Серо-голубой

На часах половина двенадцатого. Тэхен еле разлепляет будто клеем смазанные глаза, осматривается по сторонам, слегка прищуриваясь от бьющих прямо в лицо лучей солнца и пытается нащупать на полу, ослепленный, телефон, но в тщетных попытках сбивает пустые пластиковые бутылки, пока не натыкается на половину пустую. Горло тут же стягивает, ощущение, будто во рту у него песка больше, чем в пустыне. Выпрямившись, Тэхен откручивает крышку и в несколько очень больших глотков допивает пиво, откашливаясь и с облегчением вдыхая густой для тяжелой головы воздух. Он пытается прислушаться к звукам в квартире, но все вокруг молчит в поддержку его похмелья, и Тэхен не знает, радоваться ли ему тишине или сильнее прежнего напрячься, боясь таким уязвленным остаться одному. — О, а я уже хотел идти будить тебя. В дверном проеме появляется Сокджин, вытирающий руки о висячее полотенце на плече, и с его появлением в комнате появляется запах еды, который пробирает до самого дна пустого, стянутого желудка. Тэхен даже вспомнить не может, когда последний раз ел что-то помимо чипсов да сухариков. — А где Намджун? — Ушел сразу, как ты уснул. — Странно, обычно он до талого сидит. — Может, резко передумал прогуливать пары? Хотелось бы верить, да верится с трудом. Тэхен кряхтя как старый дед поднимается с кровати, подбирая пустые бутылки, и идет следом за Сокджином на кухню, где уже на столе его ждут чашка горячего кофе и омлет. Но глазами он все же пытается найти спасительный стакан воды. — Приятного аппетита. Сокджин усаживается у окна, без стеснения и смущения принимаясь за еду, в то время как Тэхен, которого уже потихоньку начинает поедать его собственный желудок, все равно не решается сесть и поесть. То открыл несколько нижних шкафов подряд, ища мусорку, хотя прекрасно знает, где именно она находится; потом в туалет отошел, вернулся, а потом снова ушел, чтобы лицо умыть; потом открыл окна в спальне, в гостиной, на кухне, потому что душно очень, и даже минусовая погода на улице не останавливает; потом пошел искать телефон, и когда нашел его под подушкой понял, что способов убежать больше не осталось. Тэхен садится напротив Сокджина, пододвигая ближе тарелку, потом снова отодвигает ее и решает выпить сначала уже остывший и едва теплый кофе. Руки слегка подрагивают, и слава богу списать эту нервозность и неуют можно на недостаток сна, питания, больную голову, холод, усталость и ноющие мышцы. Сокджин же и слова обронить не пытается, доедая свою порцию и лишь изредка поглядывая на Тэхена, ожидая, когда же его наконец-то одолеет чувство голода настолько, что он поест. — Очень вкусно получилось. Обожаю этот рецепт. Уже полгода себе только такой завтрак готовлю и еще ни разу не надоел. Если хочешь, могу раскрыть свои секреты кулинарного мастерства. — Не нужно, я не готовлю дома. — Тогда заглядывай на выходных, мне все равно дома одному скучно. Тэхен кивает, но оба они понимают, что не пойдет Тэхен ни в какой свой выходной ни к кому в гости. Терпеть уже не остается никаких сил, и задержав в легких кислород, пробует одну ложку, прожевывая слишком тщательно для простого омлета. Но стоило съесть одну ложку, как тормоза срывает, и вот меньше чем за минуту во рту оказывается весь омлет, который глотается, не прожевываясь. — У меня есть добавка. Я спецом побольше приготовил. Будешь? Тэхен успевает только кивнуть, пытаясь запить все, с таким рвением съеденное, кофе, и когда его кружка опустела, тарелка снова стала полной. И снова, не прошло и пяти минут, как она опять пустовала. Сокджин может только довольно улыбнуться и налить себе и Тэхену еще кофе, убирая посуду в раковину. Думает Тэхен, что это уже какая-то проф деформация у Сокджина пошла, ведь сейчас, сидя у него дома, нет никакой разницы с тем, чтобы сидеть у него в баре. И там и там он умудряется углядеть за каждым гостем, не допуская за их столами пустой посуды, но и при этом не допуская, чтобы кто-то пересек финишную прямую. Такой наблюдательности получается лишь молча позавидовать, пытаясь для себя решить, как самому до этого дойти. Но, думает Тэхен, ему с его внезапным порывом в рандомный вторник перестать со всеми общаться, кажется, что единственный, за кем ему нужно с таким же профессионализмом следить – это он сам. Только вот это и кажется ему самым тяжелым. Всегда проще влезть в чужое, чем попытаться раскопать что-то в себе. — Спасибо. — Ты в универ не пойдешь? — Сегодня нет. — И чем планируешь заняться? — Не придумал. Наверное, к сессии готовиться начну. — А что собираешься с Юнги делать? Продолжишь дуться на него, как ребенок? Слова бьют под ребра, кромсая их на осколки. Тэхен уже успел забыть. Забыть, как так вышло, что он вообще проснулся у Сокджина. Забыл, что перед этим они сидели у него в баре. Забыл, что в бар они пошли, потому что Юнги опять черту перешел и посчитал своим долгом напомнить Тэхену, что у него своего ничего нет, и довольствоваться он может только подачками со стороны других. Забыл, как ярость закипала с каждым упоминанием его имени, как желание разорвать и его, и себя, заставляло со всей силы сжимать кулаки и только надеяться, что тонкая кожа не порвется. Забыл, как это больно, когда человек, к которому с таким трудом удалось выстроить какое-то подобие доверия, без труда удалось это доверие сбить на машине. Не забывал только Тэхен это все. А просто думать не хотел. И не подумал, что пока не хочет он, другие только это и делают. — А что ты мне предлагаешь делать? Подойти и просить прощения за то, что он сам сделал? — Нет, но узнать, зачем он это сделал, тебе надо. — Для чего? — Для собственного спокойствия, Тэхен. Вот опять. Приходится руки спрятать под стол, а глаза опустить, чтобы Сокджин не заметил сжатых до побеления костяшек кулаки и блестящую в глазах злость и отчаяние. — Он пошлет меня, как только увидит. Даже подойти к себе не даст. — Откуда такая уверенность? — Я знаю это. — Ты пробовал? Молчание. Сказать потому что нечего. Понимает он, как глупо звучит утверждение в собственной правоте, не подкрепленное никакими весомыми доказательствами. — Так и знал. И в этом твоя проблема. Решаешь за других их действия. — То, что я никогда с ним не обсуждал это не значит, что мои знания о нем меня обманывают. Ты же не пойдешь прыгать в вулкан, не зная на собственной шкуре, что это опасно. — Но человек то не лава. Лаву ты боишься, потому что она очевидна и причинит тебе боль. — Поверь мне, Юнги тоже очевиден. — Раз так, почему ты тогда злишься на его поступок? Снова молчание. Тэхен смотрит на уже разжатые кулаки, не решаясь отвести взгляд и посмотреть на Сокджина. От злости осталась только смертельная усталость. И она становится еще более невыносимой, когда понимаешь, что мир вокруг не даст тебе возможности отдохнуть. Будет пинать, толкать, обгонять, тащить, но ни в коем случае не отстанет. — Потому что я думал, что сижу в вулкане, который спит. Я знал, что он проснется, но не думал, что так скоро. Сокджин никогда не общался с Юнги лично. Он знаком со всеми ними, с Тэхеном меньше всех. Он знает, что Юнги частенько пытались затащить к нему в бар, но он всегда категорически отказывался, ссылаясь на то, что ненавидит подобные заведения, где из каждой щели несет перегаром, а люди вокруг вечно лезут к тебе. Так что про него он может знать только из общих рассказов. В некоторых из них Юнги выставляют героем, в некоторых – смешным типом. В каких-то он до ужаса заносчив, в каких-то мудак, каких только стоит поискать. Сокджину тяжело судить о том, кому он ни разу привет вслух не говорил, кому он ни разу пиво не подливал. Тяжело судить, не зная, что он любит больше - жареный арахис, чесночные гренки или чипсы с солью; не зная, какое пиво он любит пить - темное, светлое или пшеничное. А потому ему тяжело давать адекватную оценку. Может, Тэхен хочет сейчас, чтобы он Юнги все кости перемыл, а может, лучше всего встать на его сторону. Но незнание об одном не отнимает знание о втором, который сидит сейчас у него на кухне, пытаясь согреть холодные пальцы о едва теплую кружку с кофе. У которого плечи опущены, и не помнит Сокджин, посмотрел ли за все утро Тэхен ему в глаза хоть раз, или с самого своего пробуждения так и ходит сонным зомби, которого если тронуть - посыплется. И знает Сокджин, что худшее, что только может Тэхен сделать с собой, это продолжать копить и копить как самое дорогое и единственное, что только есть у него. Пусть убивает и стирает в порошок каждый день, главное чтоб было внутри хоть что-то. У Тэхена и так отнимают, так пусть хоть это с ним останется. Не знает Сокджин, как объяснить ему, что пока от этой боли и грязи внутри сам себя не освободит, ничего другого уже получить не сможет. Не осталось у него внутри места ни на добро, ни на помощь, ни на поддержку. Там и радости давно уже не было, а чувство облегченности кажется таким далеким и недосягаемым, что проще даже не пытаться добраться до него. Лежать тут, на дне, где тихо и темно, а остальные пусть берут что хотят, только бы его в этой кромешной тишине и давлении не трогали. Пусть мир успеет хоть сотни раз пролететь, ведь если на поверхность всплывешь, там нещадно будут бить волны и ветер. А там, на самом дне, только покой. Поэтому Тэхен и копит, отгрызая любую руку, какая только посмеет его поднять. Но жить всю жизнь на дне невыносимо, и каждый, кому хоть раз удалось со дна этого выбраться, готов поклясться, что бесконечную борьбу ни за что не променяет на тишину и молчание. Может быть, Тэхену надо пройти этот путь самостоятельно. А может, наоборот, биться в его бетонные стены, пока по ним не пойдут дорогие сердцу трещины. И не навредит ли ему чужая помощь? Не утонет ли он снова, стоит его хоть на мгновение отпустить? Утонет. Глазом моргнуть не успеешь, как исчезнет под толщей. И Юнги этому подтверждение. Человек, который его держал крепче всех и резко отпустил, решил не смотреть на чужое падение. А остальные пусть делают, что хотят. — И тебя это устраивает? — А смысл бороться с ним? Не он, так кто-то другой. — А мне наоборот кажется, что Юнги твоей борьбы ждет, как никто другой. — Не ждет он нихуя. Наигрался, и пошел отдыхать. Сокджин может только тяжело вздохнуть. Но то, с каким рвением Тэхен допил свой кофе и с каким стуком поставил чашку обратно на стол, дало мысль, что, возможно, повлиять все же получилось. Хотя бы немного. — Если хочешь, оставайся до вечера. Мне бар открывать только в шесть. — Спасибо.

***

Чонгук все пары неотрывно наблюдал за Юнги, который то что-то чиркал в своей тетради, то общался с одногруппниками, то отвечал на вопросы преподов. Наблюдал, как тот обедал с остальными в столовой, за его неспешной походкой и периодически проскакивающей скукой в глазах. Пытался найти в нем объяснение вчерашнему, но нашел только усталость, сонность и нескрываемое желание уйти домой. Он не может понять, что именно в его поведении изменилось и не мерещатся ли ему перемены в их небольшом обществе. Хочется верить, что вчерашнее имеет смысл для всех, но, кажется, остальные приняли это слишком спокойно. С Юнги Чонгук поговорить не осмелится. С Хосоком он пытался еще вчера, но ничего не вышло. А от Намджуна пользы вообще никакой, потому что его там не было и судя по всему он ни о чем не знает. И все как-то слишком спокойно отнеслись к отсутствию Тэхена. Все, кроме Чонгука, который отправил ему несколько сообщений с разницей в час каждое и до сих пор не получил на них ответа. Если мир взрослых это мир, где тебя каждый встречный готов бросить, прикрывая безразличие благим намерением оставить человека в покое, то Чонгук готов прямо сейчас закрыться в первом классе начальной школы и больше оттуда никогда не уходить. Чонгук думал, что они друзья, которые готовы помочь друг другу в любой момент. А оказалось, что все это – лишь прикрытие, в которое ты замотаешься как в кокон в попытках ненадолго отвлечься от учебы, работы и проблем. Только за всеми своими мыслями и рассуждениями о чужой адекватности Чонгук не придал значение мешковатой одежде Намджуна, которого до этого видел только в джинсах и рубашке или футболке, а сегодня в оверсайз свитере и широких брюках. Не заметил, что Хосок все это время был с ними и другим из внимания подарил только приветствие. И Юнги, который чаще прежнего проверяет время: то с телефона, то с часов на руке, то с часов в аудитории, то с чужих ответов, которые всегда получает. Чонгук не придал значение их изменениям, потому что не знает их совершенно, и может только все внимание уделить Тэхену. Куда он вчера ушел? Добрался ли он до дома? Все ли с ним в порядке? На последний вопрос ответ как будто бы очевиден, но хочется до последнего верить, что он смог перенести это также безразлично и привычно, обыденно даже, как все присутствующие здесь. — Сегодняшний день будто специально тянется бесконечно. Всего три пары, а по ощущениям весь день только на них и сидим, – Хосок разваливается на всей парте, вытягивая ноги и пытаясь руками дотянуться до них. — Почему домой тогда не пойдешь? — Не могу, мне эти предметы тяжелее всего даются. Вранье. У Хосока по ним уже автомат. И к счастью, все это знают. — А кто что делать будет после? — Домой. Хором во все три голоса. И все три до смерти уставшие. Чонгук будет думать, что они не выспались. Или пили потом в одиночестве. Но Намджун знает, что устал он, потому что все опять повторяется и ничего ему лично изменить не удается, как бы он не пытался. Устал он, потому что когда вернулся вчера домой, Чимина не было. И в университете сегодня его не было тоже. И как назло нет Тэхена, который вчера пил до последнего и уснул лишь по той причине, что тело просто не выдерживало и мозг отдал команду отключиться. Намджун устал, потому что его мозг, как бы он не хотел, такой команды до сих пор не отдает. Хосок знает, что устал он, потому что Юнги весь день не смотрит ни на кого, кроме него. Устал, что вместо слов им получается только обмениваться взглядами. Устал, что за весь день в этих глазах не увидел ничего дельного, только голова разболелась еще сильнее, хотя казалось, что сон вернул ему трезвость. А Юнги знает, что устал, потому что бесконечная борьба с чужим вымотала до предела. Когда на весь коридор раздается звонок, оповещающий начало последней пары, все четверо вздыхают. Но уже с облегчением. Потому что через полтора часа этот ад закончится и начнется следующий.

***

Чонгук так и не успел ни с кем поговорить и никому не успел предложить проведать Тэхена. Всех как ветром сдуло, когда препод отпустил их группу пораньше, так как они слишком быстро прошли новую тему и опережают других. С одной стороны он только рад, что пойдет один, а с другой жалеет, что так и не получилось хоть с кем-то поговорить о наболевшем. Чонгук открывает перед собой дверь в заведение, надеясь за кассой увидеть знакомое лицо, но там только милая девушка, на вид которой едва исполнилось 18, губы которой растягиваются в широкой улыбке, и автоматически вылетает приветствие, после чего она принимает классическую позу сотрудника общепита, принявшегося ждать. — Здравствуйте. А Тэхен сегодня работает? — Нет, у него выходной. — Понятно, – досадно. — Приготовить для вас чай или кофе? — Да, пожалуйста. Маленький капучино. Чонгук расплачивается за свой заказ и садится за столик у окна, пытаясь под шум кофемашины придумать, где Тэхен может быть еще. Наверное, дома. Но так ли хорошо они знакомы, чтобы он мог вот так приходить к нему в гости? С Тэхеном он, конечно, успел пообщаться дольше остальных, но остается мелкая неуверенность, смягчился ли его характер в отношении Чонгука или нет, открылся ли он ему хотя бы на мелкую щель, которая пропускает в себя едва уловимые блики от солнца, или Чонгук себе все это придумал и под плотно закрытыми на тысячу замков воротами нашел потрепанный коврик, который здесь и сейчас ощущается мягким диваном в теплой комнате. И вообще, может безразличие парней оправдано? Стоит ли лезть к тому, кто до сих пор оставил без ответа все сообщения. Может, они не просто так не трогают его, и действительно вся работа остается только за временем, которое так нужно ему и всем им. Смешно становится от понимания, как быстро полезли оправдания чужих действий и резкое понимание чужих мыслей, когда ты остался единственным, кто хочет сделать хоть что-то. Смешно от того, с каким стремлением улетучился его порыв проведать Тэхена, когда до самого него осталось пару шагов. — Ваш заказ готов. Чонгук мнется, наблюдая за маленьким стаканчиком за кассой, улыбается в ответ на чужую улыбку, но сам себе улыбнуться не в состоянии. И перебороть себя тоже. Тяжело не сомневаться в правоте собственных действий, особенно когда на примере от других абсолютная противоположность. — Подскажите, а вы не знаете, у Тэхена есть любимый десерт? Девушка удивленно смотрит сначала на Чонгука, а потом на витрину, будто там на одной из тарелок так и написано «Этот нравится Тэхену». Она никогда с ним не общалась и виделась только пару раз в день зарплаты, откуда ей вообще знать, что он там любит? Тэхен как будто вообще ничего не любит. — Если честно, я не знаю, любит ли он такое, но из всех здесь менее сладким будет бисквит с ванильным кремом и клубникой. Он многим нашим гостям нравится за счет нежной текстуры и легкой кислинки свежих ягод. — Спасибо, давайте его. Чонгук расплачивается во второй раз и, взяв кофе в одну руку и пакет с десертом в другую выходит из кафе, попрощавшись с девушкой. Думает и надеется, что пока идет до метро, пока едет в поезде, пока поднимается со станции и пока наблюдает за тем, как все больше и больше знакомых домов он встречает по пути, доходя наконец до собственного дома, где живет, смелость успеет вернуться. Все дорогу он пытался убедить себя, что действует по своему. Пытался убедить себя, что не сделает хуже, если просто проведает его и угостит десертом, который он, наверное, миллион раз уже успел попробовать на работе. Пытался убедить себя, что делает все правильно, и вообще он ночь не уснет, пока не встретится с ним хотя бы на минуту, хотя бы чтобы просто взглянуть на него и убедиться, что тот жив здоров и на ногах стоит твердо. Поэтому он все таки жмет на кнопку нужного этажа и выходя из лифта вспоминает, в какую сторону тогда уходил Тэхен. Повезло, что в этой стороне только одна квартира, так что перепутать невозможно. Дышит Чонгук прерывисто. Глядя на дверь, к которой так стремился сквозь дебри собственных сомнений, меняющихся самоуспокоением и так по кругу, он останавливается в так знакомой нерешительности. Что ему сказать, когда он откроет? «Привет, Тэхен. Я заметил, что тебя сегодня не было в университете, так что решил проведать тебя. Заходил кофе попить и десерт поесть, но потом передумал и решил принести тебе.» Ну и бред. «Привет, Тэхен. Я беспокоился за тебя после вчерашнего, поэтому решил хоть немного поднять тебе настроение и принес сладкое. Оно всем всегда помогает, так что кушай на здоровье и отдыхай.» С таким успехом проще вообще ничего не говорить. «Привет, Тэхен.» Лучше развернуться и прямо сейчас уйти. Но рука предательски сжимается в кулак и бьет в дверь несколько раз. Тишина. Чонгук хмурит брови, но продолжает стучать, пока дверь перед ним слишком резко не распахивается, заставляя отшатнуться. Но не только она. Скорее отшатнуться заставил мужчина, вставший в пороге. Растянутая и пропахшая потом, спиртом и табаком майка, порванные в коленях темно-синие спортивные штаны и грязные ноги. Но тяжелее всего даются глаза: пьяные, разъяренные и показывающие готовность уничтожить Чонгука просто за то, что он есть и за то, что он тут стоит. — Ты еще кто? Нос обдает вонь из чужого рта, а желтые, все в налете зубы заставляют задержать дыхание. Мужчина сверлит взглядом, явно сильно напряженный, и готов вот-вот захлопнуть перед ним дверь, если прямо сейчас он ничего не скажет. — Здравствуйте, здесь живет Тэхен? Очень хочется ошибаться. Хочется ошибиться в этаже, в стороне, куда уходил тогда Тэхен. Ошибиться в доме, в улице, в городе, в стране. Ошибиться, но не признать, что вот это живет с Тэхеном под одной крышей. — Я тебя, блядь, спрашиваю, кто ты такой? Чужой голос повышается с каждым сказанным словом, и Чонгука бьет дрожь, которую не унять. Надо взять себя в руки, но не получается, когда мужчина в шаге от тебя стоит с видом животного, вот-вот готово разорвать тебе глотку. — Я одногруппник Тэхена. Его сегодня не было в университете и я беспокоился за него, решил принести ему гостинец. Словно закрываясь щитом, Чонгук вытягивает перед собой пакет с десертом. Уж лучше пусть уничтожит бисквит с клубникой и ванилью, чем продолжит сверлить взглядом, заставляя страх кровь гнать по телу все быстрее. Как будто и она хочет убежать от него, а потому так отчаянно подгоняет Чонгука, у которого в противовес сработал инстинкт замереть. — Че? — Я говорю, я его одногруппник.. — Я не глухой. Давай сюда и проваливай. — Передайте пожалуйста Тэхену, что я живу в 105 квартире, и пусть он зайдет ко мне, как вернется. — Да-да. Вали уже. И не успевает Чонгук сказать что-то еще, как пакет из его рук вырывают, а дверь захлопывают прямо перед носом. Чонгук стоит, не в силах пошевелиться, и может только сверлить взглядом свою ладонь, в которой только что был пакет, принадлежавший для другого. Пытается дышать ровно, но получается только задыхаться. От страха, от вони, от боли. И пока это все бушует, он может только жалеть. Себя, Тэхена, Намджуна, Хосока и Юнги. Хотелось ошибиться во всем до этого, но не в этом точно. Тело стало липким и противным, хочется смыть с себя все, что увидел и услышал, хочется отодрать с себя чужой взгляд и дыхание, которое ожогами осталось на теле и противно ноет под слоями одежды. Хочется вырвать себе мозг и промыть его под кипятком, предварительно отмочив, чтоб легче было смыть всю грязь. Чонгук медленно отходит от двери сначала на один шаг, потом на второй, и наконец срывается в сторону лифта, который на радость ему не успел уехать и остался ждать его, будто в поддержку происходящему. Чонгук быстро жмет на кнопку нужного этажа и ждет, ждет, ждет, когда же двери закроются и он уедет. Но даже когда это происходит, даже когда Чонгук оказывается на своем этаже и напротив двери в свою квартиру, которая так похожа на ту, от которой он убежал, кипятком облитый, легче не становится. Страшно, что, открыв ее, он увидит его. И здравый рассудок не спешит успокоить его. Чонгук ошибся? Безусловно. Чонгук пожалеет об этом? Еще как. Чонгук уснет сегодня? Ни в коем случае.