XLVII. Перерождение
2 февраля 2026 г., 20:36
Примечания:
🎵 Sleep Token — Look to windward
Большой Край. Владения клана Феникса
Теодор
«You know it isn't over 'til I say it's over No more little angels sitting on my shoulders So give me the edge of a blade and a time and a place And I'll leave them cold and pushing up boulders.
Will you halt this eclipse in me?»
Миг замешательства разорвал надвое все то блаженство, что бурлило в крови совсем недавно. Его место медленно, но верно заливала сталь. — Иди, — твердо сказала Реджина и, обхватив лицо ладонями, коротко и крепко поцеловала. — Я найду Виктора и отправлю к тебе, — нахмурилась она и выскочила под пронизывающий ветер. Тед уставился расфокусированным взглядом в пространство, собираясь с силами. Сцепил челюсти, кивнул сам себе и направился в другую сторону. Туда, откуда доносился звон. Скорым шагом пересекая улицу за улицей, пустынные сейчас и темные, Тед гадал, что горит. Пока ни следа пожара в пределах досягаемости зрения. Может, кто-то решил глупо пошутить? Очень хотелось бы, чтобы это была правда. Но чутье подсказывало иное. — Что произошло? — рявкнул Тед, ухватив за перекошенную рубаху бегущего мимо охранника. — Пожар, милорд, — пролепетал он, дрожа от страха. — Это я понял, — отчеканил Тед. — Где? — На полях, — выдохнул охранник, округлив глаза, и Тедовы собственные будто молочной пленкой взяло. — Поля горят, милорд! Нутром завладел лед. Холодный, твердый и беспощадный, он отсек все мысли, заморозил чувства и обратился глыбой режущих непонимания, злости и ужаса. Тед отодвинул охранника в сторону и, не глядя, направился к конюшням. Вскочил на Искру как есть, без седла, и понесся галопом вперед, перепрыгивая ограды, стены и хозяйственные помещения. Дальше и дальше, за пределы городских ворот, по утрамбованной грунтовке, к полям. Полям, которые, стоило перемахнуть холм и оставить позади реющие штандарты замка, рыжим заревом восстали на горизонте, страшном и безнадежном. Языки беспощадного пламени срывались в мглистое чернильное небо, пожирая колосья пшеницы. Дым едкой копотью оседал на земле. Пепелище зияло чернотой там, где огонь уже уничтожил посевы, и оно все разрасталось. Как разрасталась взамен льда в Теде ядучая ярость, способная нанести урона не меньше, чем от огня. Из огня же его ярость и соткалась. Тед пришпорил Искру, подавшись вперед. Припал к крупу лошади, взволнованной не меньше владельца — Искра ржала, громко фыркала и трепала гривой, преодолевая расстояние до катастрофы. И не шарахнулась от стены пламени, вокруг которой мельтешили и вопили люди. Тед соскочил на ходу, пока Искра крутым виражом притормаживала на повороте. Ринулся вперед, зарываясь пальцами в волосы — жар огня лизнул кожу, дым продрал гортань. Сторожи бегали взад-вперед, таская воду; агрономы засыпали песком самые крупные очаги возгорания. Тед окинул разъятренным взглядом эту картину, и сам будто начал гореть. Горечь и страх зажалили за ребрами и отдались покалыванием на кончиках пальцев. Хлынули по всему телу ядреным теплом. На миг окружающее пространство вспыхнуло оранжевым перламутром, и, часто дыша, Тед стиснул кулак, выцедив воздух и жар сквозь зубы. Зажмурился, желая лишь одного: потушить пламя. Поглотить пламя. Стать пламенем. Треск и грохот погребального для посевов костра резко стих, и Тед, с шумом выдохнув, распахнул дрожащие ресницы. От обугленной земли поднимался дым. Тлели последние всполохи жаринок. Но огонь потух. И в данный момент абсолютно безразлично, по какой причине это произошло. Куда весомее иные причины, и закаленная пламенем решительность их выяснить вытолкала остатки ужаса, оставив только ярость. — Ликвидировать каждую искру, — ровно и грозно велел Тед, отстегивая плащ. Все, кто только что мельтешил, замерли и уставились на него, будто впервые увидели. — Привести мне сегодняшнего дежурного, — отдал следующий приказ Тед, закатывая рукава и приближаясь к людям медленным, размеренным шагом. Никто не шелохнулся, пялясь, как под гипнозом. — Я неясно выразился? Привести мне дежурного! — рявкнул он, и, вздрогнув, народ разбежался в стороны, как муравьи от спички. На дежурство по охране полей сегодня заступил Роджер, и его уже толкали в плечи парочка пахарей. Роджер же спотыкался, перепуганный, и хлопал мутными глазищами, заламывая руки. — М-милорд, — поклонился он, и Тед смерил его долгим, пронзительным взглядом. — Откуда началось возгорание? — хлестнул он вопросом, скрещивая предплечья на груди. — С з-западной стороны, — заикнулся Роджер. — Первым загорелся старый амбар… — Привести мне всех стражников, что дежурили сегодня в ночь в западном квадрате, — велел тут же Тед, и теперь дважды повторять ему не пришлось. Народ засуетился куда быстрее. — Где был ты, когда начался пожар? — вперил он снова лютый взгляд в Роджера. — Так на посту ведь, милорд, — уставился Роджер в землю, и Тед глубоко вдохнул, усмиряя злость. — Посмотри на меня, — выплюнул он, и Роджер, помедлив с добрые полминуты, все же поднял глаза. — Ты не был на посту. Если бы был, в колокол били бы здесь, а не в городе, — указал Тед на сторожевую вышку, выгоревшую до тла, с покосившимся сигнальным колоколом. Роджер снова виновато уставился в землю. — Где ты был? — В сторожке, — промямлил в ответ Роджер, и Тед шагнул к нему ближе. — И что ты там делал? — нарочито тихо поинтересовался Тед, вздернув бровь. — День урожая… отмечал, — замялся он. — Немного. — Начальника охраны сюда мне! — гаркнул Тед через плечо, и сгурьбившиеся там стражники все как один вздрогнули. — Я-я был один!.. — попытался возразить Роджер, но Тед схватил его за барки и грубо встряхнул: — Вы все здесь похерили результат труда сотен сограждан, шансы на сытую зиму и доход Края на ближайший год, и ты, блядь, будешь еще дружков своих выгораживать?! — рявкнул Тед ему в лицо, и тот побелел, дрожа интенсивнее. — М-мы не хотели!.. — Работать вы, сука, не хотели, — отшвырнул его Тед от себя, и Роджер рухнул прямо в груду пепла, что была прежде готовыми к уборке колосьями. — Теперь будете ответ держать, — поморщился он брезгливо и заслышал топот копыт. Вскоре с коня соскочил Виктор. — Н-но праздник же!.. — попытался оправдаться Роджер, и Тед снова его встряхнул. — День урожая! — громыхнул он, брызжа слюной. — И где теперь наш урожай, гнида?! Где?! — заорал Тед, вколачивая Роджера в землю. — Вот, — сгреб он горсть пепла и швырнул дежурному в лицо. Тот вскрикнул и заплакал. — Отметили на славу. Сука, — сплюнул Тед на землю и обернулся, оглядывая остальных виновников торжества. Добрая дюжина людей, ответственных за сохранность посевов, умудрилась синхронно проморгать возгорание как минимум десяти акров поля, — что равно двадцати пяти тоннам готовой к уборке пшеницы, — амбара, наполненного на пятьдесят тонн зерна на продажу, и Тедового терпения в придачу. И обречь своей безалаберностью на голод несколькотысячное население Края, не считая провинций. И поставить крест на торговле. И загнать Теда в долговую яму, еще более глубокую, ведь за галеры теперь рассчитаться будет нечем, не говоря уже об остальных обязательствах, которые Тед должен выплатить соседям по милости покойной женушки. Дюжина людей, от которых требовалось всего лишь быть на посту и выполнять свою работу, чтобы предотвратить такие масштабные разрушения. Тед полыхал от ярости. И даже не собирался ее как-то маскировать. И даже не собирался прибегать к дипломатии или деликатно искать корень проблемы. Меч власти нынче в его руках. И он больше не будет держать его в ножнах. Пришла пора карать. — Виктор, — позвал Тед, и растерявший собранность помощник подошел ближе на негнущихся ногах. Он тоже, бессомненно, уже прикинул нанесенный урон и его последствия. — Всю рядовую стражу с западного квадрата — в темницу до выяснения обстоятельств, — не моргнув глазом, отдал распоряжение Тед, и поднялся гвалт нытья: — Милорд!.. — Пожалуйста, не надо!.. — Мы ни в чем не виноваты! — Мы не хотели! — Это случайность!.. — Рты! — гаркнул Тед, и воцарилась звенящая тишина. — Позакрывали. Все. Свои. Рты, — процедил он. Как раз прибыла городская стража, и Тед жестом велел обступить стражников с поля. Помимо них высыпа́ли стайки горожан с празднования. Зеваки заполоняли все свободное пространство, ахая и охая. — Смотритель и начальник охраны где? — приподнял Тед бровь. — Начальник охраны едет из города, — взял себя в руки Виктор. — Его выдернули из таверны. Смотритель… — Я здесь! — пробивался сквозь толпу низкорослый Ярмонт, плешивый и сгорбленный смотритель полей. — Милорд, — вытянулся он в струну, расправив складки накидки. — Со всей уверенностью заявляю, что горестный инцидент — это результат ужаснейшего, но увы, неподвластного никому стечения обстоятельств. Шальная искра… — тараторил он со знающим видом, и каждое слово было молотом по наковальне Тедового и без того истонченного терпения. — Ты меня за идиота держишь, Ярмонт?.. — перебил Тед, и Ярмонт растерянно заморгал. — Какая, блядь, шальная искра при такой влажности?! — начал выходить Тед из себя окончательно, наступая на смотрителя. — Тем более, что озимые сорта устойчивы как к низким, так и к высоким температурам, и даже под палящим летним солнцем и под лупой самостоятельно не вспыхнули бы! — заорал он, и Ярмонт вжал голову в плечи. — Это умышленный поджог, и ты это знаешь, — зашипел Тед. — И вы все его проморгали. — Милорд, полагаю, что обстоятельства… — начал снова Ярмонт, чуть менее уверенно, но Тед поднял руку и прикрыл веки, призывая замолчать. — Обыскать амбар, — приказал Тед. — Если вы сегодня же не найдете мне поджигателя, — многозначительно протянул он, осматривая всех и каждого, — буду считать вину коллективной. И наказывать всех соразмерно проступку. Виктор отдал распоряжения более точечно, и городская стража рассыпалась по полю исполнять. Часть осталась следить за провинившимися. А Тед всматривался в каждое лицо в поисках хоть каких-то намеков на осведомленность. — Посторонние были сегодня на поле? — зычно спросил Тед. Все молчали. — Ладно, — пригладил он нервно волосы. — Кто вообще сегодня был на поле? — Да много кто, не будете же всех проверять, — проворчал один из пахарей, и Тед зыркнул на него со смесью злости и раздражения. — Буду, — обрубил он, и пахарь удивленно моргнул. — Всех. Поименно. Кто сегодня наведывался на этот участок поля и крутился рядом с амбаром. Назвать. И записать, — отчеканил Тед, и народ зашумел перешептываниями. — Виктор, приказ понятен? — скосил он глаза на помощника, и тот кивнул. — Да, милорд. — Это же смешно — сегодня не один десяток людей прошел через амбар во время подготовки к празднику! — воскликнул Ярмонт. — Зерно заготавливали, порченное выгоружали для костра, сено брали на венки… — И я проверю каждого, — рыкнул Тед, и Ярмонт заткнулся. — И кстати, — обронил он, смерив смотрителя взглядом. — Ты уволен. Виктор, расчет Ярмонту дать самое позднее — к завтрашнему обеду. — Да, милорд, — зашуршал Виктор пером по пергаменту, и Ярмонт побелел, остолбенев. — Но милорд, я занимаю эту должность почти двенадцать лет, и нареканий никогда не было!.. — пискнул Ярмонт, начиная трястись. — Это те же двенадцать лет, десять из которых ты позволял Терезе гнобить урожай, запустить большую часть полей и сгноить готовое на продажу зерно? — приподнял Тед бровь. — Я всего лишь исполнял приказы вашей покойной супруги, — промямлил Ярмонт. — Ты — смотритель полей, а не придворная прислуга. Твоя задача — не приказы исполнять, а обеспечивать обработку и удобрение земли, качественные всходы, уборку в нужное время и контакты с торговцами, которые это зерно продают, — отчеканил Тед. — Не знаю, как при Терезе, но сейчас с уборкой затянули до крайнего срока — можно было начать месяц назад, и гореть сегодня было бы нечему, — сузил он глаза. — А еще — я не люблю, когда меня держат за идиота, Ярмонт, — с оттенком угрозы добавил Тед. — А ты явно пытался меня им выставить, чтобы выгородить собственную промашку. Уволен, — выплюнул он, и Ярмонт, пристыженный и униженный, отвел блестящий взгляд. Воцарилась звенящая тишина. На Теда обратились десятки глаз. Растерянных, ошарашенных, осуждающих. Но чхать сейчас Тед хотел на их недовольство. — Я тоже уволен, милорд? — пролепетал Роджер, сидя на земле и хнюпая носом. — Не за должность тебе переживать сейчас надо. Спасибо скажи, что голова еще на плечах, — шикнул Тед, и Роджер задрожал интенсивнее. Потому что шутки закончились. И все должны это понять. Не только Роджер. Снова послышался грохот копыт. Тед обернулся, прищурившись — начальник стражи соскочил с коня, но Тед не удостоил его ни единым словом. — В кандалы, — велел он, и стража, на миг растерявшись, переводила взгляд со своего лорда на своего начальника. — Мне повторить? — прорычал Тед, и стража, игнорируя оправдательные вопли, скрутила и заковала виновного. — Его тоже, — указал он на Роджера, что совсем жалко расплакался, и в этот раз приказ выполнили беспрекословно. Тед глубоко вдохнул, усмиряя желание испепелить каждого причастного на месте своим гневом, и наткнулся на изумрудные океаны среди толпы. От одного взгляда накатил прилив поддержки и облегчения. Реджина мимолетно кивнула, кутаясь в плащ, и перевела внимание на выгоревшую землю. На лице ее отразилась вся палитра боли, какая точила Теда, и участие придало сил двигаться дальше. — Виктор! — позвал Тед, заприметив еще одно знакомое лицо — лорд Коннор распихивал зевак локтями, пробиваясь поближе и сочувственно качая головой после осмотра пепелища. — В каком состоянии наши виселицы? — спросил он тихо у помощника, стоило тому подойди на расстояние шага. Виктор сглотнул. — Давно не пользовались, милорд, — отозвался он. — Не думаю, что… — Привести в порядок, — обрубил Тед. — Первым делом по прибытию в замок отдай распоряжения в подземелья — вычистить камеры и привести в надлежащее состояние виселицы и тюремную площадку, — отчеканил Тед, и Виктор кивнул, делая заметки. — М-милорд, — позвал один из стражников западного участка, Сорм, уставившись в землю. — Позвольте сказать… — Говори, — велел Тед и подшагнул ближе. — Вечером… Когда уже праздник был в разгаре… — начал он, запинаясь, — кое-кто приходил на поле. — И ты говоришь об этом только сейчас? — рыкнул Тед. — Кто? — вздернул он бровь, и Сорм зажмурился. — Не надо, пожалуйста, — замотал головой другой стражник, Лоран, и Тед метнул к нему яростный взгляд. — Ты знаешь, кто, верно? — сузил Тед глаза. Лоран опустил голову, и его покрасневшее лицо закрыла копна светло-русых волос. Воцарилась тревожная тишина, наполненная сопением и сомнениями. Тед вскипал от негодования, разве только пар из ушей и ноздрей не шел, и, не выдержав, рявкнул: — Отвечайте! — Джим, — еле слышно сказал Сорм. — Младший брат Лорана. — Он не поджигатель, милорд!.. — взмолился Лоран. — Клянусь вам, он просто пришел ко мне на пост, поболтать!.. — Но он никогда прежде не приходил, — вставил Сорм тихо, и Тед с шумом выдохнул. — Предатель! — выплюнул Лоран, обратив злостный взор на Сорма. — Я не хочу на виселицу из-за того, что твой брат законы не соблюдает! — огрызнулся Сорм. — Заткнулись оба! — гаркнул Тед. — Что значит — Джим законы не соблюдает? — спросил он, наливаясь холодной теперь яростью. Лоран потупился, стиснув зубы, а Сорм, поколебавшись, все же заговорил, скашивая взгляд на сослуживца: — Я говорил тебе, давно говорил, что рано или поздно это вылезет тебе боком, — сочувственно вымолвил он. — Джим прогуливает занятия, — сглотнул Сорм, подняв глаза на Теда. — Игнорирует комендантский час, подворовывает выпивку и веселые травы, нарушает границы соседних городов, дебоширит и устраивает драки, даже… — запнулся он, — на мать руку поднимал. Оскорбляет присяжников. И… Вас, милорд, — понизил тон Сорм. — Пока это были мелочи, мы закрывали глаза и пытались его вразумить — все же парень еще совсем зеленый, но… — Он горюет, — вставил Лоран, трясясь от еле сдерживаемых слез. — Все подростки проходят через сложный период, особенно при такой утрате, — попытался он выгородить брата, чем лишь сильнее разозлил. — Горе — не оправдание преступлений, — хлестнул Тед словами, как кнутом, и Лоран вздрогнул, опустив глаза в землю. — Ваш отец ведь был моряком, верно? — спросил он, всмотревшись в Лорана. — Алекс, погибший от рук пиратов в плавании, — уточнил он, и Лоран судорожно кивнул. А Тед судорожно начал соображать. Частички мозаики сами собой складывались в очень стройный рисунок. Горюющий подросток, обвинявший Теда в смерти отца на площади во время собрания и открыто заявлявший, что лучше бы умер Тед. Вспыльчивый рецидивист, острый на язык, полный обиды, злости и юношеского максимализма, заявившийся на поле незадолго до возгорания. Джим, сын покойного Алекса, выразивший общее мнение касательно Тедовой несостоятельности как лорда, оскорблявший его как в лицо, так и за спиной. Догадка пронзила мозг раскаленной спицей, и Тед оскалился, сжимая кулаки. Очень походит на мотивированный, упрямый и высокомерный очаг народных волнений и личной неприязни, имеющий доступ к амбару через брата-стражника. — Привести мне Джима, — рыкнул он, и Лоран зажмурился, осев на землю. А Тед вспыхнул пламенем только ярче. Еще какому-то пацану-выскочке он не позволял держать себя за идиота и наносить такой непоправимый урон всему Краю… Тед вздернул подбородок, осматривая обугленную землю, и сцепил руки в замок за спиной. Возвышаясь над пепелищем, растянувшимся до самого почти горизонта, и вдыхая едкий запах, сейчас — дыма, а в перспективе — чьей-то смерти, Тед поигрывал желваками и мимолетно сжимал и разжимал кулаки. Чувствовал на себе внимание толпы. Но напрочь его игнорировал. Уже пытался быть для всех хорошим, выслушивать, внимать недовольствам и позволять плевать себе в лицо, и вот к чему это привело. Пытался быть добрым и понимающим, вставать на место каждого и отдавать должное их справедливой злости. Пытался быть благородным и не терять лица, стойко выслушивая упреки, снося оскорбления и принимая удары в грудь. Но удар в спину он никому с рук не спустит. Все эти обиженные тяготами и лишениями люди напрочь забыли, что лорд — не просто человек и не просто должностное лицо. Лорд — это плоть и кровь своей земли, и наносимый лорду урон отразится на всех его владениях и всех, кто в этих владениях обитает. Это очень ярко продемонстрировала Тереза. Но все увидели лишь «бездеятельность» своего лорда, но никто не задался вопросом — а почему?.. Народ — что стадо овец: куда пастух гонит, туда и идут, и не замечают на полдороги, что пастух-то сменился. Только лишь то, что травы под копытами стало меньше. Пока Тед прозябал в беспамятстве, брошенный как своим советом, так и своими людьми, таившими злобу на ухудшение условий жизни, но никак не пытавшихся что-то изменить, прозябал и Край — от злыдней, запустения, бездеятельности и голода. Страдала плоть и кровь — страдала и земля. И теперь эту землю нужно наново удобрять, обрабатывать и избавлять от душка гниения. Пришла пора прополоть сорняки. И мало кому это понравится. Тед дышал жаром, подначиваемым видом обугленных колосий. Жар же всем собою источал, как печная пасть, готовая поглотить и переплавить железо. Пламя бурлило в венах, полыхало в сосудах, пульсировало в артериях. Тед не мог в полной мере себе объяснить сей феномен, но именно так это ощущалось. Огонь вместо плазмы и крови. Не убивающий — закаляющий. Отдаваясь покалыванием на кончиках пальцев, невидимая сила лилась по телу, обволакивая все, от мышц до сознания, и жидкий металл, льющийся от страха, паники и злости совсем недавно в недрах расхристанного нутра теперь ощущался, как закаленная сталь. Сталь, на которой оседала копоть от лижущего ее пламени. И если пламя — заря, рассвет, солнце, то копоть — затмение. И затмение это расширялось, разрасталось, поглощало искры света и вгрызалось в кости, обволакивая стальную броню. И Тед мрачнел, осязая это затмение каждой клеткой. Мрачнел и обретал равновесие, отсекающее излишнюю мягкотелость, которого раньше порой недоставало. Но не знал, выдержит ли, удержит ли затмение в себе. Подчинит ли его или подчинится ему сам. И выдержат ли его окружающие. Истлевший и иссушенный чернозем под сапогами, усеянный пшеничным пеплом, причинял боль, но боль полезную, выверенную и подначивающую что-то неизведанное, темное, подобное клубам дыма от горения. И это что-то выстраивалось в жесткую конструкцию, поддерживающую позвоночник. Пока Тед прохаживался по убитому полю, вздымая сапогами мертвую пыль, оседающую пеплом на каждом рецепторе, вспоминал, как его рвало на части давнишнее убийство поля, содеянное Джонатаном еще при жизни отца. Тогда Тед рыдал. Горевал, как по погибшей родне. Орал и рвал на себе волосы, задыхаясь от отчаяния. Ненавидел. Яростно, горячо, удушающе. Сейчас же… Тед вдохнул поглубже, скользя взглядом по мраку, оставшемуся после пожара, сливающемуся с ночью, мрак же всем собой источая. Сейчас яркие вспышки эмоций заволокло затмением. Затмением, дарующим стойкий, грозный, гневный покой. Не вопреки ятрящей ране в грудине, заключенной в сталь, а благодаря. Джима нашли по меньшей мере спустя час, и Тед намеренно не позволял никому разойтись, оставаясь на выгоревшем поле и удерживая там всех провинившихся. И достаточно уже промерзшие и озлобившиеся люди, выдернутые с долгожданного праздника, готовы лицезреть то, что должно произойти, если Тед прав в своих умозаключениях. Глубоко в душе не хотелось, чтобы он оказался прав. Не хотелось, чтоб прогнило все аж до самых молодых побегов в лице Джима. Но если так… Стиснув челюсти, Тед приблизился к скрученному стражниками Джиму, угрюмому и растрепанному, и всверлился в него холодным, безразличным взглядом. Где-то на фоне причитала мать Джима, Роза, явно выдернутая из постели — помятая, в плаще поверх ночной сорочки и сапогах на босу ногу, но Тед не обращал на нее никакого внимания и не слушал летящие в его адрес мольбы и оправдания. Он будет говорить только с Джимом. И только Джиму влиять на исход этой беседы. — Здравствуй, Джим, — произнес Тед, выпрямляя плечи. — Ага, и вам не хворать, — с плохо скрываемым сарказмом отозвался Джим. — Ты знаешь, зачем тебя привели сюда? — поинтересовался Тед. — М-м-м, полюбоваться угольками? — усмехнулся Джим. — Не имею ни малейшего понятия, — пожал он плечами. — Джим, прояви хоть каплю уважения!.. — взмолился Лоран, дернувшись вперед, но стерегущий его стражник пинком вынудил опуститься на землю. Роза, их мать, зарыдала пуще прежнего. — О, братишка, и ты здесь? Какая прелесть, — хмыкнул Джим бросив взгляд через плечо. — Вся семья в сборе. — Прекрати паясничать, это не смешно! — взвыл Лоран, на что Джим ухмыльнулся: — Я и не смеюсь. Но и правда не понимаю, для чего я здесь, как и остальные. Милорд, — вскинул взгляд, полный презрения, он. — Зачем вы собрали всех нас ночью на сгоревшем поле и морозите столько времени? Тед приподнял бровь, глядя на Джима, нахального и языкатого, с толикой злобного любопытства. Интересно стало, насколько глубокую яму он себе выроет. — Тебя, я смотрю, нисколько не задевает тот факт, что поле сгорело, — протянул Тед, подшагнув чуть ближе. — А почему должно? — бросил Джим. — Это не мое поле, а ваше. Вы о нем и беспокойтесь. — Вот как, — недобро усмехнулся Тед. — Где ты был сегодня вечером, Джим? — расставил шире ноги Тед, чуть склонив голову набок. — Там же, где и все, — отозвался Джим без заминки. — На празднике, который вы так великодушно пожаловали нам, своим холопам, — елейно пропел он, и даже у стражников, его придерживающих, слегка задергался глаз и пораздувались ноздри. Тед же не отреагировал. — Джим, прекрати!.. — донеслось перепуганное восклицание Розы. — Что прекратить, мама? — закатил Джим глаза. — Я отвечаю на вопросы милорда, только и всего. — Я не наблюдал тебя на празднике, Джим, — в противовес браваде Джима тихо и прохладно сказал Тед. — Ну, смотреть надо было лучше, — фыркнул Джим. Лоран покачал головой, а Роза разрыдалась громче. — И ты не был сегодня на поле, я правильно понимаю? — задал новый вопрос Тед. — Зачем бы мне здесь быть, когда на празднике халявная еда и выпивка? — нахально бросил Джим. — Это не ответ, — надавил Тед, прищурившись. — Ты был сегодня на поле? — Нет, не был, — огрызнулся Джим. — Ты уверен? Подумай-ка еще раз, — предостерегающе протянул Тед и поднял ладонь, призывая к молчанию, когда Лоран открыл рот. — Да что тут думать? — обронил Джим. — У меня с мозгами и с памятью все в порядке, — сказал он. — В отличие от некоторых, — добавил тише, отведя взгляд. Тед вдохнул поглубже, усмиряя всколыхнувшуюся волну негодования, и гневно зыркнул на Розу, опять распричитавшуюся. — Всем молчать! — рявкнул он, и народ потупился. — Кроме Джима, — уточнил с нажимом. — Ты снова уклоняешься от прямого ответа, — понизил он тон. — Потому что вы повторяетесь в своих вопросах, — огрызнулся снова Джим. — Смотри какая штука, — начал Тед, вальяжно приближаясь к Джиму, — ты утверждаешь, что был на празднике, но я тебя там не видел, — вонзился он острым взором в Джима, слегка сжавшегося. — Утверждаешь, что не был на поле — но у меня есть информация, что ты приходил к Лорану, — угрожающе произнес он, и Джим метнул к брату взгляд. — Ты лжешь, Джим. Лжешь мне в глаза. И мне это не нравится, — рыкнул он, остановившись почти вплотную к наежившемуся Джиму. — Не потому ли, что ты причастен к поджогу моего поля? — приподнял бровь Тед, и Джим сцепил челюсти. — Да мало ли, что вам не нравится, — фыркнул презрительно Джим. — Вы проморгали пожар и потеряли свои драгоценные посевы, и теперь ищете крайнего, чтобы с себя ответственность переложить? Обвиняете ребенка? — скривился он, и Тед не сдержал смешка. Тихого, зловещего смешка, от которого у Джима на миг вытянулось лицо. — О, как мы заговорили, — грозно хмыкнул Тед, блеснув льдом глаз. — Как удобно быть ребенком при обвинении. А когда ты нарушал комендантский час и воровал алкоголь, тоже прикрывался возрастом? — поинтересовался он, и Роза, наконец, умолкла окончательно. А Джим сглотнул, распахнув шире глаза. — Давай-ка я тебе кое-что объясню, — обнял он Джима за плечи резким хватом, и тот вздрогнул, а стражник на шаг отступил. — Смотри, Джим, — встряхнул его Тед и хлопнул по груди, разворачивая к пепелищу. — Это — мое поле, как ты верно подметил, — обвел Тед рукой обугленную картину. — Ты, — снова встряхнул он Джима, — мой подданный, как и все-е-е эти люди, — обвел он теперь притихшую толпу. — А знаешь, в чем связь между моим полем и моими подданными? — заглянул он в побелевшее лицо Джима, понизив голос почти до шипения. — Вы едите мою еду. Живете и работаете на моей земле. И ваше благополучие напрямую зависит от благополучия моих полей, — мрачно улыбнулся Тед. — Улавливаешь связь? — шепнул он, склонившись к самому уху Джима. — К чему вы клоните? — настороженно отозвался Джим, растеряв где-то спесь. — Понимаешь, Джим, — театрально вздохнул Тед, — кто-то, — многозначительно посмотрел он на Джима, — видимо, решил мне насолить. Сделать пакость, — покачал он головой. — И поджег мое поле, — выделил интонационно он последние слова. — В день праздника, который я, такой херовый лорд, пожаловал своим холопам, — с улыбкой протянул Тед, состроив снисходительную гримасу. — Как ты там говорил? — притворно задумался он. — Как откуп, точно, — щелкнул пальцами, и Джим натужно сглотнул. А Тед, так и держа его в тисках грубого объятия, поволок вперед, прямо по пепелищу. — И вот, пока мои холопы пили мое вино и ели мою еду — халявную, как ты выразился — подвернулся очень удачный шанс утереть нос лорду-идиоту, и кто-то этим шансом благополучно воспользовался, рассчитывая на личную месть и демонстрацию собственного превосходства. Да, Джим? — щелкнул его Тед по носу. Джим мелко задрожал. — Но только знаешь, в чем штука? Это поле, — остановился Тед и развернул Джима к чернеющему дымом горизонту, — должно было обеспечить доход казне для уплаты долгов и прокормить моих людей. И теперь все они… — рванул Тед Джима теперь лицом к толпе, — посмотри, пожалуйста, Джим, повнимательнее. На свою маму, своего брата, своих соседей, всех этих людей, — протянул Тед, — потому что все они будут голодать. Представляешь? — приподнял он брови и прицокнул языком. — Досадно, правда? — А я-то здесь причем? — дрожащим голосом спросил Джим. — Что ты делал у амбара этим вечером, Джим? — выцедил Тед сквозь зубы, склонившись к самому лицу Джима. И заметил, что рука у него перевязана. Он ее все под рукав прятал. — Приходил к брату, — ответил Джим. — Что, запрещено? — Приходить на пост присяжного стражника ночью без предупреждения начальника охраны? — приподнял Тед бровь. — Да, запрещено. Но вопрос ведь не в этом. — Я не знал, что это запрещено, — сглотнул Джим. — А ты знал, что незнание законов не освобождает от ответственности? — поинтересовался прохладно Тед. — Ну так накажите меня за нарушение и прекратите разводить этот цирк, — выпалил Джим, все сильнее трясясь. — Мама замерзла и нервничает, имейте совесть… — А где была твоя совесть, когда ты бил мать, сбегал из дома и нарушал границы соседних городов? — перебил Тед, и Джим прикрыл на миг веки. — Ты очень плохо справляешься с тем, чтобы манипулировать и давить на жалость, мой юный друг. И никто никуда отсюда не уйдет, пока мы с тобой не выясним то, что меня интересует, — надавил Тед, поморщившись. — Я не понимаю, чего вы от меня хотите и что вас интересует, — пролепетал Джим, зыркая то на мать, то на брата. — Милорд, — позвал Виктор, и Тед отвлекся. Кивнул, чтоб тот подошел ближе, и Виктор склонился к самому уху: — Обыскали амбар. Нашли остатки керосина, пропитанное маслом тряпье и стекло, — прошептал он тихо, на грани слышимости. Тед кивнул и жестом велел отойти. — Что ты делал у амбара, Джим? — тверже повторил Тед вопрос с ледяным спокойствием. — Я уже вам сказал! — повысил голос Джим, дернувшись в хватке, но Тед не пустил. — Ты сказал, что не был на поле. Ты сказал, что был на празднике. Ты сказал, что приходил к брату. Что именно мне считать актуальным ответом? — вжал Тед Джима в свой бок. — Я-я приходил к брату! — пискнул Джим. — Зачем? — хлестнул Тед тихо, но убийственно. — Просто! Поговорить!.. — затрясся интенсивнее Джим. — О чем? — бросил Тед грозно. — Да о всяком, обычная болтовня! — взвизгнул Джим, силясь вырваться, но Тед не пускал. — О чем таком можно было болтать именно сегодня, именно среди ночи, именно перед поджогом и именно рядом с очагом возгорания?! — громыхнул Тед, встряхнув Джима. — Это совпадение! Я просто так пришел!.. — вскинул полные слез глаза Джим. — И я поверил бы, если бы ты хоть раз до этого дня навещал брата на работе, — прошипел Тед. — Что ты. Делал. У. Амбара? — отчеканил он, неотрывно глядя на Джима. — Милорд!.. — взмолилась Роза, подшагивая ближе, но Тед отрезал: — Молчать! — и обратился снова к Джиму: — Я жду ответа. — И я вам его дал, — процедил Джим злостно, уже заливаясь слезами. — Отпустите меня. — О, так ты до сих пор думаешь, что я тебя отпущу? — приподнял Тед бровь. — Нет, — усмехнулся он, и у Джима колени подкосились, Тед это ощутил. — Ты отправишься в темницу вместе со всеми, кто причастен к сегодняшней катастрофе. Джим округлил глаза и хватанул кислорода. — Но я не причастен!.. — Но ты нарушил закон, заявившись на пост присяжника после захода солнца, ты сам в этом сознался, — оскалился Тед, похлопав Джима по груди. — И был на поле в потенциальный момент поджога. Так что, даже если и косвенно, но ты причастен, — постановил он, удерживая пополотневшего совсем Джима за плечи. — Ты думал, что я шуточки с тобой шучу? — понизил Тед тон до зловещего шепота. — Думал, что поогрызаешься и пойдешь домой, дальше дебоширить? Нет. Тебе четырнадцать, Джим. И ты подпадаешь под возрастную категорию полноценной ответственности за содеянное. Не прикрывайся возрастом, четырнадцать — уже зрелость для особо тяжких преступлений, и судить тебя будут по всей строгости закона, который ты бы знал, если бы не прогуливал занятия, которые организовал тебе твой покойный отец, а после его гибели оплачивал я, — ровно и четко произнес Тед. — Кадет моего морского флота, — рыкнул он, назвав Джима по званию, и тот, кажется, наконец понял, что игры кончились. Даже прогуливая, Джим не мог не знать, что кадет — первая ступень присяжного звания, и судится куда строже, чем гражданские дебоширы и мелкие хулиганы. — Я не поджигал поле, — отозвался Джим, зашморгнув свой страх обратно в ноздри. — Но я видел, кто это сделал. — И молчал? — протянул Тед с издевкой. — Не хотел подставлять, — сглотнул Джим. — Это не по-добрососедски… — Просвети меня, Джим, — ухмыльнулся Тед. — Расскажи, что ты видел. — Я был у брата, мы разговаривали… о всяком. О девчонках там, о маме, о… — начал Джим плести новую ложь, и Тед снисходительно хмыкнул. — Потом Лоран пошел патрулировать периметр, и… — С наветренной стороны или подветренной? — уточнил Тед. Джим растерянно моргнул и уставился на него с недоумением. — Ну, в западную часть или в южную? — пояснил Тед. — Не знаю, — нахмурился Джим. — Стыдно сыну моряка и кадету флота не знать азы ориентирования, — покачал Тед головой. — Спрошу так: к амбару или от него? — От него, — отозвался Джим. — Хорошо. Значит, ты пробыл с Лораном до патруля. Во сколько он начался, напомни? — прикинулся, что не знает, Тед. — Я не помню, где-то… около одиннадцати?.. — протянул с вопросительной интонацией. — Хорошо, продолжай, — кивнул Тед, ободряюще сжав его плечо. И покосившись на цепочку карманных часов, прикрепленных к брюкам Джима. — Ну так вот, — прочистил горло Джим, часто и нервно моргая. — Я засобирался домой, не торчать же одному… — То есть, твой брат оставил тебя, кадета другого подразделения без полномочий, одного на своем посту, когда пошел в патруль? — снова вклинился Тед, и Джим зыркнул на него со смесью страха и раздражения. — Н-нет, он… — заикнулся Джим, скосив глаза на обескровленного брата. — Он сказал, что собирается в патруль, и тогда я засобирался… — бодрее выкрутил Джим, найдя лазейку в собственных увиливаниях. — Около одиннадцати это было, да? — уточнил Тед, и Джим кивнул. — Хорошо. — И я засобирался, — повторился Джим, утирая ладони о штаны, — и тогда заметил, что возле амбара крутится какая-то тень… — Слева или справа от амбара? — прищурился Тед. — Да какая разница?! — воскликнул Джим пискляво. — Большая, Джим. Для меня — большая, — вздохнул притворно Тед. — Отвечай. — Я не помню, — потупился Джим. — Ладно. Тень, значит, — вернул он Джиму нить беседы. — Да, там крутился кто-то, и я заметил, что он похож на… начальника охраны, — сглотнул Джим и бросил быстрый взгляд на ошалевшего вышеупомянутого начальника. — Я не уверен, но он был похож… — И что же он делал? — поинтересовался Тед. — Это не я, милорд!.. — взвился начальник охраны, но пинок под дых быстро заставил его умолкнуть. — Готовил зажигательную смесь, — буркнул Джим. — Около одиннадцати, — снова уточнил Тед. Джим кивнул. — И что, Лоран никак на это не отреагировал? — Он не видел, он же пошел в патруль!.. — выпалил Джим. Лоран обреченно прикрыл веки и осел, уронив голову на грудь. Роза метала взгляд от сына к сыну, ничего не понимая. А Тед понял все. Ему достаточно было услышанного. — Около одиннадцати, а точнее — в десять пятьдесят, происходит смена караула на каждом угловом квадрате поля, а патруль, в который пошел Лоран, начинается в десять тридцать и длится пятнадцать-двадцать минут, — протянул он задумчиво, поглаживая Джима по плечу. — То есть, около одиннадцати он уже должен был вернуться на пост, — взглянул Тед на Джима. — Н-ну, может, время я перепутал, — заикнулся Джим. — Сказал же — не помню точно!.. — Странно носить в кармане часы и не смотреть на время, — обронил Тед, и Джим судорожно схватился за цепочку на брюках. — А еще ты сказал, что, когда ты засобирался домой, брат еще был на посту и только шел в патруль, так? — Так, — буркнул Джим. — А потом сказал, что, когда видел начальника охраны у амбара, ты был один, а Лоран уже ушел в патруль. Так? — ужесточил тон Тед. Джим кивнул молча. — А как так вышло? — усмехнулся Тед. — Когда ты собирался уходить, Лоран еще был на посту, а когда ты дошел до амбара, Лоран уже был в патруле? При том, что от поста Лорана до амбара примерно сотня шагов? — приподнял он бровь. Джим побелел, и нижняя губа его задрожала. — Теперь к другой нестыковке: начальник охраны, которого ты якобы видел, не был на посту вообще — он был в городе, в таверне, за что и закован нынче в кандалы, — произнес Тед с толикой насмешки. Джим вжал голову в плечи. — Говорил же, не уверен я! Тот похож просто был!.. — принялся оправдываться Джим. — И самое интересное в твоем рассказе, — проигнорировал его слова Тед. — Откуда ты знаешь, что амбар подожгли зажигательной смесью? — резанул он острым, как сталь, голосом. — В-видел, — округлил глаза Джим. — Видел, как начальник охраны, бывший в таверне, готовил зажигательную смесь у амбара, который охранял Лоран, ушедший в патруль, около одиннадцати, когда он был уже на посту, — собрал воедино все нестыковки Тед. — Правильно? — Н-нет, я… — засуетился Джим, бегая блестящим взглядом по земле. — О том, что амбар подожгли зажигательной смесью, знаем только я и Виктор. И кстати, — грозно усмехнулся Тед, — о том, что подожгли именно амбар, а не сторожевую вышку или саму пшеницу, тоже, — понизил он голос. Джим поглядел на него с сущим ужасом, кусая губы. — В-вы же сами сказали!.. — выдохнул он. — Я спрашивал, что ты делал у амбара, — произнес Тед. — Я не говорил, что подожгли именно его, — мрачно усмехнулся он. И Джим затрясся пуще прежнего. — Так что ты делал у амбара, Джим? В момент смены караула, в аккурат перед возвращением Лорана с патруля и с зажигательной смесью в руках?.. — Это не я!.. — распахнул шире ресницы Джим. — А это что?! — гаркнул Тед, вывернув предплечье Джима и сорвав с ладони повязку. Там красовался свежий ожог. Джим захлебнулся всхлипом и задрожал интенсивнее. — Слишком много совпадений, Джим! — повысил голос Тед. — Слишком много лжи ты сегодня произнес. И слишком долго я уже с тобой вожусь, — фыркнул он. — Виктор! — позвал через плечо, удерживая брыкающегося Джима за запястье. Виктор мигом оказался рядом. — Плаху. И меч, — коротко велел Тед, и краска схлынула с лица Виктора. — Мне повторить? — с нажимом прорычал Тед. — Нет, милорд, — склонил Виктор голову. — Будет тотчас исполнено. Виктор скрылся с глаз, раздавая указания. Народ зашумел тревожными перешептываниями. А Джим остолбенел. — В-вы что, голову мне отрубите?.. — недоумевающе пролепетал он. — Вы же говорили, что в тюрьму!.. — В тюрьму ты бы отправился за нарушение. За преступление против всего народа Края и меня лично тюрьма — слишком мягкое наказание, — отчеканил Тед. И затмение, расползшееся по стальному нутру черными клубами дыма, заволокло проблески света окончательно. — Вы серьезно?! — завопил Джим, шарахаясь в сторону. Тед отпустил, и тот рухнул в пепел, подняв тучу пыли. — Всего лишь за поджог? — Всего лишь за поджог? — переспросил Тед, сузив глаза до грозных щелок. И подшагнул ближе к отползающему от него Джиму. — Всего лишь за поджог?! — заревел он и схватил его за барки. — Ты — лжец, манипулятор, предатель и убийца, — прорычал он в бледное, взмокшее лицо Джима. — И одно то, что уничтожение посевов ты называешь всего лишь поджогом, уже тянет на смертную казнь, — отшвырнул его Тед от себя. — Я-я никого не убивал!.. — всхлипнул Джим, волочась на спине по выгоревшей земле. — Это всего лишь несколько акров пшеницы! Это же просто пшеница!.. Просто…. — заикался он, но Тед на него даже не смотрел, поигрывая желваками. — Ты сжег пищу для тысяч людей. Ты сжег деньги для кредиторов. Ты сжег землю, которая теперь ближайшие два сезона не будет плодоносить как минимум. Ты — виновник каждой смерти, которую принесет эта голодная зима. Ты — убийца, — ровно и хлестко отчеканил Тед, расправляя плечи. — И ты за это ответишь. — Вы не имеете никакого права убивать меня! — завопил Джим. — Лоран, скажи ему!.. — метнулся к брату, но Лоран не шевельнулся. Лишь поглядел со скорбью. — Мама?.. — пискнул Джим, но даже Роза перестала рыдать и стояла, опустив руки и склонив голову. — Да вы что, все с ума сошли?! — заверещал Джим. — Из-за какого-то небольшого хулиганства — голову с плеч?! И вы все будете просто смотреть?! Как наш никчемный лорд становится еще и тираном?! — Заткнись, Джим, — выдохнул Лоран, прикрыв веки. — Ты наговорил уже на три казни, а сейчас еще и мать утащишь за собой… — Джим, — шагнула вперед Роза. — Это правда, ты поджег амбар?.. — спросила дрожащим голосом. — Скажи правду, сынок. Прошу тебя!.. Тед не мешал и не вмешивался. Смотрел строго перед собой, сцепив руки в замок за спиной. — Да это же просто баловство!.. — пискнул Джим. — Я просто… Я хотел ведь только… — Плюнуть в лицо своему лорду, — тихо произнес Тед без единой эмоции в суровом взгляде. — А вогнал нож в спину. И не только мне. — Как ты мог?.. — отступила, пошатываясь, Роза. Гвалт окружающих все нарастал — кто возмущался, кто стенал, кто оправдывал. Но Тед не слушал и не реагировал. Жестом велел страже схватить Джима и обступить толпу, вдыхая мрак ночи и выдыхая жар пламени. Внутри стало тихо и темно, но спокойно и решительно. А вокруг все словно замедлилось. Виктор вышел вперед, бледный, но непоколебимый, и вздернул подбородок. Несколько стражников подволокли колоду, которую опустили у самых Тедовых сапог. Поднялось облако пепла, заигравшее в лунном свете серым маревом. Хрустнула погибшая пшеница, как кости иссохшихся мертвецов. Заскрипела древесина, и унылое эхо поплыло по морозной ночи. С чернильного неба посыпали первые хлопья снега, укрывая убитую землю белым саваном. Ни один мускул на лице не дрогнул. Ни одна жила не натянулась. Ни одна эмоция не всколыхнулась. Сейчас Тед — не Тед. А Теодор Саймон Феникс, лорд Большого Края. Плоть и кровь своей земли. Власть и закон. И карающая длань правосудия. — Ты, — указал Тед рукой на одного из стражников — тот аж вздрогнул. — Меч, — кивнул он на ножны. — М-милорд, — заикнулся страж, припадая на одно колено. — Ваше оружие, — пролепетал он, опустив глаза в землю и подав меч рукоятью вперед. — Ваше… Величество, — замер в покорном коленопреклонении. Тед принял оружие и взвесил его в руке, ловя лезвием отблески факелов и обращенные на него взгляды. Ваше Величество. Так его называли впервые. Но отнюдь не в последний раз. Ибо обращения Великодушный, данного в зеленой юности, Тед больше не потерпит в свою сторону. Великодушие закончилось вместе с золотым веком правления Саймона Роберта Феникса. И его смертью. Тед перехватил поудобнее рукоять, вдохнув поглубже холодный запах гари. Меч теперь в его руках. Он сам теперь — меч. Молча взглянув на удерживающих Джима охранников, Тед взглядом же указал на импровизированную плаху. Так же молча, сглатывая, они исполнили указание, и голова Джима, онемевшего от шока, оказалась уложена на срез дерева. Руки ему связали за спиной, ноги пинком расставили шире. Джим хватал ртом воздух, бегая блестящим невидящим взглядом по пространству. Тед поставил сапог на его спину и надавил, обездвиживая. — Джимморио Александр Гордон, — зычно провозгласил Тед, и все шепотки мигом смолкли, кроме тихих подвываний рухнувшей на землю Розы. — Ты обвиняешься в преступлении против своего лорда и своего народа. Предательство, обман, сокрытие, несправедливые обвинения, поджог, уничтожение зерна, оскорбления, систематическое нарушение закона, наплевательское отношение к согражданам и — потенциальное убийство, — произнес он ровно, глядя на Джима с хладной отстраненностью. — И кара за это… — Не надо, — прошептал Джим обескровленными губами. — Прошу вас, не делайте этого!.. — затравленно зыркнул он на Теда. — Я больше так не буду!.. — Как ты больше не будешь? — поинтересовался Тед, посильнее придавливая сапогом. — Поджигать, — сглотнул Джим. — Воровать, дебоширить… Не буду больше, ничего не буду. Простите, милорд!.. Я прошу вашего прощения, молю о нем! Сжальтесь!.. — Извинениями уже не поможешь и ничего не исправишь, — заметил отстраненно Тед и занес меч для удара. — Как и мольбами о прощении. Зазвенела в руках сталь, засвистел от размаха разрезаемый ею воздух. Натужное рычание полилось из глубины грудины. Коллективный вдох эхом полетел по стылой, морозной ночи, разбавленной запахом пепелища. Завизжал и засопротивлялся Джим. Завыла Роза. Зарыдал Лоран. И сталь вошла в колоду, как нож в масло — по самую рукоять от прикладываемой силы, с характерным хрустом. Послышался глухой удар. Тело под сапогом обмякло. И полные сущего ужаса глаза Джима заморгали в непонимании, глядя на лезвие, что отсекло его волосы и замерло перед самым носом, лишь слегка зацепив — со сдертой спинки стекла первая капля крови. Тишина натянулась до треска, как готовые лопнуть струны. Тед склонился, упершись локтем в колено, и произнес, понизив тон: — Я не говорил, что убью тебя, Джим. Ты снова все решил за меня, — недобро усмехнулся он, подошвой чуя, как колотятся сердце и каждая мышца распластавшегося под ним не ребенка — преступника. — Тебя ждет наказание гораздо хуже, — блеснул Тед грозным взглядом. — Ты будешь закован в кандалы на площади и прикут к столбу. И каждый будет иметь возможность взглянуть тебе в глаза. Каждый сможет плюнуть тебе в лицо. Каждый запомнит хорошенько, что ты сделал. И когда ты осознаешь, когда покаешься, — вел дальше Тед, схватив ошалевшего Джима за рубаху на спине и потянув на себя, — работай толково и будь паинькой. Дорога в кадеты тебе отныне закрыта, как и любая другая возможность для учебы. Будешь пахать черноробом и грузчиком, и ты уж приложи все усилия, чтобы заработать хоть что-то — тунеядцев на своей земле я не потерплю, — встряхнул его Тед, и Джим тихо заскулил, заливаясь соплями, что аж пузырились на выходе из раненного носа. — И тебе придется пахать, знаешь почему? — протянул Тед. — Потому что все пособия, вся помощь, которую я оказывал твоей семье в память о твоем отце, с этого момента снимаются. Тебе доведется кормить мать, Джим, ухаживать за ней и лечить ее. Потому что к тому моменту, как ты вернешься домой — а будет это ой как нескоро — у нее останется только один сын. Благодаря тебе, — выплюнул Тед и пнул Джима сапогом — тот рухнул в пепел, хватая воздух и неистово кашляя. — Руку мне его! — рявкнул Тед, указав на Джима мечом, и стража беспрекословно исполнила: Джима усадили, руку вытянули по плахе, задрав рукав, и Тед, замахнувшись с плеча, отсек кисть, не моргнув и глазом. Брызнула на лицо горячая кровь, потекла щекотными на морозе подтеками по щекам. Завопил Джим, хватаясь за культю, но больше никто не издал ни звука. — Лоран Александр Гордон, — обратил острие к нему Тед, и Лоран с трудом выпрямил спину, взглянув в глаза с обреченной готовностью. — За халатность, допуск посторонних и ненадлежащее исполнение своих должностных обязанностей ты и все твое подразделение приговариваетесь к заключению и казни через повешение, — отчеканил Тед, и Лоран склонил голову. А Роза, только-только притихшая, вновь запричитала и поползла по обугленной земле в сторону Теда. — То же наказание ожидает Грейсона Хитча, дежурного, — перевел он меч, и дежурный зарыдал. — Деметрио Гальда, начальника охраны, — снова сместил фокус острия Тед, и начальник охраны пополотнел. — И Карла Сирна, начальника караула. Всех разжаловать, побрить, заковать в одну цепь и бросить в темницу немедленно, — ровно произнес Тед. — Джиму — прижечь культю и приковать к столбу на площади. Выживет или нет — решать Богам, — уперся Тед острием в спину содрогающегося Джима. — Все могут быть свободны, — оттолкнулся он от колоды и сделал шаг в сторону, но в его штанину вцепилась Роза. — Пожалуйста, милорд, только не Лорана!.. Молю вас, Ваше Величество, только не Лорана, он здесь не при чем!.. — причитала она, цепляясь за ноги. — Он ведь служил вам верой и правдой, он ведь… — Халатность — преступление страшнее, чем глупость, — едва всколыхнув воздух безразличным ответом, повел плечом Тед. — Ты должна была лучше воспитывать своих сыновей. И не доводить до того, до чего докатился Джим из горя и переломился Лоран из жалости к брату, — цедил он, чуть дернув уголком губы, и Роза замолкла, продолжая лишь тихо всхлипывать да глаза округлять. — В тот момент, как твой сын поднял на тебя руку, стало ясно, что и кто он. Кто бьет родную мать, тот и на родную землю замахнется, — приподнял бровь Тед. — Но ты не предприняла ничего. Покрывала его и молчала вместо того, чтобы предпринять меры. Ты виновата тоже, Розария Стефани Гордон, — выплюнул он, рывком выдрав штанину из ее захвата. — Пожизненный позор одного сына и казнь другого станут твоим наказанием, — вздернул он подбородок и прошествовал дальше. Подбросил меч в воздух, поймал за лезвие и вернул стражнику — тот принял с благоговением, снова рухнув на одно колено. И, проходя мимо толпы, Тед услышал плевок. Обернулся, сперва взглянув на прилетевшие на сапоги слюни, затем — на скривленное лицо Джеймса Фарго, пекаря, что утирал с отвращением рот. Тед приподнял бровь, подшагнул к Фарго вплотную, всверливаясь в него взором, прямым и беспощадным. И щедро харкнул в лицо, щелкнув пальцами — стража мигом скрутила остолбеневшего пекаря и поволокла к остальным преступникам. Толпа синхронно сделала шаг назад, склонив головы. Лишь Реджина и лорд Коннор остались стоять на месте, глядя прямо и открыто, без капли осуждения. Да Виктор семенил следом, не сбавляя шага, и на ходу конспектировал все происходящее, как и каждое вылетевшее из Тедового рта слово. — Виктор, — накинул сброшенный плащ Тед, приближаясь к вздыбленной Искре, что, едва завидев его, присмирела и склонила голову, встряхнув гривой. — Да, милорд?.. — отозвался тихо и почтительно он, пока Тед взлетал на Искру одним махом. — Созвать мой совет, — велел он, и Виктор беспрекословно согласился, склоняясь в низком поклоне. А Тед пришпорил лошадь и понесся к городу, рассекая рябую от снега и чернильную от мрака ночь жаром, которым дышал, и тьмой, которую источал. Затмение отступило, клубясь сизой мглой и уступая место рассвету, но навеки теперь поселилось в глубине нутра — копоть въелась намертво в закаленную сталь. Возрождение — говорил лорд Коннор, и Теду хотелось ему верить. Но они оба оказались неправы. Не возрождение. Перерождение. Из тьмы и огня родился тот, кого недоставало земле все эти годы. Кто достоин носить гордое имя Феникса и нести его венец на челе. Его Величество Теодор Саймон Феникс. Лорд Большого Края, плоть и кровь своей земли. Власть и закон. Меч справедливости. Карающая длань правосудия. Феникс Перерожденный.Сердиния. Владения клана Норейн
Ричард
«I've got eyelids heavy enough to break diamonds You pray for sound and I pray for silence Damn right, faithless, I can't deny You'll find me with half a mind to get violent.
Will you halt this eclipse in me?..»
Рич вернулся в дом Марики. Обострившийся нюх должен бы помочь выявить запах агрессора. Но проблема в том, что в доме лекарки, принимающей толпы болеющих, слишком много посторонних запахов. И слишком убрано, чтобы выявить какие-то следы. Чертыхаясь и мрачно прохаживаясь по комнатам, Рич горел болью и яростью. И они выжигали в нем огненную прорву, пожирающую способность ясно мыслить. Но огонь этот не горячий, не пляшущий, не рыжий. Холодный будто. Ледяной. Морозное синее пламя. А свет, отбрасываемый им — отнюдь не яркий и не сияющий. Не заря, не рассвет, не белый день. Ночь. Лунная, тусклая, затянутая тучами, как перед грозой. Или даже… затмением. И затмение это ползло по венам, впрыскивалось в кровь, мраком заражало каждую клетку, как метастазы. Ричу не нравилось это ощущение, но он ничего не мог с ним поделать. Как и настоящее, это затмение не спрашивало — оно неотвратимо наступало, и проблески небесного светила вынуждены были покорно отступать, чтобы переждать неминучий мрак, засевающий тело холодом. Рич сопротивлялся, но тщетно. И не знал, выдержит ли он это затмение. И выдержат ли его окружающие. Он хотел потрахаться и отогреться. Хотел тепла, участия и ласки. Но вместо этого обзавелся кровоточащей раной в районе сердца, истекающей тьмой, полыхнул и сгорел от ледяного жара совсем не страсти. Ненависти ко всему живому. И одному конкретному ублюдку, способному бить женщин. И не просто женщин. Его женщину. Плевать Рич хотел на браваду Рики по поводу разницы в перепихонах и чем-то большем. Он чуял всем собой, всем нутром: она — его. Или должна ею стать. Для Рича это больше чем секс, больше чем приятное времяпровождение. Гораздо, гораздо больше. Он не готов утверждать, что любит ее. В нем бурлили иные чувства. Но, возможно, они и были чем-то большим. Он любил прежде Селесту. Но то, что в нем вызывает Марика, совсем иного порядка. Сильнее. Глубже. Ярче. И даже затмение не способно это перекрыть. С Селестой Рич хотел жить, быть и строить семью когда-то. Показать ей мир. Ее он любил… спокойно. Тепло, равномерно. С Марикой же… Он будто привязан к ней незримыми тросами. Ему физически плохо без нее. И дело не только в том, что в постели с ней настолько неповторимо, что умереть после оргазма не жалко — ничего лучше все равно больше не случится в этой жизни. Дело в том, что с ней рядом… Как ни с кем и никогда. Просто рядом, без подтекста. Рич не мог себе объяснить это чувство. Не мог назвать его любовью. И слепой похотью назвать тоже не мог. Никак не мог идентифицировать то, что испытывал — особенно сейчас, когда все то притуплялось, то усугублялось паразитической отравой в теле и затмением. Но такое отчетливое, осязаемое желание убивать за кого-то он испытывал точно впервые. И оно точно принадлежало ему. Знать бы только, кого. Выйдя наружу, Рич прикрыл веки и выдохнул сквозь сцепленные зубы. Прислонился спиной к торцу дома и принялся думать, с кого начать: хранитель, казначей, глава торговли, какой-то смотритель порта, возможно… Или даже сам лорд. Все они одинаково гнусные, одинаково влиятельные и одинаково считающие себя выше простых людей. Лорд, разве что, больше прочих. Но с трудом верилось, что ему по нраву избивать на досуге лекарок — для этих целей у него целый замок прислуги. То Тед только отличается благородством и человечностью — далеко не всем влиятельным людям присущи подобные качества. И местный лорд вполне может ими не обладать. А насчет чиновников… Эти гниды зачастую жадные и зазнавшиеся невзирая на своих лордов. Размышляя и выравнивая дыхание, Рич заслышал шаги и притаился: кто-то весьма целенаправленно шел к нему. Вернее, к дому Марики. Некто приблизился к дверям и по-хозяйски их отворил. Рич взвелся весь, как пружина, и скользнул следом, разглядывая во мраке фигуру новоприбывшего, мрак же собою источая. Высокий, плечистый. Долговязый, скорее. Патлы длинные, плащ дорогой. Чистенький и отутюженный. Но только снаружи. Чего не сказать про его нутро. Неужто нужная рыба сама приплыла в руки? — Ну и где эта сука? Велел же ждать меня, — прошипел пришелец, оглядывая помещение. — Мало ее трахать, ее еще и пороть нужно за неподчинение. Раскаленными розгами. Пусть только объявится… Рич остолбенел и забыл, как дышать. Сознание заработало на немыслимой скорости, сопоставляя услышанное сейчас с увиденным часом ранее. Синяки на обоих предплечьях. От того, что держали и не давали вывернуться. Следы от пальцев на горле. От того, что душили. Разбитая губа, скула, синяк под глазом. Не просто побои — подчинение и усмирение сопротивления. Укусы на груди… Кровь сперва отхлынула от лица, а затем мощным потоком вдарила в голову, и затмение вступило в новую фазу. Этот подонок не просто избил Рику. Он ее изнасиловал. Сперва задрожали пальцы. Мелко, точечно. Потом дрожь перекинулась на кисти, по предплечьям к шее, оттуда — в позвоночник, и сковало тремором каждую мышцу в теле. Веко задергалось. Воздух рваными толчками вылетал из спазмированных легких. Заалело все, обращаясь рябью, и Рич выдохнул с шумом остатки покоя. Пришелец обернулся, выходя из дома. Заметил Рича и скривился с отвращением. — Пошел прочь, челядь, — фыркнул он. — Шлюха сегодня не на месте, как видишь. А как объявится, первый на очереди я. Так что проваливай, — махнул он рукой, и Рич взбеленился окончательно, отдавшись мраку. Убить. Убить. Убить. Разорвать, растерзать, уничтожить. И плевать, кто перед ним по рангу. Рич схватил пришельца за барки и впечатал в стену — тот застонал от боли и начал сползать на землю. — Ты что себе позволяешь, мразь?! — заорал он, но Рич не отреагировал. Врезал в челюсть так, что голова дернулась и впечаталась в бурую жижу из снега и грязи. — Да ты хоть знаешь, кто я такой, идиот?! — снова подал голос пришелец и заскулил, когда кулак Рича врезался в его нос. — Мне насрать, — прорычал Рич, склонившись к самому лицу обмякшего, заюшеного подонка. — Ты обидел ее. И ты умрешь, — бросил он и вдарил теперь под ребра. Пришелец согнулся пополам и закашлялся, силясь хватануть воздуха. — О ком ты говоришь?.. — прохрипел он. — Перестань, давай обсудим! — попытался отползти, но Рич не позволил: навалился сверху и принялся лупить, как заведенный. Куда попало — висок, щека, глаз, нос, рот. — Если я обесчестил твою жену, я заплачу, сколько скажешь!.. — взвизгнул пришелец, и Рич заполыхал синим пламенем еще ярче, еще сильнее. Как просто. Обесчестил — заплачу. Будто все в этом мире решают деньги. И явно ведь не одна Марика пострадала от его лап, с такой-то постановкой вопроса. Заревев, Рич схватил мразь за горло и, стиснув пальцы, вмазал его затылком о брусчатку. Снова. И снова. И снова. Пока не чавкнуло, пока не заалел снег под ним, пока ублюдские глаза не закатились. Рич харкнул в харю этой гниды и продолжил бить, теряя ориентацию в пространстве, ощущение собственного тела и ошметки связных мыслей. Осталось только одно: желание уничтожить. И щекочущий ноздри запах крови его лишь раззадоривал. Все шло рябью, троилось, качалось. Дымкой бралось, мутной и непроглядной. Багровые кляксы разбрызгивались по земле и фундаменту. В ушах гудело. В голове звенело. В груди болело. В мышцах тяжелело. Горела каждая связка, каждая кость. Конечности становились тяжелыми, ватными. Дыхание срывалось то на хрип, то на рык, и пересохшая гортань саднила от напряжения. Очередной удар — и липкая влага забрызгала лицо. Язык сам непроизвольно слизал с губы щекотную каплю, и тело окаменело, замерло с недонесенным до точки назначения кулаком. Солоновато-приторный запах заиграл новыми нотами, стал интенсивнее. Расцвел на слизистой рта манящим, зовущим вкусом. Зрение сузилось до красного и податливого, и Рич против воли склонился ниже, принюхиваясь. К самому лицу, располосованному треснувшей кожей, сочащейся алым. К вывернутым краям ран, кровоточащим и притягательным. К проглядывающей сквозь липкую массу белесой поверхности кости. Повело с новой силой. Голова закружилась, заплясали перед глазами бурые круги и яркие вспышки. И желание уничтожить обрело иной вес. Иную глубину. Иной окрас. Его приправил голод. Пришло осознание, как именно нужно уничтожить. И чем можно голод, — непрекращающийся, постоянный, тошнотворный, — наконец, утолить. Глаза зажглись лихорадочным блеском, и Рич облизнулся, сглатывая обильно выделяющуюся слюну. Сожрать. Сожрать. Сожрать. Вдохнув полной грудью, Рич провел языком по рассеченной скуле пришельца, и удовлетворенное мычание прорезалось тихим урчанием, льющимся откуда-то из глубин нутра. Вкусно. Вкусно. Вкусно. Еще. Вгрызться. Оторвать шмат. Проглотить, не жуя. Наесться. Наконец, наесться. Утолить голод, не мучиться им больше!.. Вонзив зубы в горячую плоть, Рич прикрыл веки от удовольствия. Замер на миг, смакуя ощущение, и вгрызся резче, сильнее. И только тогда мрак схлынул, а осознание происходящего вдарило по темени, как молот по наковальне. Рич ринулся в сторону и сплюнул на землю, мелко дрожа от голода и страха. Хватанул пересыщенного запахом добычи воздуха и попятился, судорожно отползая назад. Он вгрызался в человека. Он хотел смаковать человека. Он чуть не сожрал человека. Всхлипнув от ужаса, завладевшего заледеневшим телом, Рич колотился каждой связкой, не в силах в полной мере осмыслить этот порыв. Порыв утолить голод человечиной. Затмение отступило, обнажив кости, как зубы — с них скрапывала сладкая кровь. Зубы зверя, кости зверя, нутро зверя, голодного и рожденного из мрака, из яда, из пореза на ладони. Или… Перерожденного. Из синего пламени, затмения и всего, чем Ричард был. А чем теперь стал — не знал совсем. Ничего не знал, кроме холода тела, голода нутра и отчаяния сознания. Перерождение всегда болезненное, но это… не боль. Это — животный ужас человека, запертого в клетку животных же инстинктов. Это не должно было рождаться. Это не должно существовать в природе. И это — то, во что Рич обратился. И чем остервенело не хотел быть. Пошатываясь, он встал на четвереньки и с опаской приложил два пальца к сонной артерии пришельца. Живой. С трудом поднявшись на нетвердые ноги, которые давно пора уносить, Рич зажал рот ладонью, задыхаясь от непонимания, паники и шока. Зашелся спазмом, когда бросил взгляд на распростертого по земле пришельца, ведь голод никуда не ушел. Просто раньше Рич не понимал, что именно хотел съесть. Теперь понял слишком отчетливо. И текущие сквозь пальцы слюнки от вида крови, как и сжимающийся требовательно желудок, заставляли колотиться лишь сильнее. И лить безмолвные слезы отчаяния, страха и боли, выворачивающих ребра. Бежать. Уйти отсюда, немедленно. Куда подальше. Скорее!.. В слепой, бессмысленной надежде, что чернота ночи или безвозвратно поглотит его… Или позволит переродиться обратно в человека.
