За чертой

Холодная закутанная в тучи луна бросала на землю тусклый серебристый свет. Казалось, она не хотела быть причастной ко всем странностям, творящимся этой ночью в долине Теночтитлан. Темные приземистые силуэты кружили в странном танце под звуки щелевых барабанов и глиняных флейт. Подобно древним чудовищам, восставшим из первобытной топи, их тени таинственно скользили по зеленой траве. В темных уродливых масках, сделанных из шкур животных, эти люди были похожи на дикарей. Эта ночь священна для них. От толпы танцующих отделилось несколько человек и, по очереди засунув руки в корзину, прикрытую толстой материей, они вытащили несколько змей. Рептилии шипели и извивались, словно шелковые ленты, норовя прокусить человеческую плоть. Люди с громкими криками кинули змей в котел с кипящей водой. Одна змея, тоненькая с коричневыми пятнами на чешуе, ползла по скользкой траве к реке, но толстая рука человека схватила её, и, оторвав ей голову, он начал медленно пожирать, не обращая внимания на мерзкую слизь и змеиную кровь, стекающую по щекам и груди рослого мужчины. Закончив трапезу, он вновь опустил руку в корзину с рептилиями. На высокой каменной пирамиде, в жутковато отливающих желтым отсветах факелов, стояли ещё семь высоких фигур, закутанные в чёрные мантии, и наблюдали за празднеством. Верховный жрец стоял спиной к алтарю и всматривался в ночное небо. Его величественные плечи окутывала кроваво-красная накидка, украшенная перьями диких птиц и драгоценными камнями. На его лице не было маски. Высохшая морщинистая кожа на щеках старика была с двух сторон проткнута иглами дикобраза. Отрубленная голова волка, которая служила головным убором жреца, смотрела на окружающий мир широко раскинув пасть, обнажив острые клыки. В зелёных остекленелых волчьих глазах читался нескрываемый страх. Уважавшие своего старейшину ацтеки говорили, что ужас в глазах мертвого животного олицетворяет ужас их врагов. Когда тучи полностью закрыли луну, словно запрещая ей смотреть на творящееся, жрец поднял руки. Веселье вмиг прекратилось. Наступила звенящая тишина, нарушаемая частым потрескиванием поленьев в кострах. Долину медленно окутал мрак, ацтеки устремили взгляды на верховного жреца. Время пришло. Жестом показав следовать за ним, старый ацтек направился вглубь храма к алтарю, который в предвкушении окружили остальные ацтеки, оставив жреца в центре. Никто не проронил ни звука. Подождав пока круг сомкнется, старейшина заговорил. — Мы давали нашему Уицилопочтли всё, что ему было нужно: мы молились ему и день и ночь, мы приносили жертвы, мы пили кровь наших врагов, чтобы заслужить его благословения, которого он нам не дал. И мы устали терпеть поражения в наших войнах. И сегодня, в день лунного затмения, мы совершим наш ритуал, — жрец взмахнул костлявыми руками и храм наполнился громкими возгласами, он наклонил голову так, что на мгновение показалось, будто она волчья. Ацтеки замолкли, а старик продолжил, — отныне ты будешь покровительствовать только нам, Уицилопочтли. Мы докажем тебе свое совершенство. Где-то вдали послышались раскаты грома, и сверкнула молния, на секунду озарив долину. Люди забеспокоились, боясь гнева их бога. Один только жрец оставался спокойным, но он понял — нельзя терять ни секунды. Поманив к себе человека в темной мантии, он призвал всех к тишине. Одна фигура подошла к жрецу. — Ты готов, сын мой? Фигура ничего не ответила. Показывая готовность принять в своё тело дух Уицилопочтли, он решительно лег у ног жреца. К нему тут же подбежали другие и встали на колени вокруг своего соплеменника. Жрец вынул из кувшина человеческое сердце, и вдохнув запах ещё теплого органа, провел по нему языком. Буря снаружи усилилась. Все находящиеся в храме, воздвигнутом в честь бога солнца и войны, услышали протяжные завывания ветра, похожие на предсмертный стон дикого зверя. Старый ацтек начал медленно произносить заклинание на древнем языке, которому он научился у тольтекских мудрецов. Затем он достал острый кинжал и принялся водить им по телу лежащего у его ног человека, крепко сжимая в руке сердце. Слова жреца становились всё громче и его постепенно подхватывали остальные ацтеки. Их крики смешались со стоном бури, и всё это превратилось в один протяжный рев. Снова сверкнула молния, и гром прогремел с такой оглушительной силой, что стены храма затряслись. Жрец ни на секунду не прерывал заклинания. Его тон, подхватываемый радостными криками ацтеков, становился всё громче и громче. Наконец он произнес последние слова и откусил кусок сердца, из которого засочилась алая кровь. Он наполнил золотой кубок алой жидкостью и напоил человека, который лежал у его ног. В это мгновение с ним стало твориться невообразимое. Тело лежащего ацтека трясло, словно от ударов молнии. Он истошно вопил от нестерпимой боли. Он чувствовал присутствие постороннего духа, старающегося вырваться из чужого тела, принося тем самым нестерпимую боль. Фигуры в темных накидках схватились за руки и нашептывали слова нового заклинания, загоняя дух Уицилопочтли в тело ацтека. Лежащий ацтек стянул с себя капюшон, закрывавший лицо, и его глаза налились чернотой. В один миг всё стихло. Теперь не было слышно ни звуков стихии, бушующей снаружи, ни ликующих возгласов людей. Снова храм окутала звенящая тишина, прерываемая лишь частым дыханием молодого человека, в тело которого заточили бога войны и солнца — Уицилопочтли. Жрец подошел к нему и затолкал в рот кусок сердца. Чернота пропала с его глаз. — Мы делаем это не ради войны, а ради мира, — сухо произнес старый ацтек.