно захлопала ресницами Адриана. — Вам милорд по нраву, вы ему тоже милы — так почему бы не сократить дистанцию?       — Потому что негоже заглядываться на лорда — себе дороже! — отозвалась Реджина, обуздав уголки губ, что так и дергались вверх от еле сдерживаемой улыбки. — Толку никакого — так смысл терзаться?       — Толку может быть очень даже много, — обронила Адриана со знающим видом. — Влюбленные мужчины вполне способны на подвиги — особенно, если дать им понять, что подвиг будет принят с распростертыми объятиями, — скосила она взгляд куда-то в сторону.       — Вы преувеличиваете взгляды милорда Теодора в мою сторону, — покачала Реджина головой. Какая же миледи, однако, глазастая!.. — Да и незаконно это — шашни водить с тем, кто тебе не по рангу…       Леди Адриана хихикнула со странной интонацией и закусила улыбку.       — М-г-м, — протянула она, поглядывая с нежностью на своего супруга.       Реджина прищурилась, не понимая смысла этого смешка, этого «м-г-м» и вообще всей этой реакции.       — Вы со мной не согласны? — поинтересовалась она.       — Просто… — потупилась на миг Адриана, пылая задором, — любви закон не писан, — невозмутимо произнесла она, на что Реджина закатила глаза. — А если и писан, то… где есть законы, там и лазейки, — подмигнула Адриана, и Реджина недоуменно приподняла бровь.       — Разговор о лазейках в законе незаконен сам по себе, — понизила тон Реджина, тем не менее заинтригованная.       — Отнюдь нет, если лазейки законные, — обронила Адриана, устремляя взгляд вдаль.       — Вы меня совсем запутали, — фыркнула Реджина и приложилась к вину.       — В каждом законе есть исключения, и если правильно обосновать… — протянула Адриана неопределенно и умолкла на добрую минуту, в которой начало плескаться неуемное любопытство, которое кое-как обуздать стоило большого труда.       — Как бы там ни было, милорд слишком благородный, честный и правильный, чтобы юлить с законом, — вздернула подбородок Реджина, и глаз сам собой зацепился за смеющегося Теда.       Какой же красивый!.. Аж сердце защемило от нежности.       — Благородные лорды равно благородные мужчины, а благородные мужчины настолько же благородны в чувствах, насколько и в долге, — резонно заметила Адриана. — И, если чувства есть, отмахиваться от них — как раз-таки совсем не благородно, — поглядела она на Реджину.       — Для благородного лорда и мужчины долг всегда стоит во главе угла, а благородные чувства уступают по шкале приоритетности, — со своей стороны заметила Реджина, совсем упустив из виду, с чего обсуждение началось — теперь разговор казался более абстрактным.       — Если дама аж так упирается, то разумеется, — закатила глаза Адриана, и Реджина уставилась на нее с недоумением. — Любовь неподвластна ни законам, ни долгу, ни приоритетам — если она есть, то по умолчанию опережает все остальное, — сказала она с такой непоколебимой уверенностью, что неуверенно себя почувствовала уже Реджина. — И влюбленный мужчина никогда не поставит долг выше чувств, ибо это будет предательством самого себя. Тем более, что… — задумалась она. — Вы знаете, что имя, данное при рождении, накладывает свой отпечаток на носителя? — перевела она вдруг тему, и Реджина захлопала ресницами, совсем обескураженная. — Я тут вспомнила одну историю… Давайте и вам поведаю, — доверительно улыбнулась Адриана, и Реджина кивнула, крайне заинтересованная. — Когда я была еще совсем маленькой девочкой, жила в нашей деревне одна женщина, которая каждое воскресенье собирала вокруг себя детвору своими рассказами, — начала Адриана и отпила из своего кубка. — Мы все садились вокруг нее на пригорке — особенно хорошо было, если день еще и погожий, солнечный и ветренный: нашей рассказчице по сердцу была такая погода — она прямо расцветала, приговаривая, что так дышит свобода, и каждый может к ней прикоснуться, если забраться повыше и вдохнуть поглубже, — тепло улыбнулась Адриана, окунувшись в явно приятное воспоминание.       Реджина навострила уши, вся обратившаяся во внимание только от этого предисловия.       Истории слушать она любила всегда.       — Так вот, в один из таких дней я услышала от нее историю — сказку, скорее — про героя по имени Теодор, — хитро усмехнулась Адриана. Реджина озадаченно хмыкнула. — И так мне запала она в душу, что помню ее по сей день, хотя уж лет двадцать с той поры прошло.       Леди Адриана отпила из своего кубка, а Реджина призадумалась: ей на вид не больше двадцати пяти. Получается, запомнилась ей сказка аж из столь юного возраста? Наверняка она и вправду весьма впечатляюща, раз пятилетний ребенок запомнил ее и пронес сквозь года с таким трепетом.       — Вы готовы ее услышать? — подмигнула Адриана.       — Еще спрашиваете, после столь интригующей-то подводки? — усмехнулась Реджина. — Разумеется!       И едва успела прикусить себя за развязывающийся посредством вина язык, чтобы не ляпнуть о том, как совсем недавно Тед занимался выяснением содержания некой безымянной сказки, героя которой звали Теодор. Авось, это та самая.       Адриана двинулась вдоль костра, вокруг которого уже водили огромный хоровод ряженные в соломенные венки люди. Увлекла Реджину за собой, так и держа ее под локоть. И начала свой рассказ тихим, доверительным тоном…       …Жил-был однажды на свете — еще в те незапамятные времена, когда Единый Король восседал на троне и правил всей Твердью, от Запада до Юга и от Севера до Востока — славный рыцарь, видный лорд и Герой Королевского Меча по имени Теодор. Был он одним из двух сыновей Высокого Королевского Лорда, и прозвали его Великолепным. И обладал Теодор всеми качествами, достойными такого высокого прозвища: был он добрым, рассудительным, справедливым, благородным, честным и искренним, где надо — мягким, а где надо — непоколебимым, и, говаривали придворные дамы королевского двора — невероятно красивым, как отлитый в небесных чертогах снизошедший сын самого Оратеуто, Бога всего сущего.       И служил Теодор верой и правдой своему королю, любил его и защищал его земли от всех возможных нападок — что внешних, что внутренних.       Герой меча бил точно в цель, куда бы эта цель ни спряталась, ведь меч его, дарованный самими Богами, был не простым, а самым что ни на есть волшебным: массивный одноручный клинок, закаленный в Воронке Хаосом и мраком, с древними писаниями на лезвии с ломанной спинкой, с жемчугом на рукояти — меч чуял, видел, слышал зло, вспыхивал алым и сливался с рукой Теодора, способного безжалостно опускать его на вражеские шеи. Но и милостью обладал, если того заслуживали покаявшиеся отступники.       Теодор и сам ставал мечом, когда того требовали обстоятельства, оттого и нарекли его: Герой Меча.       Теодор жил долгом и дорожил честью — ничего важнее службы, защиты и всеобщего блага для него не существовало, такой уж он был человек. Но бремя ответственности за тысячи жизней подданных — как своего короля, так и собственных — обратилось ярмом на шею в один из дней, ставших отсчетом нового порядка целей в его жизни.       Встретил как-то Теодор, праздно гуляющий по побережью великого моря Эравион после страшной битвы, из которой вышел, разумеется, победителем, прекрасную деву, сотканную из морских вод, и так запала она ему в душу, что Теодор потерял сон, аппетит и способность удерживать собственный меч.       Чах он на глазах вдали от девы, а рядом с нею — наполнялся светом, да только ярмо службы, обязательств и ответственности гасило все проблески того света, и никак не мог Теодор определиться, мучаясь в терзаниях, какую же сторону ему выбрать: зов сердца или зов долга, ибо не соединялись они, не совмещались, не уживались друг с другом.       Измученный, отправился Теодор искать ответа у мудрого ящера Вирахиора.       Выслушал его ящер внимательно и изрек: чтобы разрешить терзания юного героя, доведется сойтись в битве самой страшной и самой опасной во всей его жизни — битве с Тенью. Но не сказал ящер, где искать ту Тень, и как эта битва может помочь. Сказал лишь о том, что сам Теодор поймет, когда битва начнется. И что самое главное в этой битве — не победа и не поражение.       Этого герой меча никак осмыслить не мог.       Он все ждал, что Тень сама нагрянет — но она не являлась. Искал ее в самых мрачных пещерах — да никак найти не мог. Шел навстречу ночи, и даже схлестнулся с самим Хаосом в отчаянном желании обрести цель и спасение — но и Хаос оказался совсем не той Тенью, о которой говорил мудрый ящер. И даже меч его волшебный не вспыхивал алым и не чуял невидимого врага, могущего помочь разрешить душевные терзания.       Сник Теодор, совсем ослаб от отчаяния. Перестал искать Тень и стал искать встреч со своей возлюбленной девой, готовый бросить все ради нее, хотя понимал: разорвется от того надвое, и останется от него лишь половина. Но настолько сильны, честны и благородны были его чувства, что способен он был на такую жертву, ведь сила, честь и благородство — то, чего не мог предать герой. Не мог предать себя.       И вот однажды, стоя на пороге шага в неминучую бездну безвозвратного выбора, герой ощутил нечто странное: тянущий, гневный, но спокойный холод в груди. И вспыхнул меч его алым. И понял Теодор: Тень, что он столько времени искал — не вовне, не в пещерах и не в проделках Хаоса. А в нем самом.       Захотел Теодор выкорчевать эту тьму из себя, но вдруг вспомнил слова мудрого ящера: не победа важна в этой битве и не поражение. И стал слушать, что же шепчет ему Тень. Стал прислушиваться к себе.       И только тогда, когда позволил он Тени говорить; только тогда, когда ощутил в себе ее затмевающую силу — нашел он ответ, ведь перестал мыслить категориями и стал видеть полно, как никогда прежде.       Тень помогла ему обрести баланс, равновесие, которого благородному, подверженному преувеличенному масштабом долга сердцу недоставало, и нашелся способ — не рушащий рамки, но раздвигающий их — и оставаться героем меча, и быть с любимой.       Теодор сошелся в битве самой страшной, самой опасной, как и предрекал мудрый ящер: в битве с самим собой. И вышел из нее не победителем и не поверженным, но цельным и единым, как само Королевство. И стал от того лишь сильнее, справедливее и крепче, чем когда-либо.       Ведь теперь, в ладах с Тенью и рядом с возлюбленной, он способен был на подвиги такие, каких не видела прежде Твердь…       Адриана внезапно умолкла, и Реджина, завороженная переливами ее голоса и сюжетом действительно интересной истории, растерянно на нее уставилась.       — Так и какой же способ по итогу нашел герой, чтобы разрешить свои терзания?.. — недоуменно протянула она.       — Это история умалчивает, — пожала плечом Адриана. — Но свадьбу, говорят, гуляли всем Королевством, — добавила невинным тоном.       Реджина окончательно сбросила с себя оковы вовлеченности и скептично поджала губы.       — Что же, это была занимательная сказка. И все же, — приподняла она бровь, — это все еще просто сказка.       — Сказка — ложь, да в ней намек, — усмехнулась Адриана, замедляя шаг. — И она в самом деле весьма и весьма поучительная.       — Это бесспорно, — согласилась Реджина и мимолетно скосила глаза на Теда, что поглядывал на нее поверх кубка.       — И согласитесь, ваш Теодор обладает теми же качествами, что и сказочный. По крайней мере, некоторыми точно, — ненавязчиво произнесла Адриана, и Реджина рассеянно кивнула, не в силах разорвать зрительный контакт с Тедом.       Такое что-то плескалось в его взоре… Волнующее. Игривое. Заставляющее мерно разгораться и дышать чаще.       — И если я права — а я права — в том, что данное при рождении имя влияет на носителя, то и выход из сложившихся обстоятельств ваш Теодор вполне способен найти. Особенно, если подсказать… — произнесла Адриана загадочно, и Реджина моргнула, возвращая внимание к ней.       — Никакой он не мой, — нахмурилась Реджина, только теперь заметив эту явно намеренную оговорку.       — Разумеется, — улыбнулась Адриана. — Пока что.       — Миледи!.. — вспыхнула Реджина. — Прекращайте меня смущать, — покачала она головой с усмешкой и прижала прохладный уже кубок к заалевшей щеке. — Ничего подобного нет и быть не может. Сказки сказками, но жизнь совсем иная, и нечего рассуждать о невозможном.       Адриана вздохнула и мимолетно закатила глаза.       — Поверьте мне, Реджина, героям — хоть в сказках, хоть в жизни — куда проще искать способы разрешить душевные терзания, когда их прекрасные девы не сопротивляются их порывам, — фыркнула она.       — Одна конкретная прекрасная дева не горит желанием выйти замуж, и никогда им не горела, — фыркнула в ответ Реджина. — И уж точно не собирается становиться источником душевных терзаний и мук выбора.       — Дева, может, и не собирается, но эти муки выбора написаны на лице героя так же ярко, как клеймом высечены, — буркнула Адриана, и Реджина уж вскинулась, чтобы возразить, но Адриана не позволила, продолжив говорить: — Мы никогда не хотим доставлять нашим любимым муки, но они зачастую и сами прекрасно справляются с тем, чтобы закопаться в них по самую макушку, как картошка на грядке, — проворчала она. — И иногда для того, чтобы откопать их из этих грядок, достаточно перестать тащить за ботву и проявить готовность к зреющим в их головах решениям. Это гораздо лучше и полезнее, чем отталкивать обеими руками из желания защитить от этих самых мук — так их только прибавится, и картошка закопается так глубоко, что и лопатой потом не отроешь.       Реджина впала на короткий миг в ступор, переваривая столь изящную в своей простоте огородную метафору.       — Что вы хотите этим сказать? — протянула она, просто чтобы заполнить неловкую паузу.       — Дайте герою махать мечом — не делайте из него картошку! — воскликнула с нотками возмущения Адриана, и Реджина не сдержала смешка, который подхватила и миледи.       И вскоре они обе хохотали до колик, сложившись пополам у стола с напитками, и едва не покатились со смеху по устланной соломой земле.       — Дамы, что вас так развеселило? — послышался бархатный баритон, и Реджина заткнула рот ладонью, чтобы сдержать очередной порыв хохота.       К ним подошел милорд Коннор.       — Вот и моя любимая картошка пожаловала, — просипела сквозь смех Адриана, и Коннор недоуменно приподнял бровь.       — А вы за ботву тянули или лопатой откапывали? — захихикала Реджина, понизив голос до шепота, и Адриана снова прыснула.       — Культивировала до поры прополкой сорняков, — хрюкнула она от смеха, и Реджина задохнулась от спазмов.       — О чем речь? — растерянно усмехнулся лорд Коннор, переводя взгляд с Адрианы на Реджину и обратно.       — О садово-огородных делах, дорогой, — похлопала его Адриана по плечу.       — Не думал, что культивация картофеля может быть такой веселой, — нахмурился он, и Реджина рухнула на стол, заливаясь смехом, как и Адриана, что повисла на муже, содрогаясь всем телом.       — Ты даже не представляешь, насколько, любимый, — погладила Адриана его по щеке, когда немного угомонилась. И зыркнула на Реджину: — Особенно, когда новые грядки засаживают в неположенном месте.       — Ничегошеньки мне непонятно из вашего диалога, — покачал Коннор головой с улыбкой. — Это какие-то завуалированные дамские штучки, так ведь? — прищурился он.       — Исключительно обмен опытом в агрономии, никакого двойного дна, — усмехнулась Адриана, утирая уголки глаз от выступивших слез. — Про завуалированные штучки я тебе потом поясню, — понизила она голос, пока Реджина силилась отдышаться.       — Я от агрономии далек, от всяких ваших штучек — так тем более, — произнес лорд Коннор, — но рад, что вы хорошо проводите время, — чуть склонил он голову. Реджина в ответ сделала книксен с широкой улыбкой. — Однако, любовь моя, Николь проголодалась, но ни в какую не соглашается на то пюре, что ты для нее прихватила, — обронил он, склонившись к жене.       Адриана с пониманием кивнула.       — Ясно, фронт «Картошка» сменяет фокус с грядок на пюре, — выдохнула Адриана и одернула корсет с боевой готовностью, а Реджина снова хихикнула. — До скорой встречи, — обратилась она к Реджина. — Не вздумайте сменять меч на лопату и помните, что из битвы с Тенью выходят не победителем и не побежденным, — напутствовала она и твердым шагом, несмотря на еле заметные заносы в сторону от хмеля, направилась к дочери, что капризничала у няни на руках.       — Вы поняли, о чем она? — недоуменно обронил лорд Коннор, провожая слегка покачивающуюся жену, которая как раз запнулась о юбку, взглядом.       — Вы не поверите, но да, — хмыкнула Реджина.       — Даже не буду пытаться это осмыслить, — вскинул он обе ладони в жесте капитуляции и направился вслед за Адрианой. — Всего доброго! — бросил через плечо, и Реджина кивнула с улыбкой.       Давно она так весело не проводила время и так задорно не щебетала.       — У старой ивы, через пять минут. На пару слов, — коснулся уха будоражащий шепот, и Реджина бегло обернулась — Тед с игривой улыбкой уже отступил и неторопливо направился в сторону тропинки.       А Реджина с трудом проглотила разволновавшееся сердце, трепещущее в такт отдаляющимся шагам. И допила вино залпом, пряча за кубком щекочущее нутро довольство.

Теодор

      Тед перетаптывался с ноги на ногу, кутаясь в плащ, и все выглядывал из-за дерева, ожидая Реджину.       «У старой ивы, через пять минут. На пару слов», — обронил он ей, проходя мимо. И эти пять минут растянулись уж на вечность по ощущениям.       Заслышав осторожные шаги, Тед выглянул из своего укрытия и радостно затрепетал каждым нервным окончанием.       Идет. И настойчивая тяга уединиться хотя бы на вышеупомянутые пять минут усилилась стократно.       Реджина юркнула под раскидистые ветви исполинского дерева, и Тед мигом прижал ее к шершавой коре, нависнув так, что ее горячее дыхание защекотало покалывающую от мороза кожу.       — Милорд, — с игривой издевкой сверкнула она взглядом, заманивающим в свои глубины так же, как буйное море в шторм. — Вы хотели что-то обсудить?..       — О да, — шепнул Тед, прижимаясь к любимому, стройному, разгоряченному телу всем собой. — Хотел, только… — усмехнулся он, — не обсудить.       И накрыл ее губы своими, тихо застонав через нос от плещущегося за все возможные края выдержки притяжения, искрившего весь вечер и день, и тоски, окутавшей еще с утра при разлуке.       Не целовать ее весь день — пытке подобно. И сейчас вкус поцелуя подобен помилованию от смертной кары.       Реджина вцепилась в волосы, притянула к себе. Мычала, схлестывая их языки, и Тед дурел с каждым новым вздохом все сильнее, стискивая талию одной рукой и скользя по щеке второй.       Сладкий глоток кислорода в вакууме. Награда за долгую разлуку. Лекарство от всех печалей. И разжаривающее желание топливо сейчас горело в его руках.       И воспламеняло похлеще масла на факелах.       Ноги подкашивались, и Тед вжимался в Реджину сильнее, вцепившись одной рукой в дерево для равновесия. Голова кружилась, прошибало жаром, по всему телу лился свинец и оседал в паху, напряженном до предела.       Еще. Еще. Еще.       Украсть этот момент. Вырвать его из ночи, в которой нужно держать дистанцию и играть в незаинтересованного лорда. Присвоить и прожить всем собой, с нею вместе.       И азарт от того, что могут увидеть, услышать, окликнуть стегал похлеще кнута. Заставлял торопиться, но никак не останавливаться.       Не останавливаться.       Тед юркнул ладонью под копну волнистых прядей, сжал шею, запустил пальцы в волосы.       Держал ее и держался за нее. Чтобы не рухнуть, не сгореть, не задохнуться.       Дышать, дышать, дышать ею. Слизывать ее стоны, смаковать ее страсть, впитывать ее любовь.       Больше, сильнее… Как же полыхало желание прижаться теснее, коснуться откровеннее, прочувствовать полнее!..       Тед непроизвольно содрогнулся и подался тазом вперед, зарычав от искрящегося наслаждения — сладкого, но недостаточного — от этого рваного контакта, и Реджина со стоном отозвалась движением навстречу.       Сознание помутилось еще сильнее.       Прохладные ладони — жадные, дрожащие — подобрались под плащ, отдернули куртку, скользнули под жилет, и Тед с шумом выдохнул, врезаясь в податливый рот настойчивее, когда изящные пальцы выпустили рубашку из брюк и сжались на горящей коже.       — Тед… — всхлипнула Реджина, разорвав поцелуй, и скользнула припухшими влажными губами по шее, к ключице, груди — куда пускали пуговицы рубашки — сминая талию под одеждой, прижимаясь животом, подбираясь лаской к позвоночнику. — Соскучилась, — с придыханием обронила она и подняла поплывший, осоловевший взгляд, расчерченный густыми ресницами, отчего Теда прошибло новой порцией тремора предвкушения.       — Ты даже не представляешь, как соскучился я, — пророкотал он низким, вибрирующим тоном, и снова накрыл рот — резко, несдержанно, до скрежета зубов. Так глубоко, будто хотел не то съесть, не то слиться воедино, не то все вместе.       Сейчас. Здесь. Немедленно.       — Нас могут увидеть, — шепнула Реджина неуверенно, очень уверенно в противовес расшнуровывая завязки штанов.       — Не увидят, — отрезал Тед, соскользнув ладонью на бедро и сжав ткань юбки.       Реджина набросилась на него с новым напором, неистовым и беспощадным, и гудящее в каждой клетке желание — не просто желание, жажда — сорвало все предохранители окончательно.       Особенно, когда ее пальцы сомкнулись на члене.       Особенно, когда его рука задирала поспешно юбку.       Особенно, когда Реджина хныкала в его рот, извиваясь в объятии и потираясь всей собой.       Особенно… С ней каждый миг до одури особенный.       Сердце грохотало, как оголтелое, и Тед, подобравшись, наконец, под слои ткани, стиснул ягодицу с рыком, рывком притягивая ближе к себе.       Невозможно оставаться собранным в ее руках. Невозможно не хотеть. Невозможно не любить. Невозможно терпеть.       Сейчас, прямо сейчас. На улице, в мороз, во время праздника, в ненадежном укрытии старого дерева, но в самых горячих объятиях, в плену самых вкусных губ и — Боги, уберегите от инфаркта — проворных пальцев, что вот-вот доведут до оргазма прежде, чем что-то вообще произойдет.       Реджина вытворяла что-то невообразимо приятное в его штанах, отчего колени дрожали все интенсивнее, дыхание давно сбилось к чертям собачьим, а возбуждение крыло так, что всерьез казалось: еще миг — и Тед не сдержится, изольется прямо ей в ладонь, и, пусть это было бы и до бешенства прекрасно, но все же не совсем то, чего он так отчаянно сейчас хотел.       Прикусив ее нижнюю губу, Тед дернул за бедро на себя, забрасывая лодыжку на талию. Реджина отозвалась одобрительным всхлипом, судорожно помогая сдвинуть в сторону абсолютно ненужную сейчас одежду. Откинулась спиной на дерево, найдя опору где-то между лопаток, и подалась бедрами навстречу — Тед подхватил ее, пристроился в столь неудобном положении с большим трудом и, укрыв их обоих полами своего плаща, поспешно вошел, спровоцировав обоюдный глухой стон.       — Сумасшедший, — рассеянно усмехнулась Реджина и закатила глаза, втянув воздух через нос, когда Тед толкнулся до упора.       — Под стать тебе, — прохрипел он в ответ, цепляясь за иву, за Реджину, за поцелуй, утопая в блаженстве и едва перенося его на дрожащих ногах.       Утопая в ней. В жаре, в узости, во влаге, в текучем удовольствии, что схлестывалось с диким, неуемным порывом брать. И отдавать всего себя взамен.       Реджина льнула ближе, сжималась на нем. Дрожала, цепляясь за куртку и комкая рубашку. Звала, манила, тащила в себя. Захватывала, как водоворот. Обнимала изнутри так крепко и неистово, словно не плотью обволакивала, а всею собою, своей необъятной душой, такой родной и единственной.       Тед замер, поглощая каждое ощущение, каждое сокращение и прикосновение, кусая губы — ее и свои, жмурясь и выстанывая свою любовь, свою потребность.       — Боги, Реджина… — просипел он, упираясь своим лбом в ее и ловя ртом ее рваные выдохи. — Не отпускай меня. Никогда не отпускай, — пробормотал, распахнув глаза, и взгляд ее — прицельный, потемневший, голодный, искрящий переливами изумрудов, послал разряды молний по каждой мышце с отдачей в пах.       Сложно оказалось не кончить прямо сейчас. На грани возможного.       Тед сцепил зубы, кулаки, связки, чтобы не двинуться навстречу, не встроиться в любимое тело до неминучей разрядки, и хватал воздух малыми порциями, удерживая себя на грани всеми возможными способами.       Не так быстро. Еще. Хоть немного.       — Не отпущу, — выдохнула она и вильнула бедрами, принимая в себя глубже, обхватывая лицо ладонями и притягивая для поцелуя, влажного и неторопливого.       Тед застонал, поддаваясь и отдаваясь в ее власть, и таз сам дернулся вперед — хлипкие остатки контроля покинули окончательно. Шанса на удержание не осталось ни малейшего.       И Тед с хрипом, теряющимся в ее сдавленных вскриках, набрал скорость, выскальзывая едва наполовину и снова врезаясь в само ее естество.       Еще. Еще. Еще.       Реджина скулила, посильно подмахивая бедрами. Приподнималась на цыпочки, чтобы дать больше доступа. Впивалась пальцами в шею, судорожно затаскивая на себя, и каждый ее вздох, всхлип, хнык подначивали к ускорению, хлестали концентрированным блаженством по нервной системе.       Да, Боги… Да, да, да!..       Острое, как лезвие, удовольствие нарастало с каждым рваным движением. Разница температур — морозный холод снаружи и пылающий жар внутри нее — мутили рассудок. Мокрое скользкое трение на скорости усиляло телесный отклик. И мир схлопнулся окончательно до нее одной, любимой и необходимой на грани обморока.       Древесина, дым отдаленных костров, свежесть зимы щекотали ноздри и ярко оттеняли теплое дыхание, пряный аромат тела, солоноватый — пота, плотный, тягучий и сладкий — возбуждения. А нотки корицы и свежескошенных трав, исходящие от взмокших волос, дурманили похлеще вина и медовухи.       Хмельной и пьяный от любви и желания, Тед вбивался все резче, слушая выдохи и вскрики, шлепки и хлюпанье.       Терялся в требовательном объятии. Вздрагивал от касаний. Дышал полной грудью и пьянел еще больше, отдаваясь Реджине, страсти и этому моменту, массивному и поглощающему.       И готов был сорваться. Вот-вот, еще миг — и разрядка захлестнет с головой…       Но первой сорвалась Реджина.       Языком — в рот, ногтями — в спину, зубами — в губу. Мычание, сбивчивое и ухабистое, ворвалось в сознание и обласкало слух, как самая совершенная симфония. Резкий толчок, дрожь и сковавшая ее судорога вознесли на первую ступень невыносимого удовольствия.       Волнообразное сокращение мышц вокруг члена, плотно стиснутого в объятии — на вторую.       И в третью Тед влетел с задушенным ревом, ворвавшись так резко, что Реджина проскользила спиной вверх, оторвавшись от земли.       Тед рассек собой ее удовольствие, как корабль рассекает волны, и влился в него своим, как река — в море, до боли и побелевших костяшек сжимая дерево над головой Реджины одной рукой, и ее мягкое, дрожащее бедро — другой.       Задохнулся, изливаясь внутрь долго, толчками, рывками, и со стоном обмяк, оглушенный слишком яркими, острыми и горячими ощущениями.       — Как же я тебя люблю, — запыханно обронил он, потряхиваясь всем телом, и снова поцеловал, теперь — мягче, нежнее, чем прежде.       И толкнулся в любовь медленно, тягуче и размеренно.       — И я тебя люблю, — выдохнула Реджина и вернула поцелуй, лаская языком и губами мучительно неторопливо.       — Милая… — пригладил Тед растрепавшиеся пряди.       Провел большими пальцами по щекам, очертил самыми кончиками скулы, бегая по любимому лицу рассеянным, полным обожания взглядом, не в силах осмыслить собственное счастье.       Не в силах сконцентрироваться на чем-то, кроме нее.       Не видя и не слыша ничего, кроме нее.       Не желая воспринимать ничего, кроме нее.       Щекочущая нутро волна поднялась теплым приливом, разлилась по конечностям слабостью и дрожью, вытолкала весь кислород из легких. И наполнила необъяснимой, неповторимой эйфорией, от которой, казалось, вот-вот отрастут крылья, или тело просто подхватит порыв ветра и растворит в пространстве — одни лишь брызги радости и трепета останутся от них обоих.       — Люблю тебя, — повторился Тед, толком не осознавая, что говорит. — Люблю, люблю, так сильно люблю, — бормотал он, бережно сжимая лицо Реджины в ладонях и покрывая его короткими, мягкими поцелуями от лба до подбородка, и Реджина млостно щурилась, растекаясь по дереву и поглаживая запястья Теда.       — Родной, — отзывалась она, целуя в ответ, — любимый, единственный… Хороший мой…       — Твой, — подтвердил Тед, упиваясь ее вкусом и запахом.       — А я — твоя, — потерлась своим носом о его Реджина. — И я безумно тебя люблю…       Слова и фразы обратились бессвязным воркованием, и Тед захлебывался чувствами, теряясь и купаясь в Реджине.       И выскользнул из нее, ослабевший, не в силах удерживать себя на полусогнутых дрожащих ногах.       — Черт, — усмехнулся он, прислоняясь к ней. — Придется теперь возвращаться…       — Ненадолго, — улыбнулась она, поглаживая вдоль позвоночника. — Скоро праздник подойдет к концу, и снова встретимся, уже в кровати.       — С радостью бы отправился с тобой в кровать уже, — хмыкнул Тед, нехотя натягивая штаны и борясь с завязками. — Но надо допраздновать. Будет странно, если я исчезну в самый разгар…       — Конечно, надо, — провела ладонями по часто вздымающейся Тедовой груди Реджина. — Лорд должен быть со своим народом в такой знаменательный день, — чмокнула она в щеку, поправляя юбки.       — Лорд жаждет растянуться на простынях перед потрескивающим камином, тиская любимую женщину, — проурчал Тед, притягивая Реджину к себе и зарываясь лицом в ее волосы.       — И эту жажду лорд утолит очень скоро, — произнесла ласково Реджина и подняла сияющий, влюбленный взгляд. — Но сперва — долг. Мой лорд слишком ответственный, сильный и мудрый, чтобы пренебрегать своими обязанностями, — протянула она с такой теплой уверенностью, что Тед растаял окончательно.       — Хорошо меня знаешь, — хмыкнул он, прочесывая пальцами ее волосы.       — Люблю, потому и знаю, — коснулась Реджина губами носа, отчего Тед со смешком его сморщил, и принялась приводить в порядок его одежду.       Поправила выбившуюся рубашку, одернула жилет, уложила ровнее ворот, и, пока она придирчиво устраняла следы страстной расхристанности, Тед снова начал задыхаться, теперь — от наката невыносимой нежности и огромной благодарности, спровоцированных этой незатейливой заботой.       — Готово, — отозвалась Реджина, поправив напоследок фибулу в виде феникса, удерживающую плащ, и пригладив набок жесткие волосы. — Беспорядок устранен, лорд готов предстать перед народом, — улыбнулась она и подняла глаза. И растерянно моргнула. — Что?.. — улыбнулась, склонив голову набок.       Тед понятия не имел, как выглядел и от чего именно Реджина так мило недоумевала, но готов был рухнуть перед ней на колени, целовать ее руки, задирать ей платье и входить в нее, снова и снова, причем — все разом и одновременно.       — Ничего, — усмехнулся он, проведя костяшками пальцев по ее скуле. — Просто люблю тебя. Просто счастлив. И просто благодарен судьбе за то, что ты у меня есть, — прошептал, плавясь от того, что читалось в ясном взоре напротив.       — Тед, — поджала губы Реджина, будто готовая расплакаться, и поспешно накрыла его губы своими.       И Тед отдался бы этому поцелую, если бы из него не выдрал странный шум.       Топот ног, вскрики, суета.       Тед настороженно прислушался, оторвавшись от Реджины, и нахмурился, наблюдая на ее лице то же непонимание, что ощущал в себе.       — Пожар! — донеслось до слуха, и сердце ухнуло в пятки.       Тед резко вдохнул и замер.       И послышался тревожный бой колокола, знаменующий стихийное бедствие.