Серо-голубой

Дверь сотрясается под гнетом многочисленных ударов кулака, и так даже непонятно, чему быстрее поддадутся петли: гневу пришедшего или физической силе. Тэхен в яростном гневе, и контролировать эмоции он не намерен. Не то, чтобы у него и раньше получалось держать себя в руках, но те моменты хоть как-то удавалось сдерживать простым желанием. Сейчас же все барьеры слетели. Если Чонгук прямо сейчас откроет дверь, то не удивится, если следующим, по чему Тэхен будет бить, станет его лицо. Но Чонгук не открывает. Он знает, кто там: в глазок подсмотрел. Да и без этого сразу понял, по первому грохоту. Некому больше с таким рвением пытаться попасть к нему. Он, конечно, сам виноват. Никто его не просил лезть, по поведению других он должен был дойти самостоятельно, и даже если самые близкие не трогают, то можно сделать вывод, что не просто так. Но ведь он хотел сделать как лучше. А теперь оказывается, что благими намерениями вымощена дорога в ад. Ну и как теперь пытаться для других сделать что-то? Вот и Чонгук не знает, а гром, прошибающий все стены квартиры, нисколько ему не помогает. Остается, видимо, столкнуться с последствиями. Дрожащие руки поворачивают замок в двери и тянут ее на себя, и только благодаря одному богу Чонгук успел увернуться. От кулака, но не от взгляда, с каким пришлось столкнуться. До этого с таким пришлось столкнуться Юнги. И как бы сейчас хотелось его в соседней комнате, чтобы он снова его взял на себя. Ведь он же справился с ним, выдержал, сам умудрился смотреть в ответ. Чонгук ни того, ни другого не сможет. И даже просто стоять рядом невыносимо. — Какого черта ты ко мне заходил? Первое, что замечает Чонгук, это тот самый торт. Но не в руках, а размазанным пятном на футболке. — Какого черта ты вообще следил за мной? Второе, что замечает Чонгук, это мелкие капли крови на воротнике, чуть выше сока клубники. — Какого черта тебе неймется? Третье, что видит Чонгук, это разбитую губу и нос. После этого он решил больше ничего не видеть. — Я просто переживал за тебя. — И? Тебя не учили не лезть, пока не просят? — Я не знал, что ты живешь не один. — У тебя нет языка, чтоб спросить? Или трудности в знании корейского? — Я много чего спросить хотел, и спрашивал, только вот разве получал хоть на один вопрос ответ? – тут уже не выдерживает Чонгук, и голос начинает дрожать сильнее. — А может надо думать хоть немного над тем, что спрашиваешь? Словарный запас иссякает, в отличии от чужого гнева, который словно снежный ком становится все больше и разрушительнее. — Я просто хотел узнать тебя получше. Чонгук сам себя не узнает. Уже верить начинает, что кто-то просто вселился в него и начал говорить от его лица. Свои собственные слова кажутся ему чужими, и так хочется заткнуть свой рот, перестать нести эту чушь, оправдываться, вместо того что бы извиниться. Пытаться вызвать сочувствие, жалость, понимание, а получается только унижаться и копать яму все глубже и глубже. Но, может, в мире, где люди лгут и притворяются, искренность, особенно собственная, ощущаются чем-то чужеродным. — Засунь свое желание куда-нибудь поглубже и не смей удовлетворять его за мой счет. Тэхен оборотов не сбавляет, будь его воля, а точнее отсутствие закона, которое несет за собой наказание, он бы, наверное, для пущей убедительности разбил ему чересчур любопытный и длинный нос также, как разбили его. Ни в чем невиновного, но понесшего наказание за весь мир. — Я всего лишь хотел узнать, как ты себя чувствуешь. Я не знал, что просто проведать друга такое преступление. — Ну как, проведал? Убедился, в каком я состоянии? Да, убедился. В ненормальном состоянии. Разбитый нос, из которого, не останавливаясь, течет кровь, готовая вот-вот заляпать коврик под ногами. Губа, которую, несмотря на сильную боль, Тэхен продолжает кусать. Футболка, от чистоты и свежести которой остался лишь сладкий запах и липкость. — Мне очень жаль. — Свою жалость знаешь куда себе засунь? Да поглубже, чтоб не дай бог еще раз не приспичило ею воспользоваться. Чонгук шумно сглатывает и опускает глаза. Смотрит на свои дрожащие пальцы, на поджатые колени. Чувствует, как от самых кончиков пальцев до самой макушки покрывается мурашками, и как хорошо, что мама закинула ему в сумку эту пижаму, когда помогала со сборами. Он скучает по ней, и отдал бы все, лишь бы сейчас оказать в поле ее личного пространства. Где всегда безопасно и тепло, где крепкие объятия и нежные сердцу слова. Ему нравится рядом с ней, он любит ее личное пространство. Тэхена же он боится. И дай ему только возможность сбежать далеко, где его никогда больше не настигнет ни он, ни его эмоциональность. И злость его тоже никогда не сможет найти Чонгука. Как там его мама учила? Брать ответственность за себя и свои поступки? Чонгуку кажется, что если он сейчас скажет хоть еще одно слово, и на месте, где он сейчас стоит останется пепел и жгучий запах жженой плоти. — Не стой за порогом, проходи, – Чонгук отходит на несколько шагов назад и шире открывает двери, продолжая смотреть себе под ноги. Со стороны нет никаких движений и звуков, и ощущение такое, будто Тэхен даже не дышит, не моргает и не существует. Чонгук быстрым шагом уходит в соседнюю комнату, проверяя сначала один, потом второй, потом третий шкафчик. Не найдя там аптечки, он лезет в сумку, Потом в лежащий рядом чемодан, и спустя минуту поисков, которая для него длилась целым днем, замечает краем глаза хлоргексидин на раковине в ванной комнате. Осталось там, конечно, пару капель, но когда это единственное, что ты можешь предложить в обмен на побитую физиономию, даже они кажутся спасением. Говорила ведь мама, первым делом купить лекарства, а потом уже все остальное. Интересно, сколько еще ошибок он должен совершить, чтобы наконец-то начать прислушиваться к ней? — Здесь немного, но я помогу тебе обработать раны. Чонгук все еще дрожит, и жаль, что пижама не в состоянии закрыть еще и руки, которые вот-вот перестанут функционировать и уронят единственное утешение и спасение. Тэхен смотрит долго, то ли обдумывая все вокруг, то ли пытаясь хоть одну мысль придумать. Чонгук не знает. Или не хочет знать. — Себе оставь. Последнее, что Чонгук слышит. Потом до него доносится только эхо чужих шагов, грохот лифта и холодный, морозящий кости ветер. Интересно, откуда ему взяться внутри дома?

***

— Ты долго от меня бегать будешь? Чимин не отвечает. Стоит, с умным видом уставившись в стену, на висящее на ней расписание пар групп даже не его курса. Изучает внимательно, еле-еле дышит, лишь бы не спугнуть так аккуратно выложенные в слова буквы. Намджуна он старается не замечать. Но, к сожалению, тело его думает иначе. Тело его прошибает током, дрожью в пальцах, путаницей мыслей, и именно поэтому так важно сейчас смотреть на эти листы бумаги, чтобы хоть какая-то ясность сохранилась. — Чимин. — Да? — Ответь мне. — Что ты хочешь услышать? — Ответ на свой вопрос. — Ты хочешь услышать мою версию или ту, которая тебя устроит? Вот что я имел в виду. Намджун чешет затылок, свободной рукой лезет в карманы штанов. Теперь его очередь искать хоть что-то, за что получится зацепиться вниманием, лишь бы не прозябнуть в помутнении. Действительно, чего он больше хочет услышать? Что ему важнее: свои чувства успокоить и вину с плеч сбросить, или выслушать Чимина и взять его груз? Вроде как второе, иначе он бы так не беспокоился и не бегал за ним по всему кампусу, не заглядывал бы во все кабинеты, не пробегал по всем лестничным площадкам, не изучил бы каждую кабинку туалета и не прошелся взглядом по всем столам в столовке. Он искал Чимина, чтобы поговорить с ним, узнать, что случилось, почему он не отвечает на звонки и как назло уходит оттуда, куда Намджун вот-вот собирался прийти, будто бы чувствуя его приближение. Только вот правда ли то, что он действительно хотел дать ему высказаться. Не за прощением ли он бежал, не за утешением и не за пониманием? Ведь как это так, Намджун всегда так себя вел, всегда за ним бегали, всегда ему названивали, а тут вышло так, что этим всем приходится заниматься ему. Не порядок. Намджун хочет знать, что случилось, но не у Чимина, а у себя. — Начни по порядку. Только не здесь. — А где? Намджун спрятал уже обе руки. Опустил голову, закусил губу. — Тут неподалеку есть кафешка. Можем кофе попить или типа того, еще там вкусные булочки пекут, всегда свежие. — Звучит заманчиво. Идут они молча, один смотрит под ноги, боясь упасть или споткнуться, второй смотрит по сторонам, взглядом пробегая по мимо проходящим людям, проезжающим машинам, пролетающим птицам. Смотрит на отдаляющееся здание университета, который после очередного поворота сменяется зданиями то домов, то общежитий, то каких-то офисов вперемешку с магазинами. Дорога дает время подумать в тишине. Но о чем думать, оба не понимают. И если там, напротив расписания, в окружении знакомых и не знакомых каждый мог хоть тысячу слов в секунду сказать, так и не добравшись до сути мысли, то сейчас, наоборот, даже самому себе не получается объяснить, что именно он чувствует и что должен чувствовать прямо сейчас. — Мы пришли. Намджун открывает двери перед Чимином и пропускает вперед. Чимин занимает место около окна, пока Намджун делает заказ. Себе и ему он берет большой капучино, и, когда заказ готов, берет обе чашки и садится напротив, так и не поднимая взгляда. — Вкусный кофе. — Я не знал, что ты хочешь из еды, но на витрине большой выбор, можешь брать, что понравится, – я угощаю. — Позже. Больше они ничего не говорят, каждый пьет свой кофе, смотря куда угодно, лишь бы не на собеседника. Чимин обдумывает, что он хочет сказать, Намджун – что он хочет услышать. Но преследует навязчивое чувство, что уйдут они отсюда, не получив желаемого. — Намджун? — Да. — Ты веришь в связь соулмейтов? — Нет. — Почему? — Она обязывает быть с тем, с кем ты не хочешь быть. — А ты встречался со своим соулмейтом? — Не знаю, не уверен. А к чему ты спрашиваешь? — А как ты думаешь, что ты почувствуешь, когда наконец-то с ним встретишься? — Я бы предпочел не знать, что я тогда почувствую. — Но ведь ты это не проконтролируешь. Вдруг он прямо сейчас сидит тут? — Ну, даже если это так, я ничего не ощущаю по этому поводу. И за всю жизнь ничего такого не испытывал. Предпочитаю думать, что он или где-то очень далеко, или умер. — А если вдруг твой соулмейт знает, что вы связаны, но не знает, как тебе сказать? — Если даже когда-то осмелится, вряд ли от меня дождется взаимности. — А если вдруг ты испытываешь к нему что-то? Будешь бегать от него, потому что мировоззрение не позволит принять его? Намджун не отвечает. Не знает, что именно должен ответить. В голове роется миллион мыслей и их не получается ни связать воедино, ни ухватиться хоть за одну из них. Чимин загнал в тупик, и Намджун как маленький зверек сжался, пытаясь спрятаться от накативших чувств. — Я не знаю, Чимин. К чему ты задаешь эти вопросы? — Я думаю, что мы соулмейты. Намджун аж кофе поперхнулся. — И как ты это понял? – Намджун принял протянутую ему салфетку, вытирая подбородок и размазывая капли кофе на футболке. — Такое только почувствовать можно, наверное. Как будто током прошибает, как будто кости ломает, мышцы рвет и мысли назло путает, дышать не дает, и сердце при этом очень сильно бьется и ты не в состоянии это успокоить. А в голове при этом только одно лицо, и слышишь только чужое имя. Как то так, наверное, но могу ошибаться. — Ты мне так сейчас в любви пытаешься признаться? — Ты что-то подобное ощущаешь? — Вообще или по отношению к тебе? И этим все сказано. У Чимина в глазах начинают копиться слезы, и он отпивает еще кофе, большими глотками, осушая кружку прежде чем слезы начнут течь по щекам. На что он вообще рассчитывал? Что Намджун, кровать которого знакома чуть ли не всем в университете, вдруг станет относиться к Чимину иначе, просто потому что переспал с ним три раза? Или что, рассказав ему про свои чувства, он сможет пробудить в нем то же самое? Чимин совершенно его не знает. И что он думает тоже, и что чувствует. Чимин не знает, откуда вся эта боль идет, не знает, почему ее источником стал Намджун, который уделил ему однажды одну ночь и больше рядом с ним не появлялся. А Чимин рядом был всегда, посматривая на него мимолетно, но мыслями из раза в раз оказываясь рядом, не отпуская и не подпуская других. Чимин растил эту боль в себе, поливал слезами и вырывал сорняки рассудка и здравого смысла, думая, что полегчает. Но легче не стало и сейчас, когда Намджун сидит на расстоянии вытянутой руки, смотря только на него и в молчании ожидая, что же дальше будет. — Я не это имел в виду. — Этого достаточно. Прости, что отнял твое время. И спасибо, что выслушал меня. — Чимин. — Да. — Мы еще увидимся? Чимин смотрит на него долго, изучая лицо так, будто никогда до этого не видел. А потом закидывает на плечо сумку и придвигает ближе к столу стул, мягкая обивка которого больно колет кончики пальцев. — Если честно, мне бы не хотелось. Намджун ничего не отвечает. Провожает только Чимина взглядом сначала в проеме двери, потом в окно. Кофе он так и не допил. Слишком уж сильно душит ком в горле.