Хлорка

—Бэррон, успокойся… На пол летит очередная коробка с красками, баночки от которых рассыпаются, открываются и оставляют яркие пятна на полу, стенах и даже потолке. Мелания стоит неподалеку, она даже не может подойти к сыну. Тот как сам не свой: разъярённый, взъерошенный, с красным лицом и блестящими, полными обиды и словами «предатели!» глазами, цвета синевы. Первая леди делает шаг, когда в нее летит, пролетая и не задевая, какая-то кисточка, а сын, обессилив, во всей этой вакханалии, падает на колени и воет, закрывая лицо руками. —Солнышко… —Я не хочу! —орет Бэррон, хватаясь за мамину руку, как только она подходит достаточно близко и касается его плеча, —почему я не могу остаться, мам, что я сделал не так? —Мелания молчит, потому что не знает, что ответить. Она видит всю ту боль в глазах и знает, Бэррон видит точно столько же боли в глазах напротив. Как бы Мелания не старалась, не пыталась и даже не скандалила, Дональд остался непреклонным. «Отправим его в Пенсильванский, пусть там сидит» —с безразличием произносит он жестокую фразу. Именно «сидит», не «учится», потому что отец уверен, что такой идиот, как Бэррон способен лишь «сидеть» в одном из лучших университетов страны. Трамп младший сам услышал об этой новости буквально пару часов назад, когда сидел на своем третьем этаже и пытался, спустя долгое время избегания, изобразить что-то похожее на произведение искусства. Так мама и застала его: в красках с ног до головы, с кисточкой, с которой капает зеленая краска, в руках. Так мама и огорошила его. «Вылет через пару часов» —произносит она, видя, как на лице сына ужас сменяется подступающей истерикой. Она сама еле держится. Она не знает, что должна сказать, чтобы успокоить его. Она сама в тупике. Бэррон все понимал. Конечно, господи боже, он понимал, что от него однажды попробуют избавиться, это было ясно как день, отец ведь просто чуть ли не в ярость впадал, стоило им с Бэрроном столкнуться в коридоре или на общей кухне. Бэррон знал, но не думал, что его просто сбагрят в какой-то там университет. Ну и что, что он один из лучших в мире, это не имеет значения. Раздражения добавляет и тот факт, что Дональд закончил именно это заведение. Это значит, что, как бы отец не пытался казаться безразличным, он все равно где-то глубоко у себя в прогнившей насквозь душе надеется, что однажды Бэррон проснется и поймет, что бизнес и политика—это его, что он опомнится и пойдет по стопам президента, сам или с чьей-то помощью. А пока Бэррон держится дрожащими руками за маму и не понимает почему все это происходит, пока вокруг творится полный беспорядок и хаос. У Бэррона не было мольберта, потому что два предыдущих горьких опыта напрочь отбили желания таковой заводить, поэтому он просто предпочел исписывать холст, поставленный возле стены, на какую-нибудь опору. Из-за этого все стены были хаотично исписаны, броские мазки, жирные пятна, плавные линии—комната, да и этаж в целом, был местом постоянного обитания Бэррона, несмотря на то, что тут его ни раз ломали как личность и продолжают это делать и по сей день. —Мам, почему? Тихий, до дрожи слезливым тоном заданный вопрос выбивает землю из-под ног у первой леди. Она проводит дрожащей рукой по измазанной в краске щеке сына и шепчет: «прости меня». Бэррон не выдерживает, злость буквально вырывается из груди, но вместо грубых слов он начинает рыдать. Обнимая маму, держась за нее так, словно они видятся в последний раз, чувствуя, как рвано приподнимаются ее плечи и знать, что это решение было принято за них обоих. —Я ничего не могла сделать, прости меня…—каждое слово, произнесенное на ухо, режет, давит, выбивает остатки терпения. —Мам… Бэррон зовет ее, но не знает для чего. Ему больно, так больно от ядовитого предательства со стороны отца, оно прожигает насквозь, кажется, в Бэрроне вот-вот откроется дыра в том месте, где должно быть сердце, словно подбитая маленькая птичка, что практически бездыханно валится на землю, но все еще продолжает дергаться и надеяться, что мимо пройдет какой-нибудь мальчишка, заберет ее домой и выходит, вылечит. Всю эту сцену прерывает тяжелый звук шагов, а после отстраненное «вы чем тут занимаетесь?». Мелания, прижав сына к себе, утирает мокрые дорожки и убирает пряди волос назад для того, чтобы зыркнуть на мужа, который обещал ей никогда не заходить на территорию Бэррона, ведь это было частью их договора. —Уильям, прекрати рыдать, —Бэррон, несмотря на то, что его злит и бесит это имя, сопротивляется и лишь крепче сжимает пальцы на маминой кофте. —Уйди, Дональд, —резко и холодно произносит Мелания, поглаживая сына по голове, —это нормально, расстраиваться, когда не ждал таких новостей, —президент на ее слова лишь усмехается. —Дайте знать, как закончите разводить сырость, я прикажу, чтобы ему собрали сумку, —и уже вот-вот начинает спускаться вниз, как Бэррон внезапно рычит ему в спину. —Я сам все соберу, —мама в шоке оборачивается на красного от злости сына, а отец лишь безразлично хлопает глазам. —Как скажешь, —вздох, —у тебя есть два часа. Как только шаги рассыпались в воздухе, Мелания, отпрянув от Бэррона, спрашивает все ли в порядке, но то, что она видит, не на шутку пугает ее. Бэррон не смотрит ей в глаза, но по ним итак видно о чем парень думает. Вся небесная ясность сошла на нет, Бэррон тяжело и долго сглатывает, будто бы набрал в рот воды и все никак не может проглотить, смахивает опадающую челку с глаз и встает с места, рывком оказываясь возле перилл. Младший Трамп с грохотом спускается вниз, топает по коридору и с силой присобачивает дверь собственной комнаты об стену. Мелания, сидевшая на месте и не двинувшаяся от ужаса, что сковал все тело, подрывается с места, но не решается пойти за сыном. Возможно это будет стоить ей нервных клеток и мокрых глаз собственного ребенка, но она начинает смиряться со сложившейся ситуацией. Все, что она может, не давать Бэррону лишних поводов для истерик. В стену летит дорогущий набор из карандашей за несколько тысяч долларов, грифеля ломаются, а сами карандаши закатываются под кровать, под стол и еще куда-то, но Бэррону все равно. Коробка от них—железная, издающая противный резкий звук—с грохотом падает где-то в углу, кровать все переколошмачена, одеяло вывернуто из пододеяльника, половина вещей из шкафов перекопана, а в куче этих самых вещей, свернувшись в калачик, всем телом дрожит Бэррон, хлюпая носом и рвано дыша. Воздух постепенно кончается, он начинает задыхаться и как же жаль, что в этот самый момент он успокаивается. Бэррон с силой бьет себя сначала по руке, потом в грудь, шипя от тупой боли, после чего взъерошивает волосы картонного цвета и утыкается носом себе в пододвинутые ноги. Отрицание, гнев, раздражение, жалость к самому себе и, самое главное, страх—все эти чувства, словно яркие мазки, смешиваются, в итоге превращаясь в черное месиво нелицеприятное для вида. Бэррон утирает слезы, делает пару глубоких вдохов. Он все никак не может привыкнуть к тому, что он в своей семье некий чужеродный предмет, который стараются или игнорировать, или, как сейчас, сплавить куда-подальше. Видимо второй вариант уж очень сильно пригляделся вездесущему тирану, раз он даже не рассказал маме о своих планах на их все еще общего сына—к огромному сожалению Дональда, никак иначе. Бэррон не знает, что ему делать, он понимает, что его слово против уже ничего не решит, ведь уже все сделано, хочет Бэррон этого или нет, он в итоге отправится в этот гребаный университет и, даже если и будет плохо учиться, его скорее на кол посадят, чем выпрут оттуда и увезут обратно домой. Тут Бэррон никому, кроме мамы, не нужен, он лишь мешается под ногами и целыми днями занимается бесполезным, по словам отца, делом. А ведь до этого Бэррон вообще не рисовал, ему дарили много всякой художественной атрибутики, но он не пользовался ею, потому что знал, в любой момент в комнату может войти отец и если он увидит, чем занимается Бэррон, то впадет в неконтролируемую ярость. Поэтому проще было молчать, опустив глаза в пол. Сегодня с утра у Бэррона было хорошее настроение, к тому же ему недавно выделили целый этаж для досуга. Трамп младший тогда несказанно обрадовался, но честно, лучше бы он и дальше продолжал вариться в этом котле из ада, тогда было бы не так обидно осознавать, что он, глупый мышонок, попался на уловку старого, хитрого кота. Дональд явно хотел показать на материальном примере то, что он может как все дать ему, так и забрать по одному щелчку пальцев. Жизнь Бэррона буквально в его руках, и он может распоряжаться ею так, как он сам этого захочет, не спрашивая ничьего мнения. Можно было бы взбунтоваться. Разораться, вылететь на улицу и показать всем кто такой Бэррон Трамп и что на самом деле скрывают стены этого злосчастного, величественного дома, но. Но вокруг такая охрана, что Бэррон даже подумать не успеет, а его уже заломают и приложат щекой к стене, запрут в комнате и что будет дальше—одному богу известно. Ну или его отцу. Тогда, в его случае, одному дьяволу. В дверь стучат, но Бэррон даже не вздрагивает, потому что слышал этот осторожный быстрый топот. Не получив никакого ответа или мычания на свой стук, тот, повторившись, теперь обрел голосовую оболочку, очень неловкую и смущенную, кстати. «Простите, меня просили передать, чтобы вы поторапливались, личный самолет будет ожидать вас уже через двадцать пять минут» —Бэррон вслушивается в мелодичный тембр, вздыхая тяжело, когда девушка за дверью заканчивает свое послание. Отлично, его папаша мало того, что решил сбагрить его в другой штат—спасибо, что не страну—так еще и первым рейсом нахуй отправит, просто блеск, лучше и не придумаешь. С горем по полам, нехотя, лениво и неуверенно, Бэррон начинает собирать все это время лежащий рядом раскрытый чемодан, довольно крупных объемов. Что именно ему надо брать с собой Бэррон не знал, ведь он не смотрел ни на погоду в штате, ни на ее процент влажности и другие важные мелочи, которые обычно узнаются заранее, вдруг у Бэррона от повышенной влажности начнут виться волосы, приезжать в новый штат с пуделем на голове ему не очень хотелось. В общем, накидал какую-то бессмысленную кучу вещей, плюс взял с собой еще и сумку с обувью, в которую как бы невзначай был закинут альбом—ну а что, всякое в жизни бывает вдруг ему припрет на парах домик с озером начиркать. Также, как и собрал чемодан, по-быстрому Бэррон переодевается и умывает лицо от краски, которая не сошла до конца, но если не всматриваться, то это зеленое, побледневшее пятно довольно-таки трудно углядеть, плюс Бэррон надеется, что-то сойдет в скором времени. Какое-то полосатое поло, черные джинсы, кеды, потрепанные жизнью. Глаза все еще болят от подступающих слез, но Бэррон уверенно держится, ну или по крайней мере пытается убедить себя в этом. Выкатив чемодан, что тут же устремился в руки его личному охраннику—одному из, у Бэррона их пять, если он правильно помнит—Бэррон осматривает этаж, замечая выходящую из своей личной комнаты маму. Она безумно, даже мертвецки бледная, кусает губы и кривит их в полуулыбке, но Бэррон отворачивается, не в силах сейчас быть хоть самую малую каплю позитивным или отстраненным. Ему больно. В холле отец впервые кладет ему на плечо свою огромную руку, вещая что-то о том, что Бэррон приедет за несколько дней до начала занятий. Им еще нужно будет переписать кое-какие документы. «Подписать?» —зачем-то сухо исправляет его Трамп, не ожидая, что ему нормально ответят, а не рявкнут, чтобы он заткнулся. «Нет, переписать» —и Бэррону в руки суют его новый, недавно сделанный паспорт. —Бейкер? —Бэррон поднимает глаза на президента. Тот счастливо улыбается, радуясь, что наконец отправит эту поломанную игрушку восвояси, и кивает. —Во избежание ненужных вопросов, учиться там ты будешь под этой фамилией. Ну и уебищная же она, думает про себя Трамп, вслух лишь неопределенно мыча что-то мало похожее на «понятно, спасибо». Мелания, перед тем, как двери откроются, и она не увидит своего сына какое-то время, крепко прижимает мальчика к своей груди, обещая изредка позванивать. У Бэррона гудит в ушах, он испытал столько эмоций, что в ответ лишь угукает устало, а лицо, до этого выражающее миллиард сменяющихся каждую секунду эмоций, не выражает ничего, лишь так нужную сейчас отцу покорность и смирение. Мелания вздыхает, чувствуя, как в сердце колит тот факт, что Бэррону постоянно нужно именно смиряться со своей судьбой. Она машет им на прощание, но Бэррон этого не видит. Глаза застилает белесая дымка, он садится в личный самолет, хлопают двери, на уши надеваются шумоподавляющие наушники, а тело будто подлетает на несколько сантиметров вверх. Где-то на высоте, когда они летели уже минут пятнадцать, Бэррон отпускает спусковой крючок из эмоций, что сдерживал до этого, зная, что если выпустить их раньше, то они просто разобьют его вдребезги прямо перед всем честным народом, и рыдает навзрыд так сильно, пока не отключается. Солнце, провожающее его, сменяется дождевой стеной, но у Бэррона так сильно опухли глаза, что он не видит этого, лишь капли, изредка попадающие по стеклу, напоминают о погоде за бортом. Когда до конца полета оставалось пару часов единственной мыслью Бэррона была автокатастрофа, в которую он не прочь был бы попасть и избавиться от всех страданий. Но этого, увы и ах, не произошло, и они приземлились в Филадельфии под вечер, а встретило их кроваво-красное небо с густыми облаками и прохладным ветром. Бэррон шмыгает носом, понимая, что у него зашелушилась кожа под глазами от того, что он слишком часто их утирал. С Трампом не церемонятся. Подгоняют машину, закидывают туда вещи. С этого дня Бэррон предоставлен так себе. Или Бэррон только так думал.