Тупая Восстановляшка №3

Забегая вперёд, скажу, что главную роль во всём этом сыграли даже не роботы или электроника. Главную роль в этом сыграли люди, которые правильно поняли идею и взялись за её реализацию, а так же то, что у Шелепина более масштабное мышление, чем у меня. Я то укладывал текущую ситуацию в достижение максимальной выгоды при минимальных затратах, а Шелепин вцепился в идею службы доставки и меня оттёрли от решения вопросов с ней. Основной грузовик для доставки… Да, это был очень удачный проект – грузовик большой, красивый. Получился очень, очень впечатляющим. Настоящий сухопутный корабль! При том, что его мощные двигатели выдавали две тысячи киловатт. Тяга у него была паровозная, как говорили дальнобойщики. Начал я эксплуатцию с того, что самолично проехался на грузовике по внешнему кольцу паутины – между крупными городами, и дальше… Дальше уже нагнали пять тысяч водителей, которых в СССР было жопой жуй. Я уже упоминал, что тут грузовиков очень много? Вот Шелепин не стал стесняться, объявил набор, хороший оклад. Систему обещали совершенствовать, но первая нужда – доставка до крупных городов, была выполнена – там дальше работали автоматические пункты выдачи товара – хранилище с камерами хранения, как на вокзале. Только вот у каждого клиента свой личный, уникальный код, которым он может открыть только свой заказ, и ничей больше. Я больше занимался грузовиком – это ведь была основа инфраструктуры. Размерами он с трудом вписывался в дорожные правила, при этом вольготно себя чувствовал на ровных, гладких и прямых дорогах Паутины – ездил он с лёгким электрическим гулом, непривычным уху советского дальнобойщика. Поэтому получил прозвище «Трансформатор». Я не был против народного фольклора, поэтому пусть будет трансформатор – гудел как будка, говорят. Ладно… Строительство инфраструктуры для электромобилей – вопрос отдельный, сделали трубы защитные, сверхпроводящие кабели – тонкий проводок, всего то десять миллиметров жила, и уложили в защитные трубы, уложили всё в землю. Зарядка грузовика выглядела ничем не отличимой от зарядки других электромобилей – штуцер вставил, включил и потекло электричество по проводам… В отличие от бензиновых заправок – длилась зарядка больше часа, но при этом инфраструктуру проще простого сделать. Поэтому зарядные станции построить было просто, вдоль дороги, и это не заняло ни много сил, ни много времени. * * * * * Как гром среди ясного неба. Работал себе, никого не трогал. Наблюдал за происходящими процессами, занимался автоклубом – и тут вдруг БАЦ. Милиция в доме, звонят в дверь. За дверью оказались двое милиционеров. – Товарищ Чаплин? – спросил милиционер, – можем мы поговорить? – Да, конечно, – я посторонился, – что произошло? – Мы расследуем дело об убийстве. Сегодня утром было найдено тело Елены Гавровой. Насколько нам стало известно, вы имели с ней знакомство? Я слегка опешил. – Тело? – переспросил я, – ладно… но сначала хотелось бы узнать, с кем имею честь. – Старший следователь Левада, – представился он, махнув своей корочкой, – неплохо вы здесь устроились. Чем занимаетесь? – Признаться, много чем, – ушёл я от ответа, – давайте к делу. Леночку кто-то убил? Где? Когда? Почему я об этом узнаю только сейчас? Следователь только хмыкнул: – Не нервничайте так. – Да? Вы предлагаете мне не нервничать? – я даже разозлился, – Леночку! Подумать только! Как это произошло? – Мы это пытаемся выяснить, – несколько грубо сказал второй, – сядьте! – А ты у меня дома не командуй, – раздражённо ответил я, – сам сядешь. Так что вам известно? – Это пока тайна следствия. Я только выдохнул. Признаться, за всеми, кто был вокруг, я не следил так уж пристально. А тем более за Леной, которая занималась своими модами, и не лезла в большие дела. Чем она вообще занималась – я не знал. Чем-нибудь. Я забыл, что несмотря на все старания, в СССР по прежнему есть и буйствует преступность, надо было тщательней следить за охраной людей, которым я доверил большие деньги и большие возможности. Хотя бы за теми, кто находится на периферии моей деятельности. – Вы знали убитую? – Конечно, – бросил я в ответ, – но нет, мы не спали с ней. Обычная работа. Её ограбили? – Пока неизвестно. На первый взгляд – нет, – ответил следователь Левада, – мы выясняем обстоятельства дела. У вас есть причины подозревать, что её могли ограбить? – Лена модельер. Мой, в том числе, прожект. Может быть вам неизвестна она, но наверняка известна её работа. Естественно, она на такой хлебной должности – у неё были акции нескольких крупных предприятий за границей, солидный поток валюты шёл через её ателье. Да, думаю, много кто захотел бы такой куш. Милиционеры переглянулись. – То есть у неё были валютные накопления? – Думаю, да. Хотя конечно в наличности вряд ли, но Лена жила на широкую ногу, по скромным советским меркам, – несколько успокоившись ответил я, – дорогие машины, ювелирка, всё такое прочее… Надо было ей обзаводиться телохранителями. Недосмотрел. – Ну а сами вы на какие средства существуете? – оглянулся вокруг милиционер. – На большие, – хмыкнул я в ответ, – в деньгах не нуждаюсь. Имею множество источников дохода. – Да, я вижу, очень неплохие хоромы. Это же дом местного цифрового нии? – Он самый. Я там замом по безопасности подрабатываю. Ладно, давайте угостимся кофе или чем-нибудь покрепче, и поговорим в непринуждённой обстановке. – Мы на службе, – отрезал Левада. – Верно, запамятовал. Ладно, располагайтесь в гостиной, я схожу за кофе и поговорим. Принёс бокалы с кофе и булочки через пару минут, на подносе, поставил перед товарищами милиционерами, расположившимися удобнее в большой гостинной. Я говорю большой, потому что их две. Один товарищ осматривал коллекцию картин на стенах, двое других, в том числе главный из них, старший следователь, о чём-то шушукались на диване. – О, вот и вы. – Угощайтесь. Итак, раз уж я взял эту девушку на работу, инвестировал в неё большие деньги и возлагал большие надежды, то в какой-то мере ответственен за её судьбу. И признаться, мой просчёт – нужно было обеспечить Леночке охрану. – Телохранителей? – Да, пару-тройку человек. Но теперь меня занимает одна проблема – найти преступника. С вашего позволения, я сообщил об этом своим знакомым из органов, так что Леночкой займутся. Левада отпил немного кофе. Не отравлен ли, наверное. И спросил: – Вы похоже самый близкий знакомый убитой – все указывают на вас, как на самого близкого ей человека. – Нет, что вы, мы редко виделись. Да, Леночка нередко была со мной рядом, сопровождала или занималась моей внешностью, но не сказать, чтобы между нами были слишком тёплые отношения. Она специалист по тряпкам, а я – по железякам. – Чем вы занимались вчера вечером? – Работал, у себя дома. – Это кто-то может подтвердить? – Шелепин, – пожал я плечами, – он вчера вечером ко мне заезжал. Хотя вряд ли вы сможете его допросить – скорее пришлёт кого-нибудь из комитета разбираться. Так что там с Леночкой? – Утром был обнаружен труп, с огнестрельным ранением в голову, – поделился следователь, – следов борьбы мы не обнаружили, по горячим следам никого задержать не удалось. Начато уголовное дело, – слегка притушил после упоминания Шелепина, голос Левада, – а что? – Нет, ничего. Чувствую, что где-то я оплошал, но не знаю точно, где. И надо найти преступника – любой ценой. Я не допущу, чтобы кто-то нападал на моих протеже и не понёс после этого наказания. – Мы сделаем всё, что в наших силах. – Верю. Что ж, если сделаете – то я похлопочу, чтобы вы получили повышение. – Бросьте, что вы можете сделать? – Много чего могу, – вздохнул я, – хотя это надо посмотреть. Что можно сделать прямо сейчас для поиска преступника? Нет, я не спрашиваю вас, что вы можете сделать – что в принципе, хотя бы теоретически, можно сделать? – Зачем это вам? – Чтобы составить представление о ходе расследования. Поскольку Леночка – это человек с большим бизнесом, состоянием в несколько миллионов долларов, да ещё и приближённая, так сказать, к высоким кругам страны, то её делом вполне может заинтересоваться комитет. Если кто-то убил человека в моём окружении, то могут попытаться меня устранить. Это нельзя просто так оставить. Нужно действовать, причём действовать активно. – Не беспокойтесь, мы будем делать всё от нас зависящее. Я прикрыл глаза. – Понимаете… Леночка была мне дорога. Не так, как близкие люди, но она мой подчинённый, я взял на себя ответственность. Она находилась в кругах, приближённых к центральному комитету партии. Владела акциями инновационных производств. Обувь и одежда её разработки очень популярна в Италии, Франции, США, Британии и других странах. Леночка была человеком с безупречным вкусом. Это не какой-то рядовой заштатный модельер – она выплатила всё, что я вложил в неё, и приносила огромную прибыль и себе, и стране. Поэтому я не могу остаться сейчас безучастным и понадеяться на вас. Надо расследовать это дело. Самому, если придётся, но будет очень сподручно, если я окажу вам всемерную поддержку. – Я благодарю вас, учту это, но всё же, мы в состоянии сами… – Бросьте, – несколько резковато отрезал я, – простите. Я понимаю, что вы профессионалы, но всё же – вы зависите от того, чем и в какой мере вас снабжают сверху. Через министерство, через ведомства. До сих пор я всерьёз не брался за преступный мир. Пора взяться. – О чём вы? – не понял меня Левада. – О своём, о девичьем… Вот что, товарищ… – Майор. – Товарищ Майор, я как действующий полковник комитета государственной безопасности, прошу вас заняться этим делом всерьёз. Да, просить комитет расследовать смерть, пусть миллионерши, пусть важной фигуры, пусть важной для меня личности – я не могу. Товарищ Семичастный пошлёт меня подальше, сказав, что за своими подчинёнными я должен следить сам. И он будет совершенно прав. Вы можете расчитывать на любую помощь с моей стороны. На любые ресурсы – мне принадлежит автоклуб, в котором есть недвижимость, лаборатории и тысячи автомобилей. У меня есть два личных самолёта, имеются различные… криминалистические методы, лаборатория в НИИ, которую я могу использовать самостоятельно. – Вряд ли она нам понадобится… – Зря вы так. Лаборатория в НИИ – пожалуй, самая уникальная лаборатория в мире. Они могут изучить какой-либо материал по атомам. Отпечатки пальцев? Ребята в НИИ осваивают ДНК-тестирование, и по одному волоску могут определить человека, который его оставил. Если бы преступник оставил хоть каплю крови, хоть малейшую частичку… – Этого нет, – сказал товарищ Майор. – Хорошо. Нет так нет, – я поднялся, – позвольте помочь вам материально. Я удалился, и вернулся в гостиную с пачкой долларовых банкнот. Майор насупился: – Дача взятки должностному лицу? – Боже упаси. Я поеду с вами, и деньги буду тратить я. Сам. Думаю, как сотрудник госбезопасности, могу себе позволить такую вольность – а вы можете пользоваться всем, что только вам понадобится. Любое расследование сталкивается с проблемами, которые можно решить деньгами. Особенно в наше, полукапиталистическое время. Если деньги есть, и их можно потратить – то это уже не проблемы, а расходы. Так вот – я эти расходы готов понести. Если надо – купить информацию, объявить награду, да что угодно. Обычно государство берёт на себя эти расходы, но как правило оно жмётся до последнего, когда дело касается валюты. Поэтому вам понадобится моя помощь, да и я хочу сам участвовать в этом деле и найти преступника. Леночка была под моей защитой, это дело чести, если хотите. – Хорошо, если вы правда служите в госбезопасности – то отказать вам я не имею возможности, – развёл руками следователь, – но всё же… Давайте вернёмся к делу, и конкретно – опросим вас. – Весь в вашем распоряжении. – У вас есть подозрения, кто бы это мог быть? – Нет. У молодой, богатой и весьма известной леди, могут быть недоброжелатели, могут быть завистники, ухажёры, просто уголовники готовы убить человека ради пары брюликов. Могут быть коммерческие враги – конкуренты, различные криминальные организации… Может быть банальный гоп-стоп или маньяк-убийца, это уже точно не скажешь. Всякое бывает. – Когда вы её в последний раз видели? – Неделю назад. Следователь записал. – У неё были имущественные споры? – Разве что пара судебных исков, но это в США и Англии, в отличие от нашей страны, там любят судиться по каждой мелочи, так что… сами понимаете. – С кем она общалась больше всего? Были у неё друзья, подруги… – Да, были. Жена начальника нашего НИИ, Воронова Катя, и Семичастная – первая леди, как её сейчас принято называть. Следователь потёр ухо. – Серьёзные связи. – И не говорите. Что до Кати – то она в НИИ работает. В наше НИИ даже вы не пройдёте без разрешения от комитета, так что если хотите – я могу позвать Катю, она приедет через минут десять. Тут и идти то пять минут… А вот к госпоже Семичастной придётся ехать со мной, поскольку вас одних не пустят. Комитет свято блюдёт безопасность первых лиц государства. – Я не думаю, что стоит опрашивать таких людей… – Стоит, – уверенно сказал я, – стоит. Я пойду с вами, так что всё в порядке. Поехали. * * * * * В машине с МУРовцами я не поехал просто потому что в их москвиче – а они передвигались на Москвиче, места больше не было. Водитель их остался внизу, так что всего их было четверо, вместо этого я сел в стоящую на подземной стоянке машину, которая предназначалась для милиции. Вообще, милиции, как я понял, нужен был собственный транспорт, уникальный и не такой, как люксовый седан или грубый до примитивности бобик. Хотя бобик вполне мог подойти. Нужно было сделать отдельную машину – и тут как нельзя кстати всплыл проект реплики вороновского паркетника. Более проходимый, чем обычные городские машины. Более надёжный из-за старой рамной конструкции и технического совершенства – у него всё было прилично. В том смысле, что советская тойота не копировала полностью дизайн тойоты воронова – корпус разработали в ателье Воронова, и это было более угловато. Да, мы по прежнему не переставали заниматься автомобилями. Почему? Просто с приходом к власти товарища Шелепина, в стране начался настоящий автомобильный бум. Строительство автобанов только подлило масла в огонь, и новым направлением всесоюзного строительства стали дороги. Местные, городские, деревенские, шоссе, да любые. Ещё каких-то два десятилетия назад асфальт был даже не во всей москве, а только в центре – а сегодня на строительство дорог выделяются огромные средства, и качество… В общем, Шелепин попросил меня дать ему какой-нибудь хитрый приборчик, чтобы проверить качество дороги на всём протяжении и по всей ширине. Смастерил, куда ж деваться – правда, приборчик секретный – но халтуру сразу определяет. Анализирует даже химический состав и окружающую среду. Что тут началось! Уголовные дела посыпались на дорожников сплошным потоком, поскольку даже не всегда воровство – обычная халтура, к которой все привыкли и не воспринимают как что-то плохое. А стоимость дорожного полотна, которое нужно снимать и укладывать заново – это до конца жизни многим отрабатывать придётся. В общем, выли халтурщики как могли, но оборудование у них есть, материала предостаточно, а нет-нет да и срежут где-нибудь трудоёмкую работу. Новые советские дороги пока ещё только строились, и за всем Шелепин не успевал, и его друзья – Егорычев, Месяцев, и десяток других товарищей, не могли уследить и главное – не хватало денег. Попросту денег на огромное количество строек, проектов и прочего. Приходилось как-то решать этот вопрос, выводить предприятия в плюс, это огромный труд. Сокращали расходы как могли и на чём могли. Дорогостоящие и малозначащие проекты сворачивали – космос свернули почти полностью, пустые запуски спутников одного за другим, по принципу «лишь бы чё выкинуть на орбиту» закончились. Закончились многие военные проекты. Давили на заводы и фабрики, особенно те, которые в минус работали, ликвидировали безнадёжно убыточные предприятия, наспех состряпанные во времена индустриализации. В целом, всё шло своим чередом. Я бы сказал так – если отвлечься от всей этой канители с технологиями – то чего мы сделали действительно важного? Я имею в виду ту важность, в которой наша деятельность изменяет обычный быт обычного советского человека – высокотехнологичные игрушки для избранных, вроде компьютеров Воронова, конечно тоже важны, но не до такой степени. А сделали мы проект «Паутина», политические проекты, чуть толкнули экономику в капитализм, так что быть богатым теперь стало одновременно и разрешено, и всем остальным по прежнему противно. И автомобили. Вот тут работа была проведена капитальнейшая. Советское общество образца шестьдесят пятого не было мобильно, автомобилей мало, даже очень мало, а по общемировым меркам – автомобилизация находилась где-то на уровне бразилии, или даже хуже. Хрущёв боролся с личным транспортом в пользу общественного – победил, сука лысая. Унылость пейзажей советских городов никуда не делась. С ней мы боролись как могли, в первую очередь – масштабным внедрением монолитного высотного строительства. С этим возился Егорычев. Технологии, применяемые в монолитных домах, использовались новые, а уж какой был ассортимент фасадов… Не счесть. Политика одобрямсов и максимально уныло-типового строительства уходила в прошлое. Мало помалу одобрялись и довольно смелые проекты, и не только в Москве и крупных столичных городах, но и в городах небольших. Я бы не сказал, что у нового строительства был прежний, пятиэтажечный размах, но крепкие, большие дома от десяти до двадцати этажей, стали ещё два года назад расти, и год назад – произошли капитальные изменения – появились специальные СМУ, появился серьёзный подход. Сейчас в строительстве были больше трёхсот домов по всему советскому союзу, и как ни странно – они здесь считались элитными. На фоне пятиэтажек, я имею в виду. Высокие, крепкие, шумоизолированные, квартиры по сравнению с хрущёвскими нормативами – простор и раздолье. Строительную технику для всех этих строек пришлось частично даже предоставлять мне – прежде всего бетононасосы и крановое оборудование, а так же сварочные аппараты для арматуры, которые советская промышленность… умела выпускать, но не такие компактные и мощные. Массовая автомобилизация началась с создания народного автомобиля – Гномика. Маленького, но весьма стильного, выносливого – до крайности, простого в эксплуатации – не требовал навыков автомеханика. Фиату обломилось, короче говоря. Настал автомобильный ренессанс – обзаводиться автомобилем стало так же модно, как джинсами. А гордое и почётное звание автолюбителя потеряло в цене примерно три четверти своего понту. Беда советского автопрома в том, что авто продавались на внутреннем рынке по смешной для доллоравого мира цене – по рыночному курсу это было где-то триста баксов. При том, что во всём мире за эту цену можно было купить самую убитую подержанную микролитражку. Государству это не нравилось, но что поделаешь – так что особо тратиться на автомобилизацию не старались. Да, в рублях стоимость машины была аналогична трудозатратам, но только в рублях. Когда машина начинала пользоваться спросом за границей – естественно и государство, и автозавод, готовы были вообще остановить продажу населению и начать втюхивать машины иностранцам. Это был источник долларов. Проблему можно было решить – как я уже говорил, решение социалистическо-коммунистических проблем часто вообще невозможно, а часто затруднено, а вот с капиталистическо-рыночными можно что-то делать, опыт и стройная теория есть. Решить проблему разницы в качестве удалось только с введением правила – на импорт отбираются машины случайным образом, не вручную, а на компьютере с генератором псевдослучайных чисел. Решить проблему невыгодной продажи населению тоже можно было – смешав экспорт и внутренний рынок в одну кучу, так что для повышения экспорта – а значит и долларовой выручки, надо было повышать общую производительность. Шелепин указал предельно допустимые нормы экспорта – пятьдесят процентов. Больше продавать нельзя – и приходилось наращивать выпуск. Массовая автомобилизация привела к появлению огромного количества ДТП, старое советское ГАИ не справлялось и захлёбывалось, приходилось совершенно иначе подходить к самой концепции безопасности на дороге, искать новые подходы. Так появились первые «лежачие полицейские». Камер и радаров тут пока не было, но были сами гайцы. У них за последний год служба вообще адом стала – приток новых людей едва покрывал уход многих в другие ведомства милиции. Работа тяжёлая, а помочь… как могли помогали. Причиной столь массовой автолихорадки стала так же коммерческая деятельность – многие нашли способ подработать, многие зарабатывали уже не сто двадцать, а тысячу двести, и могли накопить на машину за полгода-год. Не на Аврору, конечно, но на Гномика – как раз. Хотя такие люди рвались к машинам подороже и получше. Это хороший признак, как по мне – известно, что экономика работает когда люди тратят деньги, поэтому чем больше тратят – тем лучше государству. Нет, в СССР как раз наоборот. Было. Экономика не любила трат, экономика не любила работать. Раньше. Сейчас автомобильная лихорадка – покупка машины, бензина, запчастей, и прочего, стало движителем экономики. Но что более важно – это повлияло на экономическую мобильность населения. Наличие собственных колёс – автоматически увеличивало передвижимость людей по стране и городам, что дало свою долю экономического роста. В общем, если так подумать – автомобилизация это едва ли не самая главная моя деятельность в советском союзе, а всё остальное – так, игрушки, цветочки. Долго ждать заказанных мальчиков не пришлось – следователи не успели как следует разместиться, как в дверь позвонили. Вошли сразу четверо, знакомые мне ребята из ведомства Музыкина. – Они здесь? – спросил Гриша Лобов. – Менты? Тут сидят. А что вы с ними делать собрались? – Провести профилактическую беседу. – Не надо, – я подхватил дёрнувшегося было Гришу под локоток, – и без того МВД с КГБ не дружат, не надо ещё разжигать, хорошо? Мне сейчас нужна их работа. Гриша задумался, я его отпустил. – Так… – важно сказал он, – мне сказали, что убили какого-то человека. – Леночку. Нашу стилистку-модницу. Я возлагал на неё большие надежды, так что… Надо найти этих засранцев! * * * * Мне так надоело это всё… автомобильный клуб, постоянная и разношёрстная работа – вот уж действительно, нашли разнорабочего! Да, в советском союзе были глобальные изменения, постоянные, и постоянно кто-то должен был за ними следить, но я так устал от этого всего… Так устал, что просто сбежал на свою дачу – агрокомплекс. Тем более, что три месяца до Марта, когда сошёл снег и надо было начинать пахать, прошли незаметно. Погрузился в работу с головой, а тут – надо слетать на другую планету, набрать материалов, в астероидах покопаться, собрать тысячи аккумуляторов для электротракторов, и наконец – запустить их в работу… А это, знаете ли, тяжёлый труд. На календаре апрель только начался, а я стою, на холоде и на ветру, и смотрю на трудовую армию агрокомплекса. Да, трудовую армию – гигантские пахотные тракторы, тяжёлые, гусеничные машины, огроменные плуги, которых и помыслить раньше на земле русской не могли, и тысячи рабочих словно муравьи в муравейнике. Работы было чудовищно много, особенно административной – ведь за всем надо было следить. Ведь надо было проследить за зарядкой тракторов, за их техническим состоянием, а механиков тут не сказать чтобы слишком много. Вот я и вылез из кабины трактора и обозрел море машин, которые готовились к выезду. Было раннее утро, ярко светили мачты освещения, моросил мелкий дождик. Я работал в паре с Лёхой – обычный деревенский парень, механизатор, которого взяли после обучения в местной аграрной столице – липецке, на комплекс. Одно хорошо в Лёше точно – он не бухает. Так, прибухивает и то редко. Как и я, собственно. Лёха сидел в кабине. Описать наш трактор довольно просто – это сочленённый, гусеничный, сверхтяж. Мощностью в пять тысяч киловатт – для трактора – запредельная мощща. Не надрывая моторов, он может ехать с самым тяжёлым оборудованием. Внешне он похож на Case STX, только больше. Огромный аккумуляторный блок был установлен под капотом. Четыре мощных сбалансированных двигателя – по одному на каждую гусеницу. Кабину можно смело именовать рубкой – обзор полный, место водителя высоко, место помощника – чуть ниже, и он может перейти и смотреть взад, то есть на рабочий орган трактора. Лёха это и должен делать, управляя плугом. Я посмотрел на море выезжающих тракторов и залез обратно – Лёха обиженно сказал: – Не открывал бы ты двери, дует же. Холодрыга ещё. – Извини, Лёш, посмотреть хотел на всю эту гусеничную армаду. – Да мы тут уже насмотрелись, мочи нет. Всю зиму почитай тренировались, уже скука одолела! – Ну это бывает, – я уместился удобнее в кресле, проверил заряд и включил экран бортового компьютера. Ожили многочисленные жидкокристаллические дисплеи, цифровые индикаторы и сам экран. Возиться с компьютером сейчас желания особого не наблюдалось, поэтому я переключил тумблер ручного управления и дал рулём вправо. Машина удивительно легко ехала. Удивительно – такое ощущение, что она ничего не весила – хотя весила она свои пятнадцать тонн, не меньше. Мягко разогнавшись, я направился прямиком к полю, которое нужно было распахать. Собственно, что у нас имелось то – поля как такового не было – был участок, между четырьмя ветрогенераторами, девяносто гектар. Как раз работы на один день. Работа довольно интересная – в том плане, что не требует особых умственных усилий. Лёха сел назад, управлял плугом. Вообще, управлялся трактор очень приятно, и главное – он тащил четырнадцатикорпусной плуг очень легко. Теперь примерно понимаю, почему советские трактористы так прихуели. Самым распространённым трактором в СССР был ДТ-54. Я не буду говорить про кабину и эргономику – та ещё душегубка – после смены на таком, бутыль водки – единственный способ успокоить трясущиеся руки и шум в голове. Оттого наверное и бухали по чёрному. Я про производительность – при четырёхкорпусном плуге, ДТ-54 развивал рабочую скорость в пять-шесть километров в час. Наш трактор – я имею в виду супертяж, а не электрифицированную Савраска-Электро, имел рабочую скорость двадцать километров в час при четырнадцатикорпусном плуге. То есть четырнадцать резаков, которые врезались в землю и вспахивали её. Скорость работы бралась не то что легко – элементарно. Сочленённый, с широченными гусеницами, он легко развивал тягу на голой земле. При работе трактор гудел натужно, но по шуму – всё равно тише, чем даже самые совершенные моторные тракторы. А плавность хода? А кабина? Внутри не трясло, скорее слегка покачивало, и это совершенно убаюкивало. Освещение круговое, высоко сижу, далеко гляжу. Места внутри много, тепло, сухо, приятно посмотреть вокруг. И сразу унылый советский пейзаж преображается. В нём появляется… цивилизация. Культура. Комфорт, к которому тут совсем не привыкли. Я наслаждался тем, как с лёгким гудением, трактор развивал свои двадцать километров в час и шёл, а за ним волочился огроменный плуг, который превращал старую пашню и непаханную землю в новое, свежевспаханное поле. Включил музыку – стало вообще хорошо. Вот правда – вообще хорошо. Автоматика удержания курса работала как надо – достаточно правильно настроить и трактор ехал на круиз-контроле. Хотя… Ехать тут было недалеко. Полтора километра в длинну, семьсот метров в ширину. Такое вот поле. Барражируя над ним на своём насесте, я развалился в кресле и смотрел ленностно на поле. Кресло, благо, откидывалось, имело настраиваемые подлокотники и многое другое. Путь от края до края уже стал привычен. Разворот – небольшая сложность на сочленённом тракторе – у него радиус разворота крошечный. Но не нулевой, как на полностью гусеничном, который может на месте крутиться. Восемь часов отработать – это вам не хухры-мухры… ах, нет, хухры-мухры. Потому что полулёжа – спина не устаёт, ноги в тепле, музыка лёгкая играет, слегка покачивает, ну прямо царство релакса. И подумать только, что это называют самой скотской сельхозработой – пахать. Лёха долго выспрашивал у меня технические детали устройства трактора, потом фермы, потом на автоклуб перешли и про машины разговорились. Петь хором я отказался – магнитофон есть. – Последний проход, – объявил лёха, – солнце уже садится, пора заканчивать. – Может ещё поработаем? – спросил я с надеждой. – Не положено. – Ну ладно. Если не положено – то будем следовать инструкции. Тебя жена ждёт. – Ага, – радостно заулыбался Лёха, – небось уже заждалась. – Не то слово, – я глянул на часы, – а я пойду поработаю ещё на рембазе. Дел полно. – Ну дело твоё, но если чё – захаживай ко мне в гости. Домик, садик, всё как полагается. Борщом накормим, нажористым. – О, это не лишнее предложение. Но нет, сегодня я перекушу и надо ещё немного поработать, проверить технику перед завтрашней сменой. – Ну дело твоё, – не стал меня отговаривать Лёха, – Поехали до дому до хаты. Проделав последний заход, я поднял плуг и устремил трактор в гараж. Заряда осталось всего семнадцать процентов. Быстро он расходуется – но на дело, на дело. Ссадив лёху около перекрёстка, откуда шёл автобус до жилых кварталов, я поехал загонять технику. Нужно было в мойку, на зарядку поставить. Мне правда очень нравился электротрактор. Сами посудите – тяга, как здесь говорят – паровозная. Не пердит, как старенький ДТ, выдавливая из себя километры в час, а легко разгоняется до маршевой рабочей скорости, даже если все четырнадцать лезвий плуга воткнуты в землю. Гусеницы – метровой ширины, четыре штуки, высокий, панели освещения на кабине и во все стороны, так что вокруг трактора – большое световое пятно. Но главное – это ощущение. Я привык уже к бензиновым машинам, и электрокары подзабыл, а тут наоборот, вспомнил и начал уделять особое внимание ощущениям от их управления. Так, чтобы он плавно, но мощно разгонялся, тормозил, а гул от электромоторов радовал слух. Мойка находилась в большом помещении. Такую махину до скрипа вымыть – это немалых трудов стоит. Высокий напор воды, щётки, мыльный раствор – всё шло в ход. После помывки, подвёз трактор к его месту и воткнул тяжеленный штуцер в гнездо зарядки под капотом. Вроде всё, потекло электричество по проводам. Завтра отключу. Весь день выдавать такую мощь – это предел возможностей таких аккумуляторов. Что мне нравилось – электромобили расходовали электричества прямо пропорционально выработанной мощности. В отличие от бензиновых автомобилей, которые из-за передач, часть энергии пускали в выхлопную трубу – не работали на предельно экономичных оборотах и режиме. Не всегда, скорее даже иногда. Люди возвращались на МТС, и это было то ещё столпотворение – мужики массово вылезали из машин, я даже услышал разговор от соседней зарядной станции. Мужик, в сапогах, жаловался, что ему после пашни даже неудобно как-то залезать в салон трактора – до того чистый и аккуратный, что грязными ботами всё загадит. – А ты держи в тракторе сменку, – подсказал я, – тапочки. – Ты ещё скажи белые, – огрызнулся он. – Ну зачем же белые. Обычные. Один хуй, тебе из трактора вылезать лишний раз не приходится, можешь вообще всю смену безвылазно проработать, внутри тепло, можно и в лёгких тапочках. А боты где-нибудь снаружи приторочить, чтобы не мешались. – А это идея, – другой тракторист, уже немолодой, меня поддержал, – надо попробовать. Мужики, вы сегодня куда после работы? – Домой, куда же ещё, – ответил ему тот, что с ботами. – Ну тебе то, с тремя детьми, конечно домой. А я вот не спешу, – ответил ему молодой парень, – может соберёмся? Выпьем? – Бухать нельзя, – тут же напомнил я, – здесь начальство такое. Лекции читать не будут, прилюдно стыдить не будут. Сразу документ в руки и пошёл вон. – Во то то же и оно, – мужик вздохнул, – моя жена на них молится, а мне уже страсть как хочется выпить. Но нельзя. Ни капли в рот, видите ли. – Мужики, есть дельное предложение, – решил я всё-таки поучаствовать. Меня они как Того Самого чаплина не знали, поэтому и относились без опаски. Это хорошо. – Говори. – Красиво жить хочу. Может, замутим что-нибудь в нашем посёлке? Ну типа там клумбы цветочные смастерить, бабам нравится. Или кустики посадить, чтобы всё было красивше чем на курорте. – Да ну тебя. – Ну а чё? Думаете с гульбариями не справимся? Цветочков прикупить можно, знаю места. Ну там клумбы, земля у нас бесплатная, бери да копай, чернозём. Садовый инвентарь тоже в достатке на складе, жопой жуй всяких декоративных штучек. И руки займём, и самим же потом гулять где будет. – А знаете, это дело, – сказал молодой, – только нужен фонтан. Без фонтана – уже не то. – Можно и фонтан, – я почесал ухо, – давление в нашей водопроводной системе высокое, воды много. Можно и фонтан поставить. Правда, это уже проще будет готовый купить. – Было бы где купить. Ты например знаешь, где фонтанами торгуют? – Знаю. И людей знаю, и фонтаны, и доставку организуем, – уверил его я, – захотим – петергоф сделаем. Или даже лучше. – Ну петергоф не надо, но что-то симпатишное можно, – сказал молодой, – вообще, предложение дельное, а то у нас в посёлке только жилые дома, а парка нет ни одного. Место надо у директора выспросить. – Я договорюсь, – встрял я, – будет место. – Ну тогда дело за тобой, а мы будем ждать результатов. Идея построить небольшой парк пришла спонтанно, поскольку ребят нужно было чем-то занять. После почти дня работы на тракторе, тело чувствовало бодрость – кресла были уж слишком удобные, спина не нагружена, посидел пол дня – а как будто лежал и отдыхал всё время. Почему как будто? Так оно и есть. А люди тут к лени непривычные. Я обещал обо всём договориться и пошёл к директору предприятия. Он находился сейчас не в своём административном здании, а почему-то в сварочном цеху. И кого-то материл последними словами. Это был крепкий хозяйственник, передовик и вообще, человек весьма приятный. – А, Василий Иванович, – он тут же развернулся в мою сторону и думать забыл про своего нерадивого подчинённого, – чем могу быть полезен? – Мы тут с товарищами трактористами решили парк сделать. Не хватает ребятам красоты, и парк, и вообще, облагораживать территорию. Клумбы там поставить, брусчатку на дорожки вместо асфальта, всякие садовые приблуды… ну вы понимаете – фонари симпатишные, заборчики декоративные, кустики постриженные… – Дело задумали, одобряю. А я чем могу… – Нужно место выделить в посёлке. А там – я уже сам договорюсь с кем надо, всё привезут. – Хорошо, в конце концов – это вы решаете, не я. – Вот и хорошо. Ну всё, занимайтесь… – я затормозил, – хотя стоп. Чего за крики то тут были? – Да вот, молодой да глупый, заварил что не надо и как не надо. – А чего он заварил то? – Подшипник. – Нда… Я бы его в Америку послал. В диверсионных целях, научить местных варить подшипники. Молодой и глупый сварщик стоял тут же, рядышком, уши грел. – Не. Обвинят в негуманности, – скосил на него взгляд наш председатель колхоза, – пошлём ка мы его в коровник. На гауптвахту. Три дня поработает лопатой. – Это дело. Только шума на других не поднимайте. У нас правила – никаких публичных порок и прочих вмешательств в рабочую жизнь. Надо выебать – сделайте это культурно и тет-а-тет. – Что вы, мы с пониманием. – Вот и хорошо. Землю… – Сами возьмите какую пожелаете. Я тут не планировщик, и не геодезист. – Добро. Покинув директора, я связался со своим искином на корабле и попросил сделать различную мелочёвку для парка. Поскольку парк нельзя было сделать внутри жилмассива, надо было делать вокруг – решено было часть жилмассива огородить парком. А как? Хороший вопрос. Хорошая парковая зона – это важный элемент в городе. Это газоны, беседки, лавочки, дорожки, фонтанчики, красивые декоративные заборчики, красивые фонари, побольше света… Думаю, вороновский компьютер потянет работу полноценного «танцующего» фонтана. Это тот, который меняет направления и силу струй, и имеет у них подсветку. Сделать такой фонтан в разобранном виде – это дело пяти минут, а уж мелочёвка… Ну да, тут надо постараться вручную. Тяжёлой технике на благоустройстве делать нечего. Искин кинул мне книжку, в которой были описаны различные архитектурные приёмы и прочий ландшафтный дизайн, с этой книженцией я и вернулся к мужикам, которые уже заканчивали собираться. Набилось ещё человек двадцать. – Ну что? Как? – спросил тот, что помоложе. – Договорился. Землю возьмём вокруг жилмассива, а парк… Парк нам помогут делать. Фонтан тоже будет – но монтировать его будем не мы. Профессионалы. – Вот это дело! – А наша работа сейчас… брать коммунальную и садовую технику, и работать. Надо вырастить газон – да не простой, а как в англии, построить дорожки брусчатые – по технологии, установить скамеечки, бордюрчики и прочую шелупонь. Почти всё это есть на складе, так что займёмся делом, товарищи! * * * * * Пахота перемежалась устройством парка, и должен сказать – это ещё вопрос, что было интереснее. Пахать и сеять, удобрять и полоть наши посевы, или работать над парком. Сам по себе парк… Ну как их делали в советское время? Выделяют площадку, делают дорожки, сажают деревца, скамеечки, фонари иногда, вот тебе и парк. Клумбы там, в центре – фонтан. Проектная документация на наш парк прибыла через несколько дней, и это была папка весом в два пуда, с множеством чертежей и расчётов. И тут уже искин и я постарались на пару. И задумка была такая, что петергоф тут и рядом не валялся. Подумайте только – дорожки из особой брусчатки из натурального камня. Цветочные композиции составляют красивые и яркие рисунки, причём расчитано всё так, чтобы рисунки изменялись в зависимости от времени цветения тех или иных цветов. Газоны идеально ровные – придётся газонокосилкой работать много и часто. Вдоль дорожек парка – искуственные ручейки, в которых должна плавать рыба, несколько сложных архкомпозиций. Например – арочный пролёт – три сотни арок, расположенных в пяти метрах друг от друга, одна за другой – и все вместе создают эффект тоннеля, если смотреть изнутри. Красотища! Я побывал в виртуальной копии парка и был впечатлён красотой – такого нет нигде в мире, и наверное, в Москве устроят истерику, если узнают. Я имею в виду всяких там благоустроителей, которые привыкли к тому, что за пределами МКАДа жизни вообще нет. Сложные архитектурные композиции я оставил на совести техботов, которые их соберут самостоятельно и доставят на место. А вот благоустройство поля… Этим заняться пришлось лично. Прежде всего – мы взялись устанавливать внешний забор. Высокий, четырёхметровый забор, из декоративных каменных блоков – натуральный камень. Постепенно в нашу работу начали втягиваться и остальные – и работа над парковой зоной закипела уже с масштабом. По прожекту, по чертежам. Освоившись в многотонными машинами, рабочие, наши мужики, так же легко пересаживались на мини-тракторы, которые работали в саду, и ездили на них, засеивая газоны и делая все прочие работы. Построили сеть дорожек, с высоты птичьего полёта складывающиеся в красивый узор. Построили арочные переходы, поставили пятьдесят декоративных беседок – в старинном стиле. Привезли цветы – четыреста видов, которые надо было высадить с точностью до сантиметра. Этим уже занимались с рулеткой в руках, причём вид ползающих в позе раком мужиков, которые занимались цветочками и клумбами, почему-то сильно смешил женщин рабочего посёлка. Ну нравится мужикам заниматься делом. Чего такого то? Не самогонку же им варить? Март подошёл к концу, апрель к середине – и наш парк приобретал всё более и более культурные очертания. Пока я этим занимался – я бросил все дела в Москве, на произвол судьбы. Правильнее сказать так – я решил оставить их и дать им возможность развиваться без моего самодурственного влияния. А то мало ли. Перспективные дела выживут и пойдут в гору, бесперспективные – схлопнутся. И так оно и происходило – перспективные, вроде проектов автозаводов, шли в гору. Я почувствовал то, что слишком много меня стало в работе тех, с кем я связан. Проблему решить? Вот он я со своим искином, готов чертежи накидать за недельку. Чего-то не хватает? Куда отгрузить, дальше я решу. Вот так я создавал у людей зависимость от себя. А теперь я хотел посмотреть, как без всего этого Воронов и Шелепин и Володя, справятся в Москве. Без моих денег, услуг, без всего вот этого вот. Справлялись, кое-что конечно у них не ладилось, причём регулярно, но в целом – справлялись, и хорошо справлялись. Воронов выкатил на рынок аркадную видеоигру, которая приносила его НИИ стабильный и довольно высокий доход. Старос обновил свой компьютер целой кучей периферических устройств. Шелепин провёл ещё одну пресс-конференцию с народом. Успешно. Автоклуб существовал – доходы были конечно небольшие, но сторонние – с лицензий, патентов, с сотрудничества и акций иностранных компаний – помогали выживать и быть на плаву. Можно сказать, ещё и приживали добра. Но были в советском союзе и реальные беды. Строительство – хрущёвки уже вышли из моды, а монолиты… их надо было строить, всё больше и больше бригад, техника требовалась, Шелепин драл заводы по выпуску этой техники. Тяжмаш колбасило. В законотворчестве не всё было гладко, в военном плане – постоянные тёрки с конкурентами, но самое главное… Стране нужны были товары. Много товаров. Нужна была провизия. Еда. Полки магазинов – полупустые, достать хорошего мяса нелегко. Рыбу – легко, я вот рыбку любил очень сильно. С этой точки зрения – всё становилось хуже, развитие в индустрии – вылилось потерями в сельском хозяйстве, и нужно было как-то это компенсировать. Работа велась, очень интенсивная, но я бы сказал – что скорость стала выше, ставки тоже, и Шелепин старательно пытался не вылететь с трассы. Каждый день начинался с совещания по сельскому хозяйству – уже начали работать над новой техникой, товарищ Косыгин старательно подготавливал проект реформы сельского хозяйства, чтобы усовершенствовать и улучшить репутацию и положение советской деревни. Насколько я понял – они ещё в коммерцию хотели привлечь фермеров. И дать им серьёзные поблажки, надеясь на то, что если фермеров будет много – то они будут конкурировать, и это не позволит им манипулировать ценами и завышать их до невообразимых значений. Так или иначе – даже Косыгин признавал, что спекуляция советской власти выгодна. Поскольку это движет экономику, деньги переходят от одного к другому, идут в ход, в оборот, создают добавочную стоимость… Ладно, а я в это время действительно тяжело работал. Лёха ещё не раз мне попадался в напарники, следом за распашкой началось удобрение земли, причём в три этапа – после вспашки, перед посевом, и через неделю после посева, когда зёрна пшеницы начнут прорастать. Работа была не слишком утомительной, особенно мне нравились агрегаты для опрыскивания жидкими удобрениями – такая гигантская бандура, стоящая высоко на колёсах, с раскладной штангой – сорок метров, по двадцать в каждую сторону. И эта бандурина – машина, опрыскиватель, довольно быстро обрабатывала поля. Апрель подходил к концу и финальным аккордом в нашем парке стали танцующие фонтаны с иллюминацией. Надеюсь, просвещённой публике нет нужды описывать, что такое «танцующий фонтан». Форсунки механизированные, давление воды высокое – высота струи достигает тридцати метров, и мощный направленный в струю свет, создают красивые переливы, а программа движения струй – причудливые композиции из воды и света. Думаю, из всех фонтанов в мире, на данный момент именно этот можно считать самым красивым – хотя для его устройства пришлось выделить огромную площадь – ведь высоко бьющие струи хорошо рассеиваются в воздухе. Они не должны окатывать ледяной водой почтенную публику. * * * * Мало посеять, удобрить, нужно ещё и пожать. И жатва в советском сельском хозяйстве – это не только самая важная, но и самая тяжёлая работа, тяжелее даже пахоты. Причина проста – сложные комбайны, не везде есть, нужно постоянно возить зерно, постоянно тяжело работать на поле. Советский комбайн СК-4 мне напоминал какой-то механический ужас, и самое ужасное в нём – у комбайна не было даже кабины. Производительность крохотная, СК-3 и СК-4 шли медленно, собирали вяло, и сам процесс сбора урожая был чрезвычайно сложен. Добавьте сюда проблему с сеном, которое тоже на поле не оставляли гнить? В нашей работе появился комбайн, который был специально разработан для Июньской уборочной операции – это была шикарнейшая машина, на фоне СК смотрелась вовсе как космический корабль. Колёсно-гусеничный, за основу механики взяли комбайн CLAAS. Жатка четырнадцать метров, механизация – на электромоторах, едет быстро – десять километров в час, и собирает много – бункер в двадцать кубометров заполняется буквально на глазах. Комбайнёров было куда меньше, чем трактористов, и эта профессия была более сложной, а работу на новейшем комбайне вообще абы кому доверить нельзя. Я лично полез в комбайнёры – после долгих трудов над своим полем, когда за день бывало не успеваешь все работы сделать и до ночи задерживаешься, когда столько удобрений в это поле вбухал – конечно же я чувствовал некоторую закономерность вознаграждения. И мощнейший комбайн поехал по полю. Спереди огромная жатка, подминает под себя колосья, которые нескончаемым потоком идут в нутро комбайна. Там они обрабатываются, отделяется зерно, поступает в бункер, всё честь по чести. Но всё же – каково было моральное удовлетворение! Компьютеризация комбайна соответственно крайне высокая, а без помощника тут и вовсе делать нечего. Нет, можно, но помощник следит за работой механизмов, за выставлением трубы, коммуникацией с водителем грузовика, который подъезжает и через конвейер забирает урожай, и так далее. Громадное поле, скажете вы? А эти сто гектар убрать – дело одного дня. Приятно, щьёрт побьери, когда результаты трудов появляются – в радиоэфире царил беспредел, комбайнёры нарадоваться не могли – урожай получался уж очень большой. Сто гектар это много, но когда работа спорится – это даже приятно. Тем более, что у нас ни поломок, ни неожиданностей – сел в удобное кресло, слегка подвинул рукоять вперёд, включил и опустил жатку, подстроил её под нужные параметры урожая, и пошло-поехало. Громадная жатка подминала под себя океан пшеницы, оставляя за комбайном только полосу голой земли и из прицепного тюковщика иногда выскакивали спрессованные тюки сена. Которые старательно забирали подъезжающие машины. Грузовиков полноценных было немного, поэтому роль эту выполняли средние тракторы с прицеплёнными зерновыми и тюковыми прицепами. Работа в целом не слишком пыльная и тяжёлая, просто… приятная. День подошёл к концу. Обеденный перерыв решили не брать – вечером отожрёмся. – Василь Иваныч, на счётчике тысяча сто пятнадцать тонн, – сказал Лёша, протягивая мне чек, – может добреем, немного осталось же. – Ну можно. Там с полтонны зерна ещё наберётся. – Да всё равно, не хочется оставлять недоделанную работу. – Тогда вперёд. Мы резко развернулись и прошли ещё три полосы. Зерна набралось полторы тонны, шестьсот семьдесят шесть тонн с поля. Много! С гектара получается около двенадцати тонн с небольшим. Ну да, комбайн работал просто люто, весь день сплошным потоком – неудивительно, что грузовики практически постоянно тёрлись около поля и подъезжали регулярно. – Как думаешь, Лёх, уберём все поля за неделю? – Раньше справятся. Если каждый по сто гектар в день будет убирать, да ещё и так, как мы – без лишнего шума и пыли, то за три дня, я думаю, справятся. Техники много, людей много, успели бы всё принять. – А ведь потом снова. Пахать, сеять, удобрять, и так до осени. Циплят будем считать по осени же. – И то верно. Засеяно пшеницей было сто тысяч гектар ровно. Плюс пятнадцать гектар – это несущественная мелочь. Будем считать сто тысяч, урожайность генно-модифицированного сорта, при полной удобряемости почв, при постоянном уходе и благоприятном световом дне, и подсветке посевов, когда дни были недостаточно солнечными – сто шестьдесят семь центнеров с гектара. Так что прикинув, можно получить результат – миллион шестьсот семьдесят. Всего в СССР собирается около восьмидесяти миллионов тонн по официальным данным. Если прибавить к этому спутниковую разведку, которая контролирует засеиваемую площадь – то мы получим не восемьдесят миллионов тонн, а всего шестьдесят две, остальное – приписки. Пересортица, как тут называют очковтирательство. Именно это и заставило советский союз покупать зерно в США, платя за него драгоценным золотым запасом, валютой. Если мы соберём такой же урожай осенью – то урожай удвоится, и будет уже три с лишком миллиона тонн. А если прикинуть, сколько людей у нас работает… Добавить сюда расходы на зарплату – четыреста рублей на рыло, добавить сюда расходы на содержание персонала, на удобрения, и прочие материалы… Нет, всё равно себестоимость нашего зерна выходит в три-пять раз меньше, чем советского. При качестве на порядок выше. Я уже выслушал три дня назад выводы экспертной комиссии – по всему выходило, что зерно наше было более качественно, чем то, что производилось в СССР, особенно по химическому и биохимическому составу. В зерне, как я и хотел – не нашли следов углеводородов, а содержание всех прочих вредных для организма вещей было намного ниже. Хм… Я думаю, идея зарабатывать на продаже зерна – не лишена смысла. Тут вся фича в технологиях, если быть ещё точнее – то в ресурсосбережении, долговечности и продуктивности. Цена фермы огромна, взять хотя бы ветряки – они стоили столько, что можно в десять раз большее количество земель освоить и лет десять содержать людей и технику. Удобрения, сельхозтехника – всё это имеет свою цену, и учитывая уровень цен во всём мире – это должна быть кругленькая сумма. Ферма нескоро окупится, лет через тридцать упорной работы, но это если бы я платил за всё это деньги. Само содержание фермы в основном сводится к содержанию коммуникаций и зарплат рабочих – техника не расходует топливо, работает на энергии от электрохаба, от ветряков, то бишь. Тёплая вода, свет, подсветка полей в утреннее и вечернее время весной, многочисленные механизмы, всё это брало энергию от ветра. Ветряки же были неэксплуатируемые – то есть их эксплуатация мне ничего почти не стоила. Они надёжные, срок службы – лет пятьдесят-сто, скорее всего. Вот мы и получаем в итоге результат – произведено зерно, качества выше, чем позволяет измерить советская шкала качества. Куда его? На корм скоту – свинство. Скоту можно что-нибудь и попроще, чем высококачественное зерно, разве что перемолоть в муку и пустить на производство хлеба и высококачественных изделий. Булочек, тортов и прочих прелестей, где нужна хорошая мука. Я обдумал всё это – а ведь есть ещё гидропонные фермы. Громадные, массивные, многоярусные, они производят чудовищное количество урожая, и обслуживаются полуавтоматически – сельхозроботами. И эти гидропонные фермы, расположенные в тех землях агрокомплекса, где нельзя было распахать поля, дают урожай на зависть всем врагам. Томаты – по пятьдесят килограмм с каждого квадратного метра фермы. Огурцы, клубника, и многое другое – вплоть до малины, шпината, брокколи и баклажанов. И это всё изготавливается полуавтоматически, при помощи в основном обслуживающей автоматики, которая берёт на себя все сложности. Урожаи уже были – они ещё зимой пошли. И урожай это был… Огромный. Сами посудите – томаты выращивались круглый год, созревали примерно за два месяца, и фермы производили около ста-двухсот тонн в неделю. Эти овощи отправлялись на обработку, упаковку, и уже в свежем виде поставлялись в магазины соседних городов, по относительно низкой цене. Каждое утро, в восемь часов, в «фирменный» магазин «Green Power!» привозили свежак. Да, название на английском – такие вот нюансы маркетинга. Ну не пользовалось унылое советское «овощи» популярностью в народе. А тут и аглицкий, и цены не то что большие – скорее раза в полтора-два выше, чем в государственных магазинах, и на прилавках – свежие овощи. Не навалом, а в лоточках, упакованные в бумагу или картон, с датой сбора – чаще всего сбор был ночной, а привозили товар утром. Надо ли говорить, что для советского гражданина, привыкшего к кассам и чекам в обычном универмаге-гастрономе, сияющий, цветущий и пахнущий наш магазин, казался словно из другой вселенной. А цены… Да, выше, но товар свежак, сегодняшней, максимум – вчера с ветки сорвали. Не позже – всё что оставалось не востребованным за два дня – увозили и перерабатывали. Чаще всего – увозили назад на ферму, где был консервный завод, там производились овощные консервы. Из овощей делали рагу, и прочие виды закусок, вроде лечо, и ей подобных овощных нямок, из кабачков делали икру, баклажаны с фасолью тушили, и всё это изобилие отправлялось уже в фирменные магазины не только Липецка, но и в Москву. Со свежаком в Москве дело обстояло хуже – цены были ещё выше. Сто семьдесят пять грузовиков, я уже их описывал, когда давал подробное описание грузовой системы, возили челночными рейсами в Москву свежие овощи. Но их приходилось упаковывать герметично, в контейнеры, которые заполняли пищевым газом – то есть обеднённым на кислород воздухом, и отправляли в рефрижераторах, которые имели два-три градуса температуры, в Московские магазины. Я лично проверил действенность – в Green Power на Цветном Бульваре, эти овощи выставлялись ещё свежими и почти неотличимыми от тех, что возились в Липецк и Воронеж на продажу. Туда же свозили банки с соленьями, маринадами и готовыми закусками. Надо было видеть эти магазины изнутри! Это не просто что-то там – это триумф садоводчества над разумом и коммерцией. В магазинах естественная отделка под дерево и камень, специальные холодные витрины, в качестве декора использованы многочисленные вьющиеся растения – в магазинах выращивали горох, к примеру, стены кое-где были закрыты горизонтальными настенными клумбами – установленными под углом горшочками, которые создают единую живую зелёную стену, освещённую прожектором. Внутри пахло влагой, зеленью и везде виднелась жизнь. Кое-где стояли столбы, декорированные под вид натурального дерева, цветовая гамма фирменная тоже была зелёной всех оттенков – от хаки до фисташкового. Овощной маркетплейс требовал некоторого обслуживания в работе, но – это почти единственное место в городе, где всегда можно по разумной цене купить свежайшие овощи и фрукты. Отборные – все одного размера, томаты – насыщенно-красные, с зелёной веточкой и листочком, пузатые и упругие. Клубника – большая и очень вкусная. И, пожалуй, почти весь остальной ассортимент овощей, которые пользовались популярностью – кроме корнеплодов. С ними некоторая заминка в техническом плане. Green Power приносили выручку в рублях советских, и сам проект был согласован с высшим руководством страны, и что более важно – ничем и никак не нарушал действующего законодательства. Согласно которому продажа собственной продукции разрешена аграрным предприятиям. То есть нельзя спекулировать, оптово-розничная торговля запрещена. Нельзя, скажем, открыть магазин одному человеку, закупать товар у другого, продавать третьему. Производитель может продавать только свою продукцию, если продаёт её в необработанном или минимально-обработанном виде. Вообще-то банки с закусками уже не укладывались в «минимально обработанный вид», но тем не менее, налево не гнал и продвали мы только в розницу. Благо, желающих было – жопой жуй. Поначалу, когда открылись необычные зелёные магазины – никто не обратил на это особого внимания. Но потом народ потихоньку прочухал, что овощи и фрукты – свежак, а дефицита тут отродясь не видели – на прилавках есть всё. Более того, есть всё и всегда. Наконец, последним ударом по народному мнению стало введение экологических норм продукции. Это произошло в Марте, меня это не касалось, поэтому я пахал и не думал ни о чём. А суть закона проста – Шелепин, испугавшись того, что в желании заработать как можно больше на фермерстве, которое лоббировал Косыгин, решил прижать немного фермеров и напомнить, кто в доме хозяин. И сделать он это решил введением классов ЭКО. Согласно которым продукция по содержанию в ней вредных веществ делилась на ЭКО-классы. А под давлением со стороны Воронова и ко, назвали их не по цифрам, а по благородным металлам, а именно – Медь, Бронза, Серебро, Золото и Платина. Это было проще для широконародного понимания и главное – маркетинг. Согласно этим стандартам, ПДН ЭКО-класса большинства советской продукции укладывались только в стандарт Медь-Бронза, это было обязательно указывать на упаковке. Более того, ревизоры ещё и проверяли методом контрольной закупки, содержание вредоносных веществ. Правда, это только вводилось, но уже дало свои плоды. Качество самостоятельно выращенных овощей, огородных, в основном находилось на уровне серебра-золота, ну а у нас – строго платиновый стандарт. И понятно, почему – гидропоника не даёт лишних веществ, им просто неоткуда взяться. Нет вредителей, поэтому не надо опрыскивать, нет болезней растений – не надо лекарств. А свежесть обеспечивает атмосфера и способ хранения, так что – на каждой упаковке и ценнике гордо размещалась металлизированная полоса с надписью «Платина» и по хранцузски «Platine». Потому что часть продукции продаётся лягушатникам. Они довольны, и какой-никакой тоненький поток валютной выручки идёт. Таким образом магазинчик наш стал просто модным. Я имею в виду – его просто стало модно посещать у людей с деньгами, и просто у людей, поскольку всё-таки вкусовые качества и свежесть продукции очевидны. Московский магазин давал в день по двадцать-тридцать тысяч рублей выручки, минус налоги и сборы – всё равно получалось пятнадцать-двадцать тысяч в день. Полмиллиона в месяц, а зарплата фермерам – двести сорок – двести пятьдесят тысяч в месяц. Посчитав, пока жатка молотила последнее зерно, все эти нехитрые вещи, я пришёл к выводу, что в общем-то ферма ещё до сбора и продажи урожая, на одной только гидропонике, вышла в плюс чуть выше нуля. Я посчитал свои сбережения-накопления и выходило, что это около миллиона рублей, причём миллион был заработан совсем недавно, буквально с последних партий. * * * * В нужды рабочих мне пришлось вникать самому, но в отличие от меня, у них ожидания были сильно заниженные. Хотя как посмотреть – посёлок они облагораживали только в путь – после строительства красивейшего парка, перешли на облагораживание улиц. Поставили клумбы, декоративные заборчики, а вместо традиционных пустырей с некошенной травой – ровненькие газоны. Косилок им подарил сорок штук, вот и работали каждый день, после основного труда. Как по мне – сам факт того, что людям удавалось привить такое отношение к окружающей среде – уже большая победа. Потому что для многих людей как – всё, что за забором – общее, то есть ничьё, то есть хуй на него положить, и пусть коммунальщики стараются. А тут коммунальщиков не было – обслуживали это всё сами. Газоны стригли, заборчики ставили, даже фонари вдоль дороги – и те строили самостоятельно. Посёлок разрастался, двухэтажных домов становилось всё больше и больше, а улицы всё чище и зеленее, день ото дня. Постепенно, этот посёлок начал приобретать какие-то кукольные идеалистические черты. Я имею в виду – аккуратность в разных мелочах. Здесь не было пьяниц, не было лентяев, детвора не носилась под колёсами автомобилей – для них были огороженные детские площадки. Всё это и правда начинало казаться каким-то приторно хорошим. И приобретать черты европейской деревни. В том плане, что советского в ней не было ни на грош, а что появлялось – быстро убирали сами жители. Результат воспитательной работы – давно известно, что где хорошо – там можно сделать ещё лучше, а где плохо – сделать ещё хуже. На грязной улице и совесть позволяет мусор под ноги выкинуть, а если деревня такая, что по весне по уши в грязи и говне – то тут только соцреализм со всей его безысходностью… Постепенно это всё приобретало масштабы города, маленького, уютненького и очень хорошо сплочённого, архитектурно выдержанного, но города. Так что это уже посёлок городского типа, а не деревня. Руководство страны так же помогало – тем, что в нашем посёлке работало множество магазинов и иных заведений, и в них выдерживались самые приличные стандарты качества обслуживания. Не было хамства – за него можно было поплатиться местом. Прямо уездный город Эн. Сейчас была ещё одна проблема, которую нужно было решать – экспорт зерна. Вообще, тут стоит остановиться детальнее. СССР в начале 70х годов стал массово импортировать зерно. То есть закупать за границей, и со временем превратился в самого крупного импортёра в мире. Причина проста – советская аграрная промышленность не справлялась с потребностями населения. Нефтедоллары позволяли закупать зерно, и хотя об этом старательно не говорили, но факт есть факт – в советском союзе покупали едва ли не больше, чем сами производили. Это поставило всю страну в ужасающее положение – она стала зависима от нефти, а цены на нефть в восьмидесятых взяли и рухнули. А следом за ними – вся аграрная политика импортозависимости. И следом за ней – посыпалось всё. Можно смело сказать, что источник предстоящего разрушения советской власти был не где-нибудь, а именно в колхозе. В том, что государство не могло прокормить народ, советский колхозник – существо второго сорта. К этому ментальному образу грубого, пьяного и часто малограмотного субъекта, похожего на помесь бомжа и дореволюционного крестьянина, относились с известной долей неприязни все и везде. Жить в деревне несолидно для человека с доходами, позволяющими уехать из родной деревни Гадюкино. Теперь я в принципе понимал, почему Шелепин и даже Косыгин – так упорно рогом упёрлись именно в хлебный вопрос. Народ требует хлеба и зрелищ, и пока в СССР будут производить зерна больше, чем потребляет страна – можно не опасаться за советскую власть. Если припомнить, то на своём излёте Российская Империя тоже столкнулась с проблемой хлеба. Именно хлеба – зерна не было у людей, не было хлеба, нечего было жрать. И от этого бунт. Сегодня знаменательный день для всего моего посёлочка – я договорился о том, что к нам приедут французы, восемьдесят человек делегация. И не простые французы, а люди из министерства сельского хозяйства Франции, им нужно было всё показать, всё презентовать, причём презентовать в лучшем виде. И видит бог – мы к этому специально не готовились, но у нас всё было готово. Прилетели они на двух самолётах, их встречала делегация советских колхозников – работников моего колхоза. И дюжина микроавтобусов, несколько автомобилей. Возглавлял французскую делегацию сам министр сельского хозяйства Франции – шишка большая в определённых масштабах. Встречающую сторону возглавлял директор колхоза и я. Министр оказался человек незаурядной внешности – высокий, худощавый, с впалыми глазами, пожилой. Чем-то похож на Кису Воробьянинова из фильма. Мы обменялись рукопожатиями, перебросились парой фраз на хранцузском диалекте, журналюги пока сновали туда-сюда. Ну что ж, пришло время презентовать… * * * * Через два часа после начала показа нашего хозяйства, у министра слегка округлились глаза. Но я вру, сначала они округлились у делегатов, которые увидели стройный ряд из почти восьмисот супертяжёлых тракторов. Эти громилы стояли рядочком около МТС. Благо, что их конструкция стойкая к износу и они не требовали гаража – разве что на зимнее время. Мы начали с посещения первой МТС. И… Вы позволите, я не буду пересказывать всё, что говорил французам, скажу лишь, что остались они в состоянии глубочайшего шока, поскольку электрические тракторы… такого пока ещё серийно не производилось. Я упирал на то, что это экологически-чисто, энергия вырабатывается при помощи ветра, и используется для посева и освещения посевов в пасмурные дни. Показал наш трактор – «Савраска-Электро» оставила делегатов в ещё большем шоке. Полтора часа эти большие дети фотографировали, даже садились внутрь и ездили по двору МТС, задавали необычайно много вопросов по поводу механизмов трактора и его производительности, мощности, по поводу бортового компьютера и спутниковой навигации, в общем – я бы сказал, что товарищи журналисты были в глубоком шоке, поскольку другое нельзя было описать. Я предложил им поехать на неубранное поле и своими глазами увидеть наш урожай. Мы поехали – при них в пустой комбайн набрали полный бункер зерна – и взвесили. Они даже залезли внутрь комбайна, чтобы посмотреть, не стоит ли где там секретный тайник с зерном. Я показал им нутро комбайна, тайника не обнаружилось. А сам комбайн вызвал ещё больше восторгов – можно сказать, бурю восторга. Министр, когда мы ехали обратно с поля, спросил: – Господин Чаплин, вы много раз упоминали экологическую чистоту своего производства. Должно быть она играет огромную роль для вас? – Не то слово. Наши новейшие исследования показали, что накопление в организме различных вредных веществ, существенно повышает риск самых разных заболеваний. Видите ли, человек в дикой природе не жил больше сорока лет, в своём первобытном облике. Наше долголетие – это следствие заботы о себе, и тем не менее, регулярное поступление в организм различных веществ… нитратов от азотных удобрений, продуктов разложения пестицидов и гербицидов – то есть ядов, и многого другого, вплоть до продуктов выхлопных газов от работающей на полях техники – приводит к существенному повышению риска заболеваний. Поначалу – в первые пятьдесят лет жизни, это не так заметно, потом – с каждым годом всё хуже и хуже. Поэтому мы уделяем такое внимание экологичности. – Я заметил. Это действительно так опасно, как вы говорите? И почему тогда об этом молчат врачи? – Они о многом молчат. Для исследований нужно много времени. Что говорить, если ещё сто лет назад люди пахали поля при помощи лошадей? Слишком мало прошло времени, чтобы эти изменения стали бросаться в глаза. Я могу со всей уверенностью сказать, что правильное питание и чистые продукты – позволяют прожить на десять-двадцать лет больше. А если ещё вести правильный с медицинской точки зрения, образ жизни, то столетний рубеж не будет считаться недостижимым для большинства. – Я слышал про ваши новые стандарты экологической чистоты продуктов. Весьма строгая система, премьер-министр предлагал нам ввести во Франции нечто аналогичное. – Я бы посоветовал использовать нашу систему. Просто потому что это будет удобнее в плане стандартизации, да и она изначально адаптирована для маркетинга, людям так проще понимать, чем сухие цифры или научные термины. – Тут я вынужден с вами согласиться, – улыбнулся министр, – меня глубоко впечатлила работа. Мои консультанты по техническим вопросам уверяют, что в мировой практике подобная техника, как у вас, ещё никем и никогда не применялась. – Это да. Я сам работаю в поле с весенней пахоты и до уборки, и знаете что? Я отдохнул просто роскошно. В тракторе работать приятно. – Дорого он вам стоил? – Это эксклюзивные модели. То есть я не могу их продать, по целому ряду причин. В них используются некоторые технологии, которые нельзя продавать. Они используются военными и в космической отрасли, так что… – Да, это было бы слишком хорошо. – Но не расстраивайтесь, – я улыбнулся, – Трактор, который вы видели – Савраска, изначально был разработан под дизельный мотор. Но потом его сделали электрическим. Дизельный трактор существенно более экологичен, чем у конкурентов, экономичнее, мощнее – пятьсот лошадиных сил. Его можно назвать, пожалуй лучшим в мире трактором. И его я могу продать, если вы захотите купить. Это очень солидная машина. – Я пошлю наших специалистов осмотреть. Можно об этом договориться? – Конечно! – Если он так же комфортен, как электрический… – Кабина та же самая. Только электромотор вместо дизеля, а так – внешне, и внутренне – та же самая машина. – Это хорошая новость. Мы могли бы расчитывать на скидку, если купим больше ста машин? – Можете. Я дам скидку в двадцать процентов на партию от ста машин, и пятьдесят процентов – на партию в пять тысяч. Просто у нас их пять тысяч штук, но работать на нашем поле они не могут. Запрещено заводить дизельный мотор. – Тогда зачем вы их держите? – удивился министр. – Запас на случай чрезвычайных ситуаций. Электротракторы зависят от электроэнергии, если с электричеством возникнут перебои – это остановит всю ферму. Да, это ненадолго нас напряжёт, но всё же – день-два, могут поработать на обычных машинах. Тем более, что они немногим хуже электрических в плане экологии. – Понятно. Что ж, разумное решение. Страшно подумать, сколько вы платите за них налогов. – Да нисколько. Наше правительство озабочено тем, чтобы создавать в стране предприятия, а прибыль получат уже с готовой продукции. Это намного эффективнее, чем облагать налогом производителя. Чем больше продукции создаётся – тем больше заработает правительство, поэтому фермерские хозяйства вообще не облагаются никакими налогами. – Интересный подход. Похоже, ваше правительство всерьёз озабочено расширением своих сельскохозяйственных угодий. – Скорее созданием частных фермерских хозяйств и крупных агрокомплексов. И повышением производительности. Согласитесь, сто семьдесят центнеров пшеницы с одного гектара – это мировой рекорд. До сих пор самый большой урожай собирали в Новой Зеландии – это восемьдесят четыре центнера с гектара. – Да, вы сумели сильно меня удивить. И какой пшеницы! Высшего качества. – Да, есть такое. Господин министр, – я кое-что припомнил, – скажите, а мы можем расчитывать на экспорт собственного зерна во Францию? Министр улыбнулся: – Это не от меня зависит. – Да нет, я не об этом. Хлеб в магазинах и валовый продукт – это не наш профиль. Мы производим продукты действительно элитного класса. Такие, которые используются в ресторанах, для выпечки тортов и прочих дорогостоящих изделий. Промышленному, крупносерийному производству, невыгодно закупать наше зерно и муку – слишком дорого. Её цена вдвое выше, но и качество… вы понимаете меня. – Да, кажется, понимаю. Вы планируете сделать бизнес на продаже своей продукции в рестораны? – Мы уже это делаем. Вы может быть слышали про магазинчик Гринпауэр в париже? – Слышал, но не видел. – Это наш магазин. И признаться – моя маленькая гордость. Гидропонные фермы здесь производят продукты, соответствующие платиновому стандарту ЭКО. Мы не используем консерванты и прочую химию – их доставляют в магазины в восемь утра каждого дня, в специальных грузовиках и специальной упаковке с бескислородной атмосферой. Благодаря использованию роботов и постройке скоростных автобанов – удаётся отгрузить не позднее, чем через двенадцать часов после сбора. Так что это самые свежие, самые вкусные и самые чистые овощи и ягоды в мире, к тому же доступные покупателям круглый год. – О, звучит очень вкусно, – слегка улыбнулся министр. – Если хотите – мы можем заехать. Вы сможете увидеть самую удивительную гидропонную ферму на планете. – Обязательно надо заехать, обязательно. Я нагнулся к водителю и попросил отвезти нас на ферму клубники. Тот кивнул и мы на следующем перекрёстке свернули. Следом за нами свернули ещё два микроавтобуса с журналистами и делегатами, которые везде сопровождали министра. – Видите ли, господин министр, я слышал о Франции, как о мировой столице высокой кухни. О ресторанах мишлен, кофейнях, пекарнях… А это значит – в вашей стране есть большая потребность в продуктах высокого качества. В продуктах, максимально свежих, максимально чистых и максимально вкусных. – Это есть, – согласился господин министр. – Такие продукты – это как раз наш профиль. Вот я и хотел бы продавать свои продукты во Францию. – Думаю, это можно устроить. Но тогда вы встретитесь с конкуренцией. – Не думаю, что она будет слишком большой. Согласно нашим исследованиям, во Франции практически нет ни одного производителя продуктов, которые соответствовали бы платиновому стандарту. У вас широко распространено использование различных химикатов на полях. Для большинства задач такие продукты вполне подойдут. Народ можно накормить, но если уж вы идёте в ресторан – то вам наверняка захочется, чтобы салат, который подают вам, отличался в лучшую сторону от того, что можно купить в любом магазине? Эта эксклюзивность – весьма недурная вещь, которая может позволить мне и рестораторам сделать хорошие деньги. Главное условие – такое нельзя вырастить самому или купить в магазине. Только через ресторан. Ни один фермер франции не сможет дать такой эксклюзивности. Министр немного подумал. – А знаете, в ваших словах есть очень интересный смысл. И возможно, у вас это получится. Что ж, я буду не против, хотя долг велит мне поддерживать французского производителя, идея весьма недурна. – Благодарю. Я постараюсь её воплотить в жизнь… * * * * * К концу первого дня, когда все отдохнули, перекусили, посмотрели на технику в работе, провели им экскурсию по транспортному цеху, начался самый натуральный праздник. Ну ещё бы – хранцузы приехали. Для любого советского человека, который не выезжал за бугор и даже думать об этом не мог, визит французской делегации был значимым событием. Правда, я постарался сделать так, чтобы наши работяги выглядели вполне на уровне и это не походило бы на визит белого человека в племя тумба-бухлюмба. Хомо Советикус прилично одевались, жили в очень даже приятном глазу, благоустроенном посёлке, имели весьма буржуазный внешний вид и поведение, которые не соответствовали образу обычных советских колхозников. Министр прекрасно понимает, что приехал не в очередной обыкновенный колхоз. И наверняка у всех глаза круглые просто на контрасте с обычным советским колхозом. Их можно понять – наши то долго привыкали. Как бы то ни было – был устроен праздник, и по совету товарищей, приехавших вместе с министром, надо было дать министру возможность обратитсья к рабочим. Такая возможность ему скоро представилась. Вечером запустили в эксплуатацию наш уже ставший в чём-то знаменитым, танцующий фонтан. Он был размерами с знаменитый фонтан в дубаи, но намного сложнее – форсунок было три тысячи, и они располагались так, что можно было создавать любые геометрические фигуры. Подсветка многоцветная, светодиодными направленными светильниками сверхбольшой мощности. Кто не видел – тот не поймёт, о чём я – это не просто брызги воды, свет и немного музыки – это сложнейшие композиции, бьющие в воздух до небес струи воды, создающие причудливые узоры – волны, арки, цветы, ряды, и многие другие фигуры. Ну и соорудили рядом с фонтаном трибуну, накрытую, чтобы брызги не попадали, и дали возможность высказаться. Товарищу министру доверили торжественно перерезать ленточку и нажать на большую красную кнопку – запустить фонтан. Почему ждали? Всё как-то случая не было запустить, а местные не знали о том, что за сложности в механизмах, и для них это был просто прудик. Пусть и огромный. Министр произнёс короткую, но пламенную речь, о дружбе народов, о том, как ему здесь понравилось, о том, что франции ещё далеко до таких технологий и урожаев, в общем – расхвалил на все лады наших лопухов. Народ собрался вечером в парке на парковой площади. Традиционная гулянка, но без алкоголя – как удивительно, что есть такое особое состояние народа – гулянка. Когда все в огромных количествах собираются и идут в парк, а там просто отдыхают, говорят с другими, развлекаются – благо, что в парке помимо красоты цветочных композиций, способных посрамить любые парки парижа, были ещё и закусочные, и многое другое для отдыха народа. А уж когда он жамкнул кнопку… Ну тут реакцию толпы трудно описать. Да, я очень хорошо постарался, и искин молодец, подогнал насосы и механику, и программы для работы. Фонтан выстрелил в воздух сотни струй, с шумом почти пистолетных выстрелов. И заиграла музыка – установленные вокруг фонтана столбы-динамики играли в сторону воды музыку – классическую. И танец был спокойный, но красивый до безобразия, с одноцветной подсветкой и без слишком быстрых и резких элементов. В общем – мне понравилось. Народу, судя по тишине, тоже, зрелище вообще было медиативное и завораживающее – хорошо постарался искин во время составления красивой программы для фонтана. Чтобы элементы грамотно и эстетично сочетались. Второй композицией был хранцузский композитор дебюсси, тоже очень спокойный танец, но в паузой между первой и второй меня постучали по плечу. – Господин Чаплин, – это был министр, – скажите, а у вас везде такие фонтаны, или это я чего-то не понимаю? – Нет, этот в единственном экземпляре. – Примите моё восхищение. Не видел фонтана красивее этого! Тем временем струи продолжали танец со светом. Я улыбнулся: – Благодарю, месье. – И вообще, этот парк великолепен. – Тем удивительнее тот факт, что его построили рабочие. После рабочих смен. В инициативном порядке. – Рабочие? – Да, все эти люди, что нас окружают. Министр улыбнулся. Не поверил, наверное. – Ну, кроме фонтана. Это уже профессионалы. – Да, я понимаю, – он по прежнему продолжил улыбаться, – прекрасный сегодня вечер! Давайте не будем сегодня больше о делах. Завтра поговорим! * * * * * Ну, эффект произведён какой надо. Дело в том, что в Москве тоже не особо знали о том, что я здесь вытворяю под Липецком, так что французская делегация совместно с сопровождающими их лицами из министерств, ведомств и бюро, приоткрыла миру глаза на правду. А правда в том, что тут на технологической контурной карте советского союза одно пятно высокотехнологичного агрокомплекса, а остальное осталось таким же рыхлым и невнятным, каким и было. Министр ещё два дня тут побыл. На второй день дали французам возможность поработать в поле, показали комплекс переработки и хранения, на третий день – министра взяли на рыбалку, и без дураков – на самую обычную рыбалку, где несколько часов честно удили рыбу в большом искуственном озере, вырытом, чтобы разводить рыбу. И её там было… не сказать чтобы в промышленных масштабах, но несколько рыбок туда закинули, и они там успешно проживали. Министр вытащил пару карасей. Провожали делегатов всем миром. Я заодно успел познакомиться с некоторыми членами делегации. Мне нужно было, как я и сказал министру, вернее, предупредил его, выйти на поставкку продуктов ресторанам Франции. Прежде всего – муки для выпечки, овощей, ягод. Всё это – огромный бизнес, и поток валюты очень необходим. А широкомасштабное применение моей продукции в престижных ресторанах Парижа и иных городов Франции – могло поднять мой имидж на недосягаемую ранее высоту. Короче, это было нужно сделать. После их уезда я смотрел за газетами франции и за нашими – газета «Правда» расщедрилась на одну статейку без особых комментариев и подробностей – посетил, отметил, похвалил, ура, товарищи. Зато французская пресса молчать не стала и вскоре визит ихнего министра на нашу ферму стал французской притчей во языцах. В том плане, что об этом говорили множество газет и журналов, как аграрного, так и политического толка. Кто-то из пришлых вёл съёмку на кинокамеру, кто-то – телевизионную трансляцию, так что весьма подробно сняли и наши ветряки, и фонтан, и подтвердили мировой рекорд урожая. Я воспользовался этим, так что в статьях так же говорилось о том, что это самое экологически-чистое производство на планете. Подобная реклама не могла не сработать. * * * * * Господи, как же в советском союзе дрочат на урожай и сельское хозяйство! Не, ну правда, как они тут яростно гундят про это, наверное со времён колхозника-хрущёва какие-то комплексы остались. Рекордный урожай зафиксировали, потом приезжали, давали тупейшие, пафоснейшие и наполненные тоннами советизмов, заметки в газеты, и всё такое прочее. Чиновники, судя по их мордасам, решили что у меня тут «образцовая деревня» – и начали примазываться к успеху, к которому они вообще никакого отношения не имеют. Это достигло довольно смешных масштабов. В том смысле, что я даже не думал о них – однако, всякие бонзы разных уровней привыкли к тому, что примазываются к успешным действиям людей на подведомственной им территории. И понеслась… Смешно, скажете вы? Да, возможно, это можно назвать смешным, когда совершенно не имеющие ни к одному вопросу наших проектов люди начинают бить себя пяткой в грудь и чуть ли не себя объявлять главными источниками нашего успеха. Совести у них, конечно же, ни на грош – просто хочется выслужиться. Как водится здесь, я написал скромную, но разгромную статью в местный сельский таймс – газету «Правда», в статье описал то, как и за какие средства – доллары, франки, создавалась эта удивительная ферма, и на куда мы вообще работаем. А местное чиновничество, заявляющее, что оно причастно к нашей работе, или вовсе уверяющее, что только благодаря им вообще мы существуем, просто смешны своим надуванием щёк. Дайте им уже медаль. Шоколадную. Пусть гордятся тем, что не они создали! Обычно статьи в газетах подвергаются ну очень параноидальной цензуре, но трогать мою не решились – поэтому она вышла в липецкой Правде, и вызвала чуть ли не политический скандал. Ко мне приехал быковать сам глава липецкого райисполкома. Правда, его на бензиновой машине не пустили, так что ворвался он к нам уже злой как чёрт, требовал меня. Это был мордатый такой мужик, в костюмчике фабрики «славянка», и с громадным гонором. – Что вы себе позволяете! Я вам не какой-то мальчишка, которого можно отчитывать! – кричал он, стуча газетой по столу перед директором. Директор смиренно молчал. – А вы кто и что это вы тут хулиганите? – зашёл я в кабинет. – Да вот… – начал было директор. – Я Горбатов, первый секретарь облисполкома. И вы за это ответите! – он продолжал трясти газетой. – Так, что тут у вас… Ах, да, моя заметка. И что в ней не так? – Как это что не так? Вы что, совсем берега потеряли? Если вы немедленно не извинитесь – мы вас закроем! – Оу, интересно, каким образом? – Да любым! Это моя область, и я не позволю поливать меня грязью, тем более – прилюдно. – Позвольте, я указал вашу роль в создании моей фермы как никакую. И позвольте мне узнать, что вы сделали? – Это не имеет значения. Вы, похоже, совсем не понимаете, где находитесь! Мне это начало надоедать. – Интересный вы человек. Окопались в своей должности, подружились с чиновничеством, и почувствовали себя безнаказанным. Совершенно безнаказанным, москва далеко, а своё царство полностью подконтрольно, так? Мужик аж побагровел от злости: – Ну, я тебе это так не оставлю! Ты здесь больше не будешь работать! Я подошёл к столу директора и нажал на кнопку под столешницей. – Чего ж вы сразу не могли вызвать наряд. Вот видите, товарищ агрессивный. К тому же что он тут делает – непонятно. – Ну дык, сами видите – орёт как обезьяна бешеная, – развёл руками директор, – боялись связываться. – Это плохо. Стрелять нам в него пока не за что, а вот выйти на улицу и окунуть мордой в водицу – следует. А то слишком злобный какой-то. Горбатов вылетел из кабинета как артиллерийский снаряд, и хлопнул за собой дверью. – Что делать то будем, Василь Иваныч? – А ничего. Поставим Горбатого и его окружение на плотную прослушку, и будем ждать, пока они себе уголовную статью сами наворотят. Потом поставим на прослушку ментов – чтобы доказать в суде их нарушения, а потом спокойненько, не торопясь, всю их лавочку выведем на чистую воду. С телепередачами, статьями в газетах и так далее. Но право слово, мне лень этим заниматься. Даже сердиться на этого местечкового царька нет желания – гнид, опьянённых властью, я в москве навидался. И не хотел бы с ними встречаться здесь. – Ну, как знаете, – развёл руками директор, – но ко мне его больше не надо. – Охране скажите, чтобы его не пропускали. Горбатый ещё дал о себе знать – через неделю к нам заехала проверка из облисполкома. При всём параде, с предписаниями проверить, и так далее. Я на всякий случай фиксировал всё происходящее, но скрытно. Знаю, всё это можно решить одним звонком наверх, но я не хотел из принципа плодить беспредел и кумовщину – есть закон, закон нужно использовать. Если надо – то и суд поставим под пристальное наблюдение, и судей отправим по этапу – закон нужно соблюдать. Забавно получается, – подумал я, выходя из офиса, – мы описали с Шелепиным все факторы климата для бизнеса. Транспортная инфраструктура – с этим мы решили вопрос посредством автобанов и сети доставки, которая работала сейчас на десять процентов своей мощности и потихоньку развивалась. Информационная инфраструктура – но тут уже работал Старос, не мы, и успешно работал. Цена и доступность сервиса – обслуживания бизнеса. Бюрократия – с этим Шелепин потихоньку справлялся, ликвидируя ненужные справки и отчёты, и сводя бюрократию к единым стандартизированным документам. И наконец – правопорядок. То есть судебная система – её действие мы наблюдаем сейчас. И если сейчас, в зародыше, не задавить всех этих горбатых, всех этих местных царьков, которые окопались, наладили связи с прокуратурой, милицией, с проверяющими органами, не оплели словно паутиной всё вокруг себя, то в итоге они задушат саму идею хорошего, качественного развития бизнеса. И превратятся в новых бояр. Пожалуй, стоит об этом написать не то что записку шелепину – шёл бы он теперь со своими записками, напишу ка я об этом заметку в газету. Под названием Красные Бояре. Опишу как класс этих юридических красных барей, которые хозяйничают в своих ведомствах как захотят, и против которых бесполезно жаловаться, бесполезно проверять – их прикрывают все. Своеобразная помесь руководства и мафии. И когда у таких всё схвачено, всё на мази, все им подлизывают, то и они всем помогают выживать, игнорируя законность – в магазине недовес, недомер, недостача – прикроют, так как директор шубку подарил жене. Хамят, грубят, нагло нарушают порядок все – а происходит это даже не из-за того, что люди такие, а потому что это им с рук сходит. А почему сходит с рук? Потому что жаловаться бесполезно – вылезет такой красный боярин, с корочкой какого-нибудь секретаря горисполкома или облисполкома, и спустят на тормозах любую жалобу и любое дело. Их изредка ловят, но наличие пойманных не отменяет самого факта – с источником этой заразы в обществе никто не борется. Причём и собственно коммунисты то тут не при чём – такие вот ублюдки встречались и потом, и ещё долго. Схвачено всё, суд свой, прокуратура своя, а там хоть трава не расти – никто не возбухнёт против. Да, эдакие Городничие по Гоголю – все у него вокруг вьются, всё у него схвачено, и пожаловаться то некому. Надо от таких избавляться, и избавляться не жалея сил, потому что в эпоху великих перемен, именно такие вот личности, губят растущих предпринимателей. Обкладывают их данью, манипулируют собственным правом что-либо разрешать или запрещать, ограничивать, не заплатят – замучают проверками и претензиями. Возвращение феодализма прямо какое-то. Избавляться от таких личностей надо, в первую очередь избавляться от тех, кто спускает дела на тормозах, помогает им выйти сухими из воды, или осуществляет с ними действия в единой команде. Что такое банда – нам известно, а может ли банда быть частью партийной структуры? Если есть должностные преступления, то и банда при должностях быть может. Банда тех, кто не грабит и не убивает, но крутит своими служебными обязанностями и полномочиями как хочет, прикрывает друг друга, и помогает друг другу избегать ответственности и достигать целей. Наказание за подобные «связи» должно быть суровым и справедливым. Ни один партийный руководитель не должен себя чувствовать хозяином, не должен чувствовать, что это его собственная земля, его собственный город, его собственное ведомство, и он в нём царь самодержавный. Статью я накалякал, и послал в редакцию местной липецкой правды, которая напечатала её на следующее же утро. И день выдался… ужасный. Я не про настроение, я про погоду – Июнь в самом разгаре, страда – тяжёлые летние работы. И вдруг ураган налетел, крепкий такой, летний ливень. Меня ливень застал во время полевых работ – как ни странно, ухаживать за растениями оказалось весьма занимательно. Я имею в виду – выращивать собственными силами, следить за тем, как они растут, собирать урожай… Ливень зарядил очень сильный, с грозой, ветряки опять собирали обильную электрическую жатву. Ну в такую погоду – какая может быть работа? Пришлось ехать на МТС, все уже стягивались. Хорошо хоть это учтено, и промежуточных звеньев под открытым небом не было. Двор МТС крытый, я остановил свой трактор на стоянке, посмотрел, как льёт – как из ведра, и решив не искушать судьбу, пошёл прочь. Сегодня у меня были другие занятия, не менее интересные. Вернее, вынужденные. В какой-то мере… * * * * Дело в том, что тракторы в СССР – это объект культа. Примерно так же, как культовые машины на западе, в СССР наличие собственных тракторов – это полбеды, то, что из них руководство страны делало икону – вот это беда. Оно и понятно, тут все постоянно борются за что-то. За урожай, за пятилетку в полгода, за… А, впрочем, чего я вам буду говорить. Так вот оно что, дошло дело до нашего трактора Савраска. Я имею в виду копию Fendt, только упрощённую, но от того не менее производительную. Этот трактор в количестве ста штук купили французы – на изучение. Савраска – трактор очень хороший. Даже слишком, чтобы остаться незамеченным. И тут ко мне приходит проблема откуда не ждали. Приехали люди, и говорят – давайте показывайте, мы тоже хотим разработать и выпускать серийно трактор ваш. Естественно, я малость прифигел – собственно, ребят, а вы частное с общественным не перепутали? Я вам лицензию не продавал. Обиделись. Объяснил – могу загнать лицензию за солидные бабки, и тогда зачем мне вам на голубом глазу давать собственные разработки? Делиться, так сказать, всем сокровенным и с трудом нажитым. И не притянут они за уши социализм с его законами – когда надо то своё, а когда надо – общее. Не притянут. Товарищи оказались с ЧТЗ. Челябинского Тракторного Завода. Они заметили статьи, про электротракторы и приехали с интересом на посмотреть, а тут ещё дизельная савраска готова к серии – ну и решили, а чего это вам, дайте нам проект. Сейчас эти ребята лазили по трактору в боксе, и места себе не находили – разобрали его до мелочей, изучали. Перенимали опыт, так сказать. Я заехал в бокс на автомобиле – снаружи дождина льёт – катастрофа. Хорошо хоть у нас хорошо дренаж и водосбор устроен, а то бы утонули в грязи по самую маковку. – Ну что, труженики гайки и болта, как у вас дела продвигаются? – я остановился рядом и вылез. – Неплохо, Василий Иванович, неплохо, – ответил старший инженер, вытирая руки, подавая мне запястье для рукопожатия, – вот разобрали кабину и малость заебались с электрикой. Проводов там конечно намешано – видимо-невидимо. – Ну это есть, – согласился я, – у меня как раз была к вам идея, которую я пока не реализовал, у меня в машине чертежи, а трактор в металле один есть, изготовлен. Вот его – я могу вам предложить. Мы пошли в соседний бокс по переходу. Там стоял… Колёсный трактор. Это была, я вам скажу – машина. Меньше савраски, легче, и основанная на тракторе ДТ-75, но в свою очередь сильно доработанная. Простой прямой корпус, без изгибов, капот металлический, двигатель в сто восемьдесят лошадиных сил – для трактора такой массы – это ещё очень и очень много. Мужики, которые пошли за мной, удивились: – Это? – Да, если вы про этот трактор… его мы потом обсудим, да, это я вам тоже хотел предложить – проект правда хорош, но я вон о той машине говорю. Чуть дальше стоял трактор. Тракторочек. Тракторюшечка. – Это? – в один голос спросили все. – Это. Предмет нашей гордости. Не то что эти громадные махины. – Да вы смеётесь. – Ничуть. Это очень интересная модель. – Этот карлик? – Это малоразмерный трактор. Весьма удобный, с кабиной, лёгкий, относительно недорогой. – И кому он нужен? – Всем буквально, всем. Я провёл исследования рынка и заметил, что в большинстве случаев тракторы не работают на пределе своих возможностей. То есть их гоняют порожняком. Можно понять советских чиновников – им хочется видеть что-то огромное, мощное, чтобы колёса приходилось поднимать подъёмным краном. Но рынок диктует другие условия. Сейчас в стране не то что бум, скорее расцвет фермерского хозяйства. Сняли множество ограничений. В большинстве случаев фермер – это от одного до трёх гектар земли, которые кормят, собственно, самого огородника-фермера и его семью. – Это уже деградация к дореволюционным порядкам. – Отнюдь. Нет, я не буду говорить, что все живут счастливо и красиво, но в подобном классе машин наблюдается пробел. И сильная потребность. Садовые тракторы, вроде Т-25, частично, конечно, восполняют этот пробел, но не сильно успешно. Им не хватает мощности и кабины. В британии очень популярны Массей-фергюссон 35 – мы взяли концепцию за основу, хотя техническую базу пришлось делать самостоятельно. – И много ли можно сделать на этом лилипуте? – Три гектара вспахать, засеять – пожалуйста. Пять – уже с трудом, но может быть, сдюжит. А на большее уже лучше купить трактор получше и подороже. В этом малыше установлен довольно мощный – шестьдесят лошадиных сил, дизельный двигатель. Точки подвески спереди и сзади – трёхточечная, двухточечная, одноточечная, то бишь фаркоп. И громадный ассортимент оборудования. Вы удивитесь, сколько всего под этот трактор создано – бульдозерный отвал, щётка для коммунальных работ, весь набор для работы с посевами зерновых – опрыскиватели, разбрасыватели, бороны, плуги, полольники, сеялки, бороны, и многое другое. Вплоть до экстравагантных – вроде пылесоса для уборки парковых зон. – Так… – сказал механик, – с чего ты взял, что это всё вообще нужно? – Потому что нужно, – я развёл руками, – потребность есть, понимаете? Их купить хотят, причём массово. Сам посуди – держать дома большой трактор – это ебли больше, а на пять гектар собственной земли – покупать большой трактор вроде МТЗ – лишнее. Всякие ЛМЗ и прочие – менее надёжны, менее мощны, да и ещё непонятно что будет по запчастям. Я не хочу сказать, что это даст большую продуктивность – но появились частные фермеры, у которых масштаб действий – это личное приусадебное хозяйство. И самые разнообразные задачи, можно даже сказать – самые неожиданные. И вот таким вот фермерам, у которых есть собственное небольшое поле – нужны такие вот трактора. Чисто рабочая лошадка. – Раньше с этим всегда справлялись арендой трактора на МТС. Опять же, договориться, чтобы приехала машина, вспахала всё, это много ума не надо. – А дальше? Ведь работы в поле – это не только сеять, ждать, потом жать. Это постоянная забота о поле – растения как дети малые, за ними постоянно приглядывать нужно и заботиться, регулярно подкармливать, удобрять, поливать, пропалывать, и так далее. Добавь сюда все прочие работы – гнать трактор на каждую? Проще и уже наверное дешевле – собственный купить. Вот и возникла у населения острая потребность в полноценном, но просто маленьком, тракторе. Чтобы и не был тяжёл в содержании, и работать на нём было приятно, и сам по себе – недорогой. Мы составили подробные ТЗ по этим потребностям, и получился вот этот вот малыш. Настоящий универсал приусадебных и подсобных хозяйств. Трактор, которому лично я пророчу великое будущее и известность всесоюзную. – Ну… – Чуть стушевался инженер, – Василь Иваныч, а ты уверен? – Совершенно. Плюс мы тщательно поработали над ошибками, излечили почти все детские болячки конструкции. Трактор получился и правда до невозможности простой и надёжный, дешёвый, относительно удобный, относительно продуктивный. Для своих размеров, цены и затрат – эта машина в разы превосходит обычные тракторы в продуктивности. – Хм… Ну вообще, если так подумать, – сказал инженер, – ты прав, фермеров развелось немало, они изредка конечно покупают тракторы, но в основном что подешевле. Денег у них мало на полноценный новый трактор, а старьё… те ещё развалюхи. Можно попробовать с этим маленьким тракторочком. Что ты за него хочешь? – Да ничего. Нет, я понимаю, что все работали над его созданием, но это сделано, скажем так, в порядке общей инициативы. Без авторских прав и лицензирования. Можете брать трактор, документы, ставить на поток, все будут только рады. – Обычно идея сделать мини-вариант техники у нас проваливался, но… чем чёрт не шутит. А вот этот вот, ты представишь? – Это… Да, это наша работа над вашим ДТ-54. Сама по себе машина, строго говоря, неплохая, но есть ряд нареканий к конструкции. В частности – по долговечности, надёжности, серьёзные нарекания к комфорту работы. Прямо так скажем – директора бы завода на таком всё лето покатать, от посева до жатвы, как я работаю – и он застрелится. Это душегубка, как есть душегубка. – Ну, не так уж и… – Вибрации просто ужасающие. Настоящий вибростенд, на котором можно заработать болезнь сосудов через двадцать лет работы. Кабина негерметична, отделки нет, за что вы так рабочих то ненавидите? Они тоже люди. Им тоже хочется работать в человеческих условиях. Инженер только вздохнул: – Нам ставят идиотские планы. Понимаешь, у меня сложилось такое впечатление, что там наверху думают, будто любой выпущенный трактор тут же рвётся на поля и начинает работать. Причём берут количеством. Вот у тебя всё сделано иначе. Машин много, даже очень, но каждая работает за десятерых. Шестичасовой рабочий день, и это в поле! И это в таких комфортных условиях – ты своих людей балуешь, я думаю. – Я тоже так думаю. Поэтому у них после полевых работ часто бывают и другие, тоже важные. Вот как жатва пошла – мы работаем двадцать четыре на семь – кругылые сутки, без отдыху. В три смены. – Ну, дело такое, – пожал плечами инженер, крепкий такой мужик, сразу видно – из числа интилигенции, но интилигенции очень технической, и к русскому нелитературному он привык как к родному, – всё одно. Там сверху от нас требуют тракторы, потом на месте их ухайдакивают очень быстро. Никакого чувства заботы о народном добре, да и всё повторяется – нужны новые тракторы, всё рвутся куда-то осваивать, больше и больше земель… а как было хуёво всё, так и осталось. Ну, может чутка полегче стало дышать, но всё равно. – Проще говоря, ты хочешь сказать, что проблема завода в экстенсивном развитии? – Эксте… что? – Количественном, а не качественном. – Мы конечно работаем над качеством… но сам понимаешь – оборудование из воздуха не появляется. Приходится делать всё в рамках того, что у нас есть. Да, стараемся, но такой вот трактор мы бы и хотели сделать… Знаешь, а пожалуй твоя ферма нам очень выгодна. Руководство там наверху малость мозгами пораскинет. Собрать в десять раз больше урожая, чем у нас в среднем по стране – можно, а распахать вдесятеро больше земель – это вдесятеро больше сил нужно приложить, и земли нет. Вот поэтому нам так важно протолкнуть идею наверх, что надо увеличивать не выпуск, а производительность машин. Тогда, может быть, и наверху что-то сдвинется. – Хм… Знаешь, говоришь ты очень, очень правильные вещи. Если бы многие руководители были так же близко к технике, они бы поняли. Но увы. – На примере поймут. Слушай, а нельзя сделать какую-нибудь такую модификацию нашего трактора, чтобы производительность вверх пошла? – ДТ? Боюсь, что нет, ДТ вообще сам по себе трактор неплохой, тяговитый, простой, неприхотливый, шумноватый, грязноватый, это есть. Пойдём, покажу гусеничную разновидность савраски нашей. Это через два бокса отсюда. – Дождь уже кончился? – прислушался механик. – Похоже что нет. Ладно, всё равно пошли, мы быстренько. Там стоял трактор, скопированный с другой машины FENDT. 900Vario. Надо ли говорить, что эта машина технически по сравнению с ДТ – это космический корабль по сравнению с телегой? И я говорю не про компьютер или мощный мотор – я про подвеску и сложность систем. Внутри был настоящий клондайк сложных механизмов. Взять хотя бы систему амортизации. Необычная подвеска катков, кабина амортизирована, плюс само кресло водителя – на пневмопоршнях стоит. Я предложил завести машину и попробовать на ней поездить. Долго упрашивать не пришлось – нашли немного керосина, на тестовую поездку, и совершили небольшой променад под дождём. Машина легко проглатывала неровности, а по грунту шла довольно плавно. Шестьсот сорок шесть лошадиных сил – это вам не шутки, машина при своём размере имела колоссальную тяговую силу по сравнению с теми же ДТ-54, и на пробу мы взяли плуг и попробовали пропахать борозду за боксами. Там был небольшой пустырь, на котором иногда проводили тест-драйвы техники после ремонта и обучение. Плуг двенадцатикорпусной, и тем не менее, на этом громадном плуге удалось развить рабочую скорость в двадцать километров в час. Причём без особого напряга. Ребята покатались ещё немного, потыкали многочисленные кнопочки компьютера, и вернулись через двадцать минут, довольные до ужаса. – Так, давайте разбираться, – слез по трапу инженер, – что нам надо, чтобы производить такие машины? – Ну… Радикально переработать всё производство, практически с нуля его построить. Тут совершенно другой уровень механизмов, сборки, совсем другая концепция работы. – Это можно сделать. Встанет нам в копеечку, но сделать нужно, пойми, Василь Иваныч, мы бы рады выпускать и такие трактора, и есть желание, и есть настрой, но оборудование, чтоб его, не позволяет. Постоянно слышим жалобы на то, что где-то что-то слишком сложно. Можешь достать нужное оборудование? – Оплата в долларах, можно с экспорта ваших новых тракторов. Но предупреждаю сразу – работа пойдёт в таком случае такая, что вам и в страшном сне не приснилось. Если хотите – съездите на экскурсию на АЗЛК, узнайте, чем переоборудование закончилось. Завод переломали, а потом перекроили как надо. С вашим так же будет, если согласитесь. – Ну, это терпимо. – И требования у машины намного выше. Это не простой как топор ДТ-54. Тот можно если надо и говёной солярой заправить, и воду в охлад налить недистиллированную, а наш трактор такой… чуть что не так сделал – машину в ремонт, тракториста вообще нахуй. – Перетерпят, – пожал плечами инженер, – это можно считать предварительной договорённостью? – Можно. Но учти – на одних только этих тракторах останавливаться нельзя. Есть ещё сложный навесняк к нему, который технически едва ли проще трактора. И поверьте мне, это может быть не меньшей головной болью, чем выпуск тракторов. – Верим. * * * * Заняться ЧТЗ нужно было, собственно, аграрная ситуация в стране – швах. Я ничего самолично изменить не мог. Так, продавал овощи в магазине, и то пыталась выстроиться очередь, даже в супермаркете с высокими ценами. Ситуацию можно описать коротко – не справлялись. Голода не было, но и сказать, что магазины балуют жителей разносолами – нельзя, в большинстве своём продукты унылые, есть, и достаточно много, но некоторые категории товаров – хронический дефицит, поди ещё найди. Мясо, к примеру. Совсем недавно ситуация дошла вообще до ручки – и надо что-то радикально менять. Вроде я ругал советское руководство в том, что они наращивали выпуск тракторов, не пытаясь решать проблему советского села на более глубоком уровне. Ругал. Однако, воз и ныне там – ничего принципиально не менялось, Шелепин только убрал сильные ограничения на частные хозяйства. По логике текущей политики партии – искуственно задавить частника и загнать его в колхоз не получалось, вернее, сначала человек подыхал от работы на колхозном поле, потом – ещё столько же лопатил свои сотки, едва ли не больше сил расходуя. На первый взгляд – совершенно нерационально. На второй – совершенно обычно, ведь в магазине ты хуй что купишь, а это значит – давай сам, милок. Шелепин зашёл с другого конца – они с чиновниками, приближённой свитой, подумали так – если людей так тянет к собственному хозяйству, то тогда лучше уж разрешить и постепенно механизировать их хозяйства, чтобы эти частники создавали какую-то долю продукции, и тем самым могли прокормить себя и желательно – ещё и скотину. Предыдущее руководство делило всё на своё и не своё, новое – воспринимало любую продукцию в стране как часть производства. Ведь правда, не важно, купит селянин те же помидорчики в магзаине или вырастит сам. Продуктивность – да, продуктивность своих хуже. Но зато доступность – на высоте. Это сделает жизнь колхоза более привлекательной, а так же снизит градус проблем с нехваткой продуктов. В этой стратегии можно разделить сельхоз на мелкий бизнес – небольшие частные поля, средний – поля по десять-сто гектар, и крупный – более ста гектар пашни. Почему такие смешные цифры? Да всё от тех же хозяев. По логике вещей, маленький бизнес – это один дом. Семья, трактор свой, и работа на своём поле, средний бизнес – это уже наличие наёмных рабочих, мощного трактора или нескольких. И наконец, крупный – свыше тысячи гектар – аграрная промышленность. Имеющая все признаки серьёзной промышленной компании – собственная инфраструктура, бухгалтерия, контракты, счета, солидный тракторный парк. Короче, всё серьёзно. Земля – это вообще тяжёлый и грязный труд, даже в будущем, что уж говорить про настоящее, просто так с бухты-барахты люди не будут бросать всё и ставить свою дальнейшую жизнь на кон, удастся ли выйти в плюс или нет… Поэтому их нужно снабдить рядом необходимых вещей. В первую очередь – инструментарием. Машинами, навесняком, удобрениями, посевным материалом хороших, живучих и приживучих сортов. Потом – обучить хотя бы минимально, как надо по науке выращивать всё это. Мечта пенсионера-колхозника не сбудется – простая, примитивная до состояния средневековья жизнь. Надо не только работать руками, но и головой уметь немного. Трактор, который так заинтересовал ЧТЗ – это Варио-900, и должен признать, положа руку на сердце – что именно такой трактор сейчас нужен ЧТЗ. Да, пусть он упрощён кое-где, капот другой, кабина более простая – но тем не менее, на фоне челябинских машин – это космический корабль. Сверхзвуковой самолёт. Настоящий монстр в плане работоспособности – двигатель мощностью как у танка, огромное тяговое усилие, небольшое давление на грунт и чрезвычайно сложная механическая часть. Построить им полный цикл производства? Завод «под ключ»? С уже готовой робототехникой для многочисленных работ, со станками, оборудованием, конвейером, с производством сторонних деталей? Возникнут проблемы. Я могу решить только одну из этих проблем – снабжение всей этой армады двигателями, поскольку реально хороший, качественный, надёжный и долговечный мотор сделать – это тяжело. И основные поломки в тракторе приходятся как раз на мотор, и ещё на коробку передач. Советское моторостроение немного сдвинулось вперёд, благодаря новым машинам, но всё же – ещё не доросло до таких высот, поэтому придётся ЯМЗ драть в хвост и гриву, чтобы подтягивались. По всему выходит, что если они и наладят выпуск новых тракторов, то придётся серьёзно изменить подход к ним. К технике сейчас относятся как к общему, то есть ничьему, добру. Ничуть не стесняются грубо с ней обращаться, ушатывать почём зря – это же трактор, не должен трактор быть хлипким. Их, заводчан, можно понять – они в какой-то мере даже неприязненно относятся к эксплуатантам техники, потому что те нарушают постоянно правила эксплуатации. Грубо обращаются с техникой, ухайдакают её а потом яйца чешут – завод виноват, что трактор плохой сделали… В этих взаимных претензиях нужно разорвать порочный круг, причём старательно. И я даже знаю, как это сделать – но об этом позже. Строить новые цеха для ЧТЗ? Ну, это можно. Металла у меня пока есть большой запас, станков и прочего оборудования... Тут понадобятся громадные машины. Я имею в виду – прокатные станы, установки для горячей и холодной штамповки, причём необычные. Если так разобраться – то полный цикл создания данного трактора потребует строить целый производственный комплекс. Завод метизов нового поколения. Что ж, в отличие от всяких тонкостей, вроде микроэлектроники – тяжмаш это моя родная стихия. Я приступил к проектированию данного завода, заодно дал искину задачку – начать производство оборудования. * * * * * – Миллион пятьсот семьдесят шесть тонн! – Гордо встретил меня товарищ директор, – Слышали, товарищ чаплин? Миллион пятьсот семьдесят шесть собрали! – Слышал, слышал, – я уныло и устало вполз в кабинет директора. Кабинет у него был необычный – располагался в офисном здании, по местному – бизнес-центре, административное здание такое, четырёхэтажное, большое, в котором много людей работало. И здесь же была диспетчерская, которая руководила всей техникой в поле, вернее, техникой на отдельных участках. Кабинет директора большой, хорошо обставлен, не в советском стиле. Скорее в американском, и у него тут же было лежбище за стенкой, с диванчиком, душевой кабиной и холодильником. Председатель колхоза, который по совместительству – директор агрокомплекса, мужик славный. Его мне посоветовали товарищи из цк, назначили, так сказать. Хотя как можно назначить человека в частную компанию? Это опытный колхозник, который двадцать лет работал на руководящих должностях, но была у него одна слабость – слишком прямолинеен, груб, прост. Не умеет в интриги, отчего и страдает. Он радовался как дитё малое, я же выглядел ужасно – работа затянула с головой. Ёбаные челябинские заводы, ёбаные трактора! С ними было так много возни, что меня это просто убивало в край. Лето хоть за окном. Все в отпуске, Воронов улетел в Париж, развлекаться вместе с молодой женой, Шелепин в Сочи, плещется в море, а я – регулярно то тут работаю, то в Челябинск летаю. Хорошо хоть самолёт есть быстрый, обоснуй не нужен. Челябинский Тракторный – это жопа. Я конечно подозревал, что у них не фиалками пахнет, но там реально завод – полная жопа, цеха требуют капремонта уже давно, про косметический молчу вовсе. Тракторный конвейер устаревший донельзя, количество ручного труда зашкаливает, людей много, но техники мало. Технологически, ЧТЗ находится на уровне послевоенном, на уровне сороковых-пятидесятых годов. Отсталый завод, короче. Им не о савраске мечтать, им бы хоть освоить большую объёмную штамповку и глубокую сварку. Пришлось лично вылетать на место и с помощью техботов строить новые цеха завода, в стороне от города Челябинска, на окраине. И эти цеха – не просто большие помещения, там ведь нужно оборудование, причём оборудование качественное. Не хватало станков с программным управлением – токарно-фрезерных центров. Пришлось создать четыреста штук. Установка ГОШ занимала целый цех, и могла непрерывно ебашить заготовки для деталей корпуса, рамы, и так далее, вплоть до карданных валов. Цеха грубой и точной обработки – ещё большая жопа. Про декоративные элементы, вроде красивых фар, штампованного корпуса, я вовсе промолчу. Это для челябинцев малозначительные вещи. Мне приходилось конечно работать в родном пейзаже – среди станков, оборудования, рабочих, но при этом основную массу делал корабль, который успешно осваивал тот запас металлов, который я успешно притащил из разных мест солнечной системы. – Слышал, – буркнул я, сваливаясь в кресло, – и что, куда вы их? – Пока никуда. Тут у нас из Франции спрос появился на муку, конечно же я распорядился продать, по утверждённому прайс-листу, но как дальше… – Продавайте французам столько, сколько возьмут. – Они пока взяли небольшую партию – семь тысяч тонн муки. Всего два железнодорожных эшелона, но кое-какая валютная выручка есть. – Думаю, распробуют со временем. Если это рестораны высокого класса – то и повара у них должны разбираться в продуктах, отличать муку по качеству. А у нас с этим проблем нет. – Да, я тоже так подумал, – директор встал из-за стола, – что-то вы неважно выглядите. Всё ведь хорошо складывается? – А? А, да, я просто устал в Челябинске работать. Завод там строят, если можно так выразиться – по нашей лицензии. Там вообще жопа, – вырвалось у меня, – как только люди оттуда не сбежали – техника старинная, сам завод давно нуждается в модернизации. И не на мой капризный взгляд – по сравнению с теми же заводами Кэйс или Катерпиллар – это настоящий архаизм, срань, дрянь, вонь и ржавчина. – Неужели всё так плохо? – Всё ещё хуже. – Ладно. Я тут подумал обрадовать вас – мы вышли в большой плюс. Поначалу мне такие затраты на производство казались глупыми, ну сами посудите – по людям и технике больше, чем надо – могли бы управиться и вдвое меньшим количеством. Ан нет, с таким урожаем как у нас сейчас – мы в огромном плюсе завершили первый урожай, и к осени соберём второй. Благодаря сортам пшеницы и всему этому, – он подсел на диван ко мне, – сто семьдесят центнеров с каждого гектара… сто семьдесят – это же уму непостижимо. Вы знаете, какая сейчас цена на зерно? – Не вникал. – Сто пятнадцать долларов за тонну. И это на обычную, наша может уйти ещё дороже из-за спроса на качественное зерно. Сто миллионов долларов – это же прорва денег! – Да, прорва, – я задумался. Если продавать пшено – то ферма уступает новому заводу АЗЛК с его сверхпопулярными во всём мире автомобилями. Но ненамного – а ведь тут товар производится возобновляемый. – Во второй очереди у нас другие культуры, кажется. – Да, диверсифицировали немного, будем сеять овёс, ячмень, и всё ту же пшеницу. Кажется, вы хотели выпускать мюсли? – И быстроразваривающуюся овсяную кашу, – поддакнул я, – спрос на эти крупы тоже должен быть. – Я сейчас думаю о другом. Вот собрали мы урожай, хорошо, замечательно, засеяли новый – тоже отлично, куда девать полтора миллиона тонн зерна? Да ещё и такого качества? Государству сдавать – толку нет. – В розничную продажу пустить муку. У нас же есть сеть фирменных магазинов, нужно этим заняться. Вы дополнительную вспашку обеспечили? У нас ещё триста тысяч гектар выделено было под сахарную свёклу. – Сделали, – уверил меня товарищ, – всё сделали. – Вот и замечательно. Я был прав – агрокомплекс может приносить шикарный доход, если этим всерьёз заняться. Если всерьёз поработать над урожайностью, над персоналом, техникой. С одной стороны оно конечно кажется глупо – продавать собственные ресурсы, с другой – ресурс возобновляемый, и его производство выгодно. Правильно я говорю? – Истинно так. – Чуть подняли цену – урегулировали спрос на нужном нам уровне. Очереди не стоят, но гринпауэр стабильно зарабатывает деньги на зарплату и все прочие нужды предприятия. Шикарно получилось. Теперь главное – стабильность и постоянство. Чтобы это всё не развалилось к хуям. Понимаешь меня? – Прекрасно понимаю. – Нельзя допустить, чтобы люди расслабились и начали филонить, халтурить и так далее. – Я за этим слежу. Прекрасно понимаю, о чём вы говорите. Стоит только делу пойти как надо, чтобы без лишнего напряга – тут же начинают расслабляться и всё идёт по пизде. Так было и так будет, увы. Лучше всего работают люди в экстремальной обстановке, во время войны хорошо работали, к примеру. – Ну войны нам не надо, а вот если появятся халтурщики – никакой жалости. Просто вещи собрали и пинок под зад из нашего посёлка. Я тут вот о чём задумался – надо бы нам создать для нашей армии ИРП. Ну знаешь, как в американской армии, рационы. Это может дать стабильный поток заказов. – Можно, что нам мешает. Но всё же, пока маловато у нас для этого разнообразия и изобилия. Не хватает мяса. Да, мы построили коровники, свинарники, но в промышленных масштабах производить… пока нет на это возможности. – Будет. Нужно расширять штат и присоединять к нашей агрокомпании новое подразделение – мясо-молочное. – Тут я пас, – поднял руки директор, – капитулирую. У меня с этим забот хватает, чтобы ещё брать на себя свиней и коров. – Найдём специалистов. Главное – обеспечить комбикорма, причём – как и зерно, экологически чистые. Мне нужно мясо товарного качества. Птичек не будем пока забивать, подождём, пока поголовье даст прирост. – Почти весь урожай тогда уйдёт на корм? – Не весь, но много, – вздохнул я, – нужно расширяться. Слушай, а мы не могли бы ещё распахать земли, скажем, столько же, сколько есть, и засеять вдвое больше? – Теоретически… Только где ж мы её возьмём? – Я договорюсь – дадут землю. Техника у нас есть, зарядные станции и МТС мы можем по быстрому построить, а там… – Рабочий день придётся увеличить, – вздохнул председатель, – нет, можно, конечно. Есть вокруг наших полей ещё колхозы, но это можно решить только через высшее руководство. – Решим. Нам нужно мясо, и много мяса. То есть корма, то есть – засеять больше площади. – Нужна техника! А где я её возьму? – Ну нужна так будет, чего горячиться то? Технику найдём, персонал расширим. Тут у меня как раз в работе появился новый трактор, его готовятся выпускать на ЧТЗ, а электрический вариант – можно пустить в работу. Нужно то – тысяча машин максимум. – Ну знаешь… Хотя, чего я говорю – было дело и в палатках жили и работали от рассвета до заката, чего теперь то стесняться? – Зарплата у людей хорошая, и пахать должны на неё тоже хорошо. Начнём проект экспансии. Расширимся на юг! * * * * * – Вот, посмотрите, всё как полагается сделали, – я зашёл следом за человеком в рясе, – постарались как могли. – Это конечно новость, – сказал он. Ряса, пузо, крест на пузе – классический поп, бородатый, крепкий такой, – обстановку вы тоже сами сделали? – Что-то купили у людей, иконы, кстати, довольно редкие и ценные. И самый главный источник – раскопки. В Крым, в эпоху иконоборчества, ещё до крещения руси, бежали иконописцы из Византии. Прошу, посмотрите вот сюда, на эти саркофаги. В них хранятся семнадцать икон. – Вижу. – Были найдены в Крыму, во время сканирования земли на предмет всяких археологических находок. Поп подошёл к ряду саркофагов, и заглянул внутрь. Внутри хранились наши сокровища. – Выглядят как-то не так. – Не так, как потом, позже писали. Энкаустическая икона, вот эта особенно хорошо сохранилась. Как видите – более реалистична, чем более современные – времён крещения руси. Она наиболее ценная из всех, все семнадцать икон относятся к разному времени. – Вам это точно удалось установить? – Совершенно точно. Радиоуглеродный и масс-спектрографический анализ позволяет определить точное время происхождения, плюс-минус год. Так вот, эта икона спасителя относится к седьмому веку. Если быть точными – то период шестьсот семьдесят третьего года нашей эры, плюс-минус год. Вот эта, – я указал на соседнюю, – написана уже в другом стиле, икона ангелов, семьсот тридцать пятый год, но самые поздние иконы в схроне – вот эти пять штук. Написаны одним мастером, и судя по всему… по тем временам – не великие шедевры иконописи. Хотя старательно изготовлены во второй половине десятого века – незадолго до крещения Руси. – Если это так – то это самые старые иконы у нас. Знаете, молодой человек, большевики так разграбили всё это, распродали иконы и утварь за границу, что я даже не знаю, что сказать на такую находку… Ваша находка должно быть – настоящий праздник для всего православного люда. По правде говоря, я от религии далёк примерно на расстояние трёх световых лет мелкими шажками. Но что не сделаешь ради людей, которые тут придают этому большое значение? Религия – штука важная, и в какой-то мере – сопровождает человечество всегда. Строить и расширять пришлось деревни в чернозёмной зоне, но это работа простая – в основном в деревнях одноэтажные дома. Простые железобетонные сборные конструкции, коммуникации им проводить – тоже возня, но терпимо, и деревня, построенная «под ключ» намного симпатишнее самодельной. Один минус только есть – выселили шестнадцать деревень. В трёх из них были старинные церкви, в убитом состоянии, но тем не менее, старинные. Сносить церкви я не стал, вместо этого решил – а почему бы не восстановить их? Церквушки было три, и все три – сохранились очень и очень плохо. Две из них худо-бедно функционировали примерно до революционных времён, а потом были разрушены большевиками, но не до конца. Одна была в кондиции руин под землёй, но была больше остальных. Я конечно не религиозен, но зачем же церкви ломать? Церковь-руина оказалась самой архитектурно-ценной. Тем более установить точную дату разрушения удалось – церковь разрушили татаро-монголы, они как раз свой набег остановили где-то в этом районе. Орда ёбаная. Разрушенную церковь забросили, да она так и зарастала землёй, постепенно совсем под неё ушла, остался только небольшой посёлок рядом. Проведя геосканирование и достав с помощью гравитационного извлекателя весь пласт грунта, мы с искином напару составили этот паззл в прежнее состояние – ценностей тут не сохранилось, растащили всё ценное, а камни не стали тащить. Точная дата строительства церкви – вторая половина двенадцатого века, о чём свидетельствовала теперь бронзовая табличка – построено в 1147, разрушено в 1240, восстановлено из первоначальных материалов в 1968. Поп на эту табличку тоже посмотрел, когда мы выходили. – Что ж, – сказал он, перекрестившись, – богатая церковь. – Тут есть только одна проблема, – засунув руки в карманы, сказал я, – посёлок вокруг – рабочий, тут расположен наш агрокомплекс. То есть привычных прихожан вряд ли найдётся, хотя лично я не против, если вы будете вести службы и наших рабочих обращать в свою веру. – О том, что вы нашли иконы – нужно оповестить патриарха Алексия. – Право официально объявить о находке я оставлю за вами. Иконы и церковь, как исторические, культурные и религиозные реликвии, передаются в церковь, дальше моя работа на этом заканчивается, ваша начинается. Надеюсь, вы найдёте хотя бы по одному священнослужителю на каждый из трёх наших посёлков? – Да. Церковь у вас тут мала, да больно древняя, и иконы, опять же – древние. Думаю, сюда пришлют какого-нибудь высокопоставленного члена церкви. – Меня бы и вы устроили. Можно это организовать? Поп только вздёрнул бровь: – Влияния на Синод мы не имеем. Там наверху решат. Я пояснил свою мысль: – Вы честно тут служите, не наверху, не при церковной власти. А нам как раз нужен такой человек. Не зазнавшийся, не карьерист, простой и понятный населению, в общем – свой человек, желательно местный. Вы можете таким стать, в общем – вполне меня устраиваете. Отец Кондрат только вздохнул: – Звучит конечно заманчиво. – Тогда скажите, что если не примут моё решение – отдам иконы в музей, и хрена им лысого, а не приход с тремя церквями и состоятельными гражданами. Люди у нас при хороших деньгах, оклад четыреста рублей, так что позаботившись о брюхе, начали заботиться и о душе, кто в религию подался, кто куда. В общем, мне тут коммунистов-фанатиков только не хватало! А работы вам тут много будет, поверьте, набирали персонал не из коренной городской интилигенции, хватает деревенских ребят, а они часто религиозны. – Что ж… Условия понятны. Я конечно передам ваши слова, а вот как к ним отнесутся – это уже неизвестно. Боюсь, посчитают, что я хочу сам себе карьеру сделать таким образом. – Тогда я в письменном виде это всё предоставлю. Документу то они поверят, наверное? * * * * Угодья, которые в конце концов отошли в мой фонд, составляли огромную часть земли в липецкой области. Косыгин не мелочился – доход в казну с этих деревень был крошечен, пользы – почти никакой, а у нас – производилось зерно, причём довольно много. Одна только заковыка была – летнюю страду мы перехватили у местных, и пришлось расширять штат до постоянных десяти тысяч машин и двенадцати тысяч рабочих. Много ли это? Ну, на уровне с крупным заводом, вроде того же АЗЛК – в выселенных со своих обжитых хат и мест колхозах, работало шестнадцать, а под выселение всего попало двадцать две тысячи человек. Чтобы быстро всё организовать, пришлось разрабатывать типовые проекты МТС – это в первую очередь здания, элементы конструкций, и многое другое, и доставлять на место уже в собранном виде. Один только водопровод чего стоил – ведь поливать надо было чем-то. Очередной бухарик у кадровиков громко возмущался, его успокаивали. – Нет, ну честным людям в законный выходной отдохнуть не дают! – возмущался мужик, самого простонародного вида, – я вам что, ребёнок маленький? – Молодой человек, – вежливо позвал его я, – у вас какие-то претензии? – У меня? Конечно претензии, я всего поллитру с друзьями выпил, а меня гонят в шею!? И когда, ладно бы я на работе – так дома же. Нет такого закона! – Условия контракта запрещают пить на территории. – Да шли бы они нахуй со своими контрактами, я буду в профсоюз жаловаться, в профком пойду! – О, очередной жалобщик. Вы, по-моему не понимаете кое-что. Это моё предприятие, и здесь я и профсоюз, и местком, и все прочие органы. Это они с вами возятся как с дитём малым, стыдят, журят, песочат, потому что государство не их, и собственность общественная, им на неё наплевать. А здесь моя собственность. – Купил ты её что ли? – Нет, построил. И да, это моя Частная собственность, так что зарплату плачу я, а не какое-то абстрактное государство. И как вы думаете, буду я платить человеку, который может ошибиться и загубить технику, потому что выпил вчера много? Если вы не можете прожить без водки – то не следовало брать на себя обязательство не пить весь сезон. – Да шёл бы ты нахуй! – продолжал горячиться мужик, – тоже мне начальник выискался! Ты меня не учи, а то получишь по зубам, тоже мне, умник! Мужик полез в драку, решив ударить меня наотмашь. Сидящие в очереди в кадры люди, это человек тридцать, тоже оживились. Шкафоподобный деревенский мужик попытался заехать мне в ухо, но не смог – я увернулся и что есть силы врезал ему промеж глаз кулаком. С грохотом посудного шкафа он упал на пол и застонал. Мы тоже кой-чего умеем. – И вот видите, товарищи, кто к нам приходит работать? – отряхнул я руку, обращаясь к публике, собравшейся здесь, – Если бы не летний сезон, если бы не стремительное расширение штата – то собеседование отсеяло бы таких вот ретивых. А так… на морде у него же не написано, честный он человек, или нет? Правил у нас хватает, но одно я прошу вас учесть – здесь не государственная лавочка. В государственной ваш начальник тоже подневольный человек, ему всё это тоже не слишком и нужно, просто план делает и карьеру. А здесь – всё моё. Частное. И деньги вы получаете те, которые заработали. И зарплату я плачу, а не государство, и тракторы мне принадлежат, а не государству. – Может всё же не надо было его бить? – спросил молодой, худой паренёк в сапогах. – Ну он сам полез. – И что, вот вы его увольняете за то, что он выпил? – раздался голос из толпы. – Сами представьте – есть у вас любимая машина, дорогая вам, ну или что-то аналогичное машине. Вы это даёте кому-то, а он засрал салон, с грязными сапогами залезает, курит в кабине, а ещё ездит с бодуна, рискует вообще запороть или разбить вашу тачку. Ну вам такое понравится? Ведь машина то не общественный сортир – своя, собственная. А он её так и эдак. Конечно вы ему больше не дадите. Трактора мои – и я хочу, чтобы все к ним относились с таким же уважением, как к своим собственным. Учитывайте это. Наши работяги вообще стали в тракторе переобуваться в сменную обувь, между прочим. Им стыдно с грязными сапогами лезть, а сейчас спешно набираем, вот и понеслась… Машины так за несколько смен загаживают, что в них садиться не хочется, а потом ещё с бодуна на работу приползают, еле соображают что где. Ну как таким людям доверять технику, стоящую куда дороже автомобиля? – Что ж, логично, если собственность не социалистическая, то и начальство к ней относится как к своей собственной. И всё же, он ещё может настучать куда не надо. – А не страшно. Мы не в ведении никаких политорганизаций. У нас тут социализм и строительство коммунистического будущего не в моде. У нас нет профкомов, месткомов, профсоюзов и прочих бездельников по политической линии. Нет собраний, митингов. Никто никого не песочит и не унижает, не лезет в чужую жизнь и работу, мы не рисуем стенгазеты и не занимаемся очковтирательством. Здесь – работают. И работаем мы здесь с единой коммерческой целью – заработать денег. Здесь нет демагогии про то, что кормим страну и так далее. Тут свои порядки, это вам надо усвоить, прежде чем начнёте работать, иначе как и многие другие, засыпетесь в первый же месяц. * * * * * – Чаплин! – махал рукой человек. Не кто иной, как сам, своей персоной, Шелепин решил посетить столь расхваливаемый колхоз. Я остановил трактор рядом с ним и слез. – Александр Николаевич, какими судьбами? – обрадовался я. – Да вот, ехал с юга, решил залететь к вам. Посмотреть своими глазами, что вы тут творите. А это, значит, и есть ваши тракторы? – Они самые, – кивнул я, – вы к нам надолго? – А что? Боишься, что задержусь? – Да нет, наоборот, не прочь, если вы у нас погостите. – Признаться, ты меня удивляешь, Чаплин, по виду – человек вроде серьёзный, деловой, а сам лезешь на трактор работать, – сказал Шелепин. Он был в легкомысленной гавайке, летних штанах и высоких ботинках, выглядел при этом весьма по-курортному. – Отдыхаю, – пожал я плечами, – по сравнению с всеми ужасами моей обычной работы, здесь работа совершенно другая. Спокойная, размеренная, как рыбалка. Опять же, лично слежу за тем, как встаёт на ноги агрокомплекс. – Это ты правильно делаешь, – согласился Шелепин, – хотя впервые слышу, чтобы работу в поле приравняли к отдыху. – Если хотите – проедемся со мной на тракторе. Мне как раз тут осталось где-то с полчасика работы, удобрения разбрызгать и на базу. – Да нет, не стоит. – Я настаиваю. Будет удобно. – Ладно, если настаиваешь – соглашусь. – Может захотите сами порулить? – Вот этого я не умею, так что нет. Как тут залезать? Шелепин залез в трактор, и занял второе место. Оно располагалось рядом с местом водителя, чуть повёрнуто в сторону и перед ним ещё один небольшой пульт управления прицепняком. Александр Николаевич осмотрелся. Я занял свой насест и поехал, опустив распылитель удобрений пониже и включив напор. Откинул слегка кресло, расслабился. – Вот так и работаем. Слегка покачивает, как на волнах, и работа делается без лишнего перенапряжения. – Нда… красиво устроился! Мы там в Москве все силы тратим, стараемся не вылететь в трубу, а у тебя прямо райская жизнь. И без лишней ответственности. – Это есть. Я оставил Москву, потому что почувствовал, что так надо. Слишком много стало меня. На телевидении проблемы – Чаплин прибежит и поправит, у Петьки какие-то нелады – Чаплин прилетит и всё выдаст, и так далее. А ведь чаплинозависимость – серьёзная проблема. – А эта ферма разве может без тебя существовать? Или тоже чаплинозависимость? – Вполне может. Даже если проблемы появятся – их можно будет решить без какого-либо моего участия. Я тут слежу как комиссар, за морально-психологической атмосферой в коллективе. – Что ж, вот это приятно слышать, – Шелепин оглянулся, посмотрев на штангу разбрызгивателя, – Косыгин сказал, что вы выдали полтора миллиона тонн зерна ему месяц назад? Это верно? – Это правда. Отдали всё зерно в обмен на новые посевные площади. При урожае в сто семьдесят центнеров с гектара, мы соберём осенью уже пшена на три миллиона тонн. Что составит примерно три-четыре процента от всего советского урожая. – Вот бы нам распространить твою практику. Нет, понятно, что у тебя зерно из будущего. Кстати, где ты его взял? И зачем? – Ну оно есть почти на каждом корабле, который улетает в иные звёздные системы. А вдруг понадобится поднимать там аграрную промышленность, чтобы выжить, если какое ЧП случится? Поэтому некоторый набор для ЧС всё-таки есть. – Это хорошо, очень хорошо, Александр николаевич замолчал. Я включил круиз-контроль и лёг в кресле чуть вольготней, – хорошо устроился! И что, у вас тут все так работают? – Все. И тем не менее, после восьмичасовой смены в поле всё равно морально устаёшь. Постоянно нужно внимание, автоматика ещё недостаточно совершенна, чтобы сделать полностью беспилотные трактора. До этого ещё надо дожить лет сто-двести. – Хм… – Шелепин прищурился, что было плохо видно под стёклами его очков, – Слушай, я понимаю, что тебя уже все достали – и неудивлён, но и ты пойми – у нас в стране главная беда – продукты. – О, я успел изучить продовольственную политику, пока здесь работал. Когда весь день сидишь и пыришься на пашню – хорошо думается. Спокойно. – И что ты думаешь? – Что независимость в производстве продуктов питания – это основной фактор стабильности. Без нефтедолларов – мы бы прожили, если бы не невозможность закупать продовольствие. А цены на нефть и зерно – не мы устанавливаем. Это лазейка для давления на СССР. Аграрная политика идёт через жопу перманентно. Полевые работы студенчества – показывают жуткий дефицит кадров на селе. Из одной крайности – аграрной, в индустриальную крайность бросаться, всё же, оказалось вредно. Положение крестьянства неприглядное – в стране к ним относятся как к низшему сорту граждан. Дискриминация по рабочему признаку в полный рост, так сказать. Пьянство, воровство и халтура процветают везде, и сильно снижают результативность труда. – И твои мысли, как из этой жопы вылезти? Нам попросту нужен массовый, валовый продукт. Продукты. Товарищи в ЦК, конечно, предлагают различные пути решения, но этим летом ты сильно ударил и практически размазал позиции одной группы. Я говорю про твой рекордный урожай – была группа, которая радела за увеличение пахотных земель. – Гнать их в шею. Пахать и так тяжело, а чем больше пашни – тем больше работы. Они что, думают, рабочие это рабы, которых можно за полтинник гонять целый месяц на ужасающие работы, такие что домой приползает еле живой? Может быть, да, что-то надо новое распахивать – но где людей взять? – Когда понадобилась целина – нашлись люди. – И где она теперь, целина? Нет её. Единственный путь развития – это увеличение урожайности, и ликвидация непрофессионализма. Строительство инфраструктуры. То есть – строительство аграрных предприятий. Не колхозов, а именно предприятий, на которых люди могли бы работать. В колхозе как – тракторист бухает, ворует, а его всё равно уволить не могут. Людей нет, да и человек свой, живёт, семья, дети, дом собственный, друзья за него вступятся. Бросить его – так куда ему потом идти то? А аграрное предприятие – это всё равно что завод, дома принадлежат предприятию, все люди – приезжие, они тут корни не пускают. Поэтому уволить тут человека – что комара прогнать, пшёл вон и всего делов. У нас это обычное дело, каждый день ловят на воровстве и пьянстве, и увольняют кого-то. – Это даёт результат? – Я бы сказал, что больше результата даёт большая зарплата. Вы с пирамидой маслоу знакомы? – Видел такую. Пирамида человеческих потребностей. – Вот так и есть. Люди здесь привыкают к порядку и даже начинают самореализовываться, улучшать жизнь вокруг себя, заниматься хобби, некоторые вон в религию ударились… – Кстати! – вдруг сказал Шелепин, – я слышал у вас тут церковь есть, с старинными иконами? – Есть. Археология дала результат – и церковь и иконы откопал. Ну, часть икон купил. Там заведует отец Кондрат – мужик, я вам скажу, самый приятный. Иногда, правда церковного вина накатывает по вечерам, но всегда в рамках приличий. Народ его любит, даже атеисты. – Правда? Поп как поп. – Ну не скажите. Поп – это весьма колоритный персонаж. Хотите взглянуть? – Попозже, может быть завтра, – улыбаясь ответил Шелепин, – Эх, всё довольно тяжко организовать. Вот у вас даже проблемы не было. А создать с нуля такое предприятие… Да, тут есть над чем подумать. – Меня больше заботило частное хозяйство. – Ты про эту мелочь? – Нет ничего важнее мелочей. И вообще, хорошее, крепкое частное хозяйство – основа основ. Я вообще на их стороне. – Интересно. Я бы тоже не был против, не будь у нас такого населения. Очень большая часть сельского населения малограмотные или безграмотные вовсе, вся надежда на молодёжь. А прослойка это такая косная, что просто ужас. – Встретился с этим явлением. Что тут можно сказать… Лично я думаю, что товарищи правильно решили – это всё отпустить и разжать тиски, пусть крестьянство совершенствуется. Мне вообще импонирует фермерская модель, при которой процентов двадцать всего продовольствия создают фермеры, а не корпорации. – Да кому же она не нравится? Проблема не в этом, а в том, что люди в стране ещё не так давно поголовно крестьянами были. А нам не нужно, чтобы они начали деградировать обратно в крестьян. – Ну это смотря в каких. Общество как стая рыб, имеет свойство самоорганизовываться. Я думаю, всё же, надо, надо этим направлением всерьёз заниматься. Создавать для них технику, инструмент, законодательную базу, помогать развиваться технически. – С техникой вы уже что-то с ЧТЗ договорились. – Ой, там мелочь несущественная. Этого не хватит даже на пятую часть потребностей деревни. – Покажешь? Мне с ЧТЗ присылали, что ты им поставил модели двух тракторов, с конвейером и всем оборудованием. Большой я уже видел, а вот маленький… – О, это можно. Сейчас мы дойдём вот этот ряд и можно сворачиваться и ехать в боксы – там стоит мой личный тракторный парк. – И здесь ты собираешь себе коллекцию. Прямо черта характера. – Есть такой грешок. * * * * * * Липецкий Тракторный Завод. ЛТЗ. Он производил трактор Т-40. История плохо запомнила Т-40, но гораздо лучше помнила трактор «беларус», или беларусь, хрен его знает. Короче, МТЗ-82. А тем временем Т-40 – это примечательная машина, которую нельзя было сбрасывать со счетов. Весь ЛТЗ оказался в зоне нашего внимания, так как завод находился относительно недалеко от агропредприятия, и естественно, что они стали первым предприятием, с которым я вышел на контакт. Их проект – Т-40, относительно дешёвый трактор, больше мелочи, но меньше МТЗ-80, занимающий промежуточную нишу между ними. И у этого трактора был целый ряд серьёзных недостатков. О комфорте кабины говорить нечего – даже у того же МТЗ, с которым я сравниваю Т-40, намного комфортнее условия. Управление дубоватое, и много всяких рычажков, педалей пять штук, кабина как у машиниста паровоза. Только такой печки нет. Подумав над этим, я пришёл к логичному выводу – трактор Т-40 можно считать относительно перспективной конструкцией. Относительно – потому что надо над ним работать, и работать всерьёз. Изменять механическую часть, серьёзно переработать на предмет ресурсосбережения, простоты управления и комфорта. И началась работа на ЛТЗ, с целью создать лёгкий, но весьма хороший, долговечный и качественный трактор. Первым пошёл нахер двигатель – его качество оставляло желать много лучшего, и я просто заменил его на ближайший аналог, мощностью сто десять лошадиных сил. Потом – конструкция органов управления, кабины – кабину спроектировал сам, почти без помощи искуственного интеллекта. Благо был опыт работы, и делал я её с умом, получилась максимальная обзорность, рамная конструкция, с серийным климат-контролем от автомобиля Аврора, и более простым управлением – оно вместо рычажков выведено в клавиши и тумблеры. Руль приятный, не советская пластиковая баранка, а более большой, развесистый. Что касается механизмов трактора… Самое главное – это подвеска. Первое – пневматическая подвеска кресла, потом – подвеска кабины, отделённой от трактора, и потом – подвеска задних и передних колёс. Это конечно непросто, но ходовые испытания показали, что вибрации такая система гасит замечательно – как вибрации от двигателя, так и от неровностей поля. Трактор Т-41 был представлен мною сотрудникам ЛТЗ через три дня после их первого ко мне визита – я рассказал, что именно и где именно заменил, передалал, изготовил в металле прототип, и предложил на нём прокатиться. Самое главное – что ничего сверхсложного в тракторе не было, кроме двигателя и коробки передач. И кое-каких деталей подвески – кабина изготавливалась из синтетических материалов, различные элементы конструкции – преимущественно штамповкой. Трактор получился очень, очень красивый. Благодаря грамотному сочетанию всех черт – внешность была похожа на классический трактор Fendt favorit, двигатель – надёжен, сам трактор воплощал главную идею – простоты в работе. И комфорт. Нельзя относиться к людям как к рабоче-крестьянскому скоту, который должен страдать и своей жопой компенсировать недостатки конструкции. Поэтому я сделал всё, чтобы машина была удобная в работе. Тяговый класс один и шесть – чуть больше стандартных один и четыре. Скорость по шоссе – до сорока километров, наличие ходоуменьшителя, двухконтурной гидравлики, климат-контроля и мощной системы амортизаторов… В общем, товарищи с ЛТЗ были в восторге, обкатывая новую машину и не могли найти у неё недостатков – достаточно было просто посидеть в удобном кресле, развалившись, подогнав под свои размеры руль, сидение, приборные панели. Трактор получил неофициальное название Т-60 и я договорился с руководством завода следующим образом – планы по производству Т-40 можно вполне себе выполнить, если заменить трактор на более совершенный технически Т-60, и не получить при этом нагоняя сверху, если всерьёз отнестись к делу и начать продавать Т-60 на внутреннем и внешнем рынке. В конце концов – какой бы премии не лишали завод – если удастся продавать тракторы за доллары – то на рублёвые премии будет уже насрать. Двигатель, коробку и гидроагрегат с климат-контролем я обещал подогнать, а после вовсе локализовать, но при этом попросил так же заняться другой машиной. Компактным трактором, аналог Т-25, только более мощный – тридцать шесть лошадиных сил, и более компактный, более тяговитый и лучше приспособленный к нелёгкому труду. Сам прототип я выдал, и заводчане обещали наладить их серийный выпуск, всё на тех же условиях – часть прибыли мне, часть – им, плюс мне выплата в погашение долга за строительство новых корпусов завода. Вполне нормальные, здоровые коммерческие отношения. Директорат ЛТЗ заключил с моим агрокомплексом ряд контрактов, в том числе – на выпуск запчастей для уже работающей у нас техники, и на создание совместного предприятия – «Липецкий Трактор». И громадная работа по постройке новых корпусов и цехов, была больше похожа на аврал – работы не прекращались ни на минуту. Они шли нон-стоп, с моей территории привозили быстросборные конструкции цехов, огромное количество оборудования, огромное количество машинерии конвейеров и сборочных линий, вообще, такое ощущение, что движуха как в великую эвакуацию – привозят на новое место завод в разобранном виде и собирают на пустыре. Это всё я делал, не отрываясь от производства – это было раньше. А ЛТЗ… Он попал в фокус нашего внимания ещё раньше ЧТЗ. Свежепостроенные цеха, оборудование, всё это планировалось запустить к осени, но по причине участия ремботов в установке и настройке оборудования, и работы местных круглосуточно, удалось запустить ЛТЗ сейчас. Шелепин прибыл очень невовремя, если так подумать, потому что я собирался на днях ехать на ЛТЗ и ждал звонка, что они начнут выпуск, а тут – первое лицо государства, с визитом заявилось. Мы послушали проповедь отца Кондрата, посмотрели на старинные иконы, к которым стягивалась, даже вопреки нашему участию и желанию, толпа паломников, посетили знаменитый уже в какой-то мере фонтан. Танцующий фонтан стал едва ли не главной знаменитостью в деревеньке – на эту ляпоту съезжались посмотреть из соседних городов, и от туристов отбоя не было. Закрыть же посёлок от них – не представлялось никакой возможности, а рабочие зверели от них – потому что туристы, хоть и были культурными… Некоторые лезли рвать цветы в парке, и даже было немало драк по этому поводу. Рабочие на карачках с линейками ползали и сажали эти цветочки, все силы отдали, чтобы вырастить красоту, а тут приезжает ванька и решает, что ему тут поле вольное, и рви не хочу. Ну с их то точки зрения всё общее, то есть ничьё, то есть его, если ему надо. А вот рабочие с ними не соглашались, и случались мордобои, когда кто-то пытался попортить парк. Дела о хулиганстве и вандализме сыпались как из рога изобилия. Шелепин в тёмных очках и летней шляпке выглядел весьма скрытно, так что особого внимания и не привлёк. Летел он с юга, правда, и на днях у него должны были заканчиваться каникулы – летний отдых членов политбюро, в Сочи. После поездки на тракторе и культурной программы с осмотром достопримечательностей, я ещё поболтал с ним о неделовых вещах – о погоде, о грядущих засухах, о том, как нам накормить страну досыта, и о прочих вещах, и он отправился в местную гостиницу. Заведение, построенное для гостей, испытывало некоторый наплыв туристов, но поскольку мы быстренько расширялись, то и гостиница быстренько разрасталась. Она представляла собой произведение летнего отдыхного искусства – за парковой зоной, находилась территория в десять гектар, заставленная маленькими домиками, которые были собраны из стандартных грузовых контейнеров. Это помещение – часть другого проекта, проекта рабочего посёлка. Из таких жилмодулей-бытовок за буквально несколько часов, строилось место обитания рабочих на новых местах работы. В условиях, когда приходится на лету менять планы – эти модули сослужили мне хорошую службу, даже очень хорошую. Внутри же каждого было помещение, отделанное вагонкой, со столом, книжной полкой, кроватью, умывальником и туалетом типа сортир. Микроквартира, Хрущёв бы удавился от зависти. Тем не менее, несмотря на внешнюю малость, микроквартира-бытовка была вполне себе удобной – не захламлена, поэтому и места хватало на всё, и не казалось, что ты постоянно утыкаешься в стены, просто такая продолговатая небольшая комнатка-спаленка. К бытовке приделали навес – из лёгкой и непромокаемой ткани, который образовывал небольшой уютный дворик, с шезлонгом, столиком для обеда, лавочкой для посиделок, и маленьким искуственным прудиком, в котором текла вода, даря ощущение лёгкой прохлады в знойный июльский день. На площади раскидали девяносто таких бытовок, сделали между ними маленькие улочки, с декоративными кустиками, газонами, фонарными столбиками – прямо маленький идеальный мирок, и вот это вот – выполняло у нас функции летней гостиницы. Отдыхающих было достаточно, Шелепину выделили одну такую бытовочку. Насколько докладывал мне искин – вечером он сидел под навесом и наслаждался чистым воздухом. Да, не зря я топил за экологию. Комаров вокруг повывели специальными гравитационными ловушками – уловителями насекомых, воздух чистый, не пахнет ни грязью, ни дерьмом – потому что рядом нет никаких животноводческих ферм, в общем – атмосфера здесь была идеальной. На сто километров вокруг – ни одного работающего двигателя внутреннего сгорания. Никаких вредных выбросов. А в десять утра следующего дня меня поднял настойчивый звонок. Ближайший телефон висел на стене, и не сказать, чтобы я был особо сильно доволен этим – подковыляв к телефону, услышал телефонограмму. Да, были и такие. Настоящим приглашаем вас на торжественное открытие… Запомнив всё, я повесил трубку и пошёл искать Шелепина. Александр Николаевич встретил меня в очень, очень довольном состоянии. Было девять часов утра, солнышко пекло, Шелепин был отделён от лишних взглядов высоким забором из кустарника, и жарил шашлык. Вернее, жарил шашлык его водитель, а Александр Николаевич его ел. И с большим аппетитом, запивая холодным квасом. И нежился на солнышке. Когда я пришёл, он махнул мне рукой. – У тебя здесь правда хорошо, – сообщил мне с порога Шелепин, – комаров нет, тепло, сухо, воздух какой чистый… Колись, как ты это сделал? – Воздух? – Комары. – Гравитонные уловители насекомых. Довольно смешная штука. Всё равно что квантовый микроскоп для забивания гвоздей, но с этой заразой только так справились. – От это доброе дело. Чувствую себя прекрасно отдохнувшим. Надо чаще к тебе сюда приезжать. Прямо курорт, даже лучше курорта. Хотя посмотришь – домик из контейнера, садик маленький, ничего особенного. Но что-то есть такое. – Запах, кислород. Растения выделяют много кислорода и потребляют углекислый газ. Здесь вокруг – сплошные поля, пахнет пшеницей и содержание кислорода в воздухе повышенное. Да и сам воздух химически чист, без неизбежных следов деятельности человека – запахов, газов, прочего… Поэтому атмосфера тут да, чистейшая. – Надо бы здесь курорт сделать и приезжать иногда. Правительство тоже хочет отдохнуть, я Косыгину посоветую у тебя погостить. Ему старые косточки погреть – самое то. – Что ж, примем, накормим, спать уложим. Жаль вас прерывать, но там на ЛТЗ сегодня, в час дня, будет торжественное мероприятие. Через четыре часа то бишь, предлагаю поприсутствовать. – И что за торжественное мероприятие? У меня с собой костюма то даже нет. – А и не надо. Мероприятие полуофициальное. Запущены шесть новых цехов – совместное предприятие ЛТЗ и моего агропредприятия. Будут торжественно выкачены из ворот завода первые тракторы нового образца. Вам они понравятся, и потребителю, я надеюсь, тоже. Приедут журналисты, много людей соберётся на праздник. Ну там гулянка, пьянка, детишки, мороженое, трибуна, сорок секунд на речь, выступят многие. – Можно, – Шелепин пожал плечами, – я у вас так, проездом, но если надо заехать – то можно. Заодно проведу инспекцию по ЛТЗ. – Это тоже вам понравится. Завод после небольшого капремонта преобразился, я ещё им в рассрочку дал оборудование кое-какое, так что они и свой родной Т-40 будут модернизировать, и полностью новый Т-60 выкатят из ворот сегодня, и обещают ещё два новых трактора. – Пошли, посмотрим. На самолёте? – Лучше на машине. Дорога тут прямая, быстрее будет. Лимузин у меня имеется. * * * Лимузин у меня правда имелся, водитель Шелепина возил его на тех машинах, которые предоставляли на месте. Я же предпочитал сам быть за рулём, так что поехали на ЛТЗ мы целой делегацией. Официальную делегацию возглавлял мой лимузин, он использовался только для самых официальных поездок. Большая, мощная электрическая машина, с бронированием, чёрная и пафосная. Похожа на ту, что я подарил Шелепину, но чуть другая. Следом за ней ехал чёрный микроавтобус – ЗИЛ-Гранит, он вёз в Липецк бухгалтера нашего предприятия, и ещё пятерых сотрудников, которым предстояло осуществлять работу вместе с липчанами. Имеется в виду различная техническая часть, касающаяся совместной работы, снабжения колхоза запчастями, и так далее. Мой лимузин и я, и даже Шелепин – это разные вещи, лично я ехал на совершенно другой машине. Это был спортивный электрический гиперкар. Две тысячи киловатт мощности, чёрный, обтекаемый, с большим спойлером сзади, машина для гонок. И разгонялась с лёгким гудением до трёхсот без труда. По огромной дороге в Липецк нельзя было так разогнаться, и дело было вовсе не в дороге или правилах – с ними то как раз не было проблем, проблема была в том, что нашим автобаном пользовалось всё больше и больше людей. Дорога была хоть и относительно свободна, всё равно постоянно встречались то грузовики, то легковушки, а я не хотел рисковать. Шелепин ответил утвердительно на моё предложение подвезти его и сел вместе со мной, и мы поехали… Ну, скорость ниже двухсот конечно я не опускал, но и не гнал слишком сильно – для такой машины, с такой маневренностью, двести – это ерунда. Так, быстренько. И машин не было так уж много, и дорога была прямая, без бутылочных горлышек, где машины могли бы застопориться. Поэтому дорогу до Липецка мы проехали, всего один раз разогнавшись на полную – до пятисот километров в час. Машина заурчала двигателем натужнее, ветер засвистел на многочисленных аэродинамических механизмах, и фонарные столбы замелькали быстрее. Скорость дошла до пятисот пяти километров в час и пять минут мы ехали быстро, проехав за это время больше, чем обычная машина на шестидесяти километрах – за полчаса сделает. Сбросил скорость я уже на подъезду к городу. – Не разбились. – А должны были? – Ты так гнал! – Нормальная скорость для автобана. – Великовата, – буркнул Шелепин, – и вообще, я любитель быстрой езды только когда она абсолютно безопасна. – Уверяю вас, мы в полной безопасности. Это моя личная машина, и в ней мы не поцарапаемся, даже если влетим в бетонную стену на пятистах километрах в час. Хотя да, может быть не всегда стоит так гнать. – Додумался наконец, – хмыкнул Шелепин, – неудобная машина. – Спортивная. Она такая, не для рядовых поездок. Зато как приятно её водить! Съехав с магистрали, мы переехали на обычный уличный асфальт. Я чуть изменил настройки подвески, дав клиренсу дополнительные пять сантиметров, и поехал прямо по городу. Машина ехала тихо, слегка гудя, и привлекала ненужное внимание, на дороге среди москвичей, запорожцев и грубоватых грузовиков, спорткар казался космическим кораблём, как по звуку, так и по внешности. Но за ограничение скорости я не выезжал, хотя повороты проходил на полной скорости – не сбавляя хода, на шестидесяти километрах в час. Пару раз меня тормозили местные милиционеры. Первый проверил документы, спросил, что за машина. Я ему рассказал, он козырнул и отправил дальше. Второй сделал то же самое, только в более вежливой форме, и был весьма добродушным на вид. Когда мы вновь поехали на Октябрьский мост, ведущий на другую сторону реки, Шелепин не выдержал: – А чего они тебя останавливают? – О, наши гаишники – это первые автолюбители. Они могут остановить просто чтобы с водителем поговорить. Хорошие ребята, интересующиеся техникой. – Ну… Молодцы, конечно, но всё равно мне как-то странно, что тебя вот так просто берут и останавливают. – Ничего странного. Они знают, что на этой машине скорее всего я. – Они и тебя уже знают? – В Апреле впервые встретились. Поговорили, я им от щедрот подарил тридцать «Аврор» в милицейском исполнении, просто в подарок от частного предприятия, пожертвование родной милиции. Взяли на баланс, теперь более-менее знают, что если в городе какая-то сильно необычная тачка – то это скорее всего я приехал. Поблажек мне не дают, да я и не нарушаю. У них тут приличное начальство. Я их проверял, чистые как стёклышко на предмет коррупции. Не все, но главные люди точно. Завод был большой, и располагался через реку от основной части Липецка – на завод вёл недавно построенный Октябрьский Мост. Просто мост, как по мне. КПП завода было открыто для всех въезжающих – а было их немало, судя по обилию у свежепостроенных корпусов чёрных волг, аврор и даже ЗИЛов. На их фоне мой угольно-чёрный спорткар выглядел… странно. Я проехал мимо стоянки и остановился непосредственно недалеко от места, где собирались люди. – Скоро начнётся, – озвучил мои мысли Шелепин, вылезая из открывающейся наверх двери, – пора. Я не сказал ничего, и закрыв машину, пошёл вслед за генеральным секретарём. Он по случаю приоделся в летние лёгкие одежды, какие нашёл – кремовую рубашку, брюки тёмно-бежевого цвета, и лёгкие шлёпанцы. Выглядел прямо по-курортному, но солидно. Заводчане оставили место для многочисленных мелких чинуш место, и мы особо много внимания не привлекли – дело в том, что Шелепина не узнали, он был в тёмных очках, да и вживую его вряд ли много кто видел, без своего фирменного костюма узнать трудно любого члена политбюро, цк, и даже партии вообще. Возле ворот цеха, на все лады надрывался уже известный мне демагог и присвоитель чужих достижений. Ага, он самый – товарищ Горбатов, он же Горбатый, он же местный липецкий босс. – Товарищи! Нами построено… Нами было намечено… МЫ взяли на себя обязательства… – и так далее. Проще говоря, советский руководитель в последней стадии своего нарциссизма. Шелепин это послушал с недоумением, потом повернулся ко мне: – Ты же говорил, что ты построил цеха? – До последнего винтика. – Тогда чего этот петух себя хвалит? – не понял Александр Николаевич. – Это местная знаменитость. Скорбный разумом, он и мой колхоз себе на счёт записал, и вот теперь хвалится заводом. Небось ещё в ЦК отправит рапорт, что самолично и за свой счёт всё построил. – Ах, вот оно как, – с угрожающим тоном сказал Шелепин, глянув на Горбатого ещё раз. К своему ужасу, но более позднему, Горбатый продолжал лепить горбатого на чём свет стоит. Он отдельно упомянул свою направляющую и руководящую роль партии, и конечно же себя самого, и я вам скажу, что атмосфера в окружающем нас коллективе не слишком мне нравилась. Дело в том, что партия и облисполком поначалу даже мешали, потом ничего не делали, потом мурыжили проверками, так что рабочие были на ножах с партийцами, которые тряслись за выполнение плана по тракторам, и поэтому мешали заводу развиваться и строиться. – Слушай, Чаплин, как думаешь, если я ему сейчас в глаз дам – это будет политически правильно? – Думаю, да. Это ещё и по-человечески правильно будет. – Ну тогда я пошёл. Шелепин, отключив затемнение в очках, расталкивая народ, начал потихоньку протискиваться к трибуне. На это ушла пара минут, а потом начался цирк. Самый настоящий – товарищ Шелепин уже уяснил школу политики имени Чаплина. А эта школа гласит – не бойся сделать что-то правильное! Народу это нравится, даже если это несолидно или незаконно. Шелепина узнала охрана, и расступилась, а потом он взошёл на трибуну под одобрительные возгласы в толпе, и как даст со всего маху в морду Горбатому! Сразу в нокаут! Вот это удар у мужика. – Унесите эту плесень, – сказал он охране, – товарищи! – это уже от микрофона начал отжигать. Я ведь говорил – у Шелепина поразительная, магическая харизма, которая заставляет людей вокруг любить его. У него шестое чувство на эмоции других. И не почувствовать желание людей вмазать Горбатому, он не мог. – Товарищи! – повторил он громче, – ответственно, как генеральный секретарь партии, заявляю – никакого отношения ни Партия, ни правительство, ни этот павлин, к строительству новых цехов не имеют! Мы, товарищи, за справедливость – партия не должна восхвалять саму себя! Но ещё хуже – открыто лгать народу и приписывать себе чужие достижения. Партия, товарищи, не руководит народом, партия, товарищи – это и есть народ! А потом такие вот Горбатовы посылают наверх, к нам, отчёты, что это ОНИ сделали, они. Тут как в анекдоте – лучше всех в колхозе работала лошадь, но председателем так и не стала… Для шестьдесят восьмого года – шутка огонь. Шелепин, переждав, пока настроение изменится на более позитивное, сказал: – Да чего вас томить лишний раз на жаре? Скажу кратко – поздравляю вас с началом нового производства, которое, возможно, позволит заводу приобрести мировую известность. Для того, чтобы производить хорошую технику – нужно чтобы были хорошие рабочие и хорошее оборудование. Оборудование самого современного мирового уровня, во многом даже лучше, чем на заводах известных западных производителей – у вас теперь есть. Вам нужен бренд, он же марка – это доверие народа, доверие потребителей, к заводу, к его рабочим, к его продукции. И это доверие складывается из многих вещей. В проработанности конструкции до мелочей. В отсутствии малейших косяков, на которые никто из вас обычно даже внимания не обратит. Чтобы рукояти управления удобно ложились в руки. Чтобы сварные швы были тщательно обработаны и незаметны. Чтобы кресло удобно, важно даже какой звук издаёт техника, и чтобы при работе не казалось, что она вот-вот развалится или заглохнет. Всё это составляет ту самую магическую привлекательность, о которой мало кто из наших инженеров думает, потому что наука маркетинга у нас пока только делает первые шаги. Но если вы хотите действительно хорошо зарабатывать – то нужно уметь прислушиваться не только к грубым и высказанным потребностям покупателя, но и чувствовать невысказанную потребность, даже ту, которую он сам не может осознать. И главная из них – это желание почувствовать надёжность и качество техники, желание видеть в ней только хорошее, без чего-либо неприятного, недоработанного. Поэтому несмотря на то, что модели техники для вашего завода уже разработаны и утверждены – продолжайте внимательно следить за тем, как эта техника работает, и непрерывно, беспрестанно совершенствовать её, предлагать потребителю решение его проблем. Думаю, у вашего завода не хватает маркетингового отдела. Организуйте. На этом всё! Под апплодисменты публики Шелепин сошёл с трибуны. Ну, в принципе… Ликбез по поводу маркетинга, внушение руководству на борьбу с бракоделами и пьянью, которую на заводе держат по старой привычке, и обещания сладкой жизни, которой люди могут добиться, но с себя ответственность за эти обещания снял. Ляпота. Просто идеальная речь. Из ворот вывели первые тракторы. Нда… реакция! Потому что первым был компактный трактор, вот и реакция – это маленький… ну как маленький – мини-трактор, с более-менее симпатичным корпусом, фарами, дугой безопасности, и урчал моторчиком он весьма задорно. Выехал из ворот лихо и водитель дал круг. Под апплодисменты. Следом за ним выехал наш модернизированный Т-60. Средний комфортный трактор, оба – для частных хозяйств, оба весьма и весьма недурные... Надо бы пока местные яйца чешут, обеспечить им рекламу на иностранном телевидении и в профильных журналах, чай тоже свою долю прибыли получу. * * * * * Шелепин после блистательной речи ещё с два часа говорил с рабочими, а про одного человека во всей этой истории забыли – про горбатого. Пинать поверженных противников не в моём вкусе, но встретились мы с ним на стоянке, я стоял, прислонившись к своему спорткару, в тенёчке, пил газировку из местного автомата и смотрел на небо, никому не мешая. Горбатов шёл мимо. – Постойте, товарищ секретарь обкома партии, – саркастически сказал я, – чего это вы убегаете? Вы так проникновенно говорили о том, что вы мне трёпку зададите. – А, это ты, щенок! – Вижу, мозгов у вас не прибавилось даже после того, как вам генеральный секретарь центрального комитета в глаз дал. Клинический случай, человек настолько разложился, что уже совсем не понимает, что говорит. Оторвался от реальности. Несмотря на сияющий бланш, Горбатов сорвался и оттолкнув своих сопровождающих, пошёл на меня. – Слушай, ты! – начал было он, но тут ему прилетело ещё раз, и на этот раз уже в другой глаз. – Ты на меня, чмо, голос не повышай. Клинический случай, – сказал я опешившим его сопровождавшим лицам, – человек настолько врос в свою должность, что совсем берега потерял. И какую должность – не то что политбюро или даже цк – просто член партии, просто секретарь облисполкома. Управленец среднего звена, так сказать. Совсем не понимает на кого батон крошит. Видимо, сопровождавшие его двое правильно сделали выводы относительно спорткара за моей спиной, приезда Шелепина, и меня, и тут же извинились: – Простите его, наш руководитель просто немного не в себе… – Сказочный долбоёб, нарцисс, самодур, вор и взяточник, вы хотите сказать? – Я с ним разговаривать не желаю, – опять подал голос очнувшийся горбатов. – Зато следователи с тобой очень желают побеседовать. Ладно, уводите этого клоуна, у меня желание видеть его бланши уже пропало. * * * * Зато другого кадра я увидел воочию. Спустя три дня, в Москве. Сидел в кабинете в угрозыске, приехал не кто иной, как Володя Семичастный, а я читал дело уголовное. Отчёт о проделанной работе следователями. – Ты только не сердись, Вась, но мы его пока тебе не дадим. Убьёшь ещё. – Интересный кадр, – я отбросил листы, – протоколы допроса любопытные, не находишь? – Чего ж тут необычного? Обычный обиженный жизнью человек. – Да нет, не обиженный жизнью, – я хотел было разлечься в кресле, но вспомнил, что сижу на жёстком стуле, которые здесь везде стоят. Такие, лёгкие, из фанеры сделанные, почти невесомые и с углублением в центре под задницу, чтобы не соскальзывать. – А чем тогда? Каков мотив преступления? – Мотив… Мне кажется, мы имеем дело с хулиганством в своей самой гадкой форме. Человек глубоко обработан пропагандой, его воспитывали в атмосфере всеобщего равенства и лютой ненависти к тем, кто имеет больше, чем он. Ему с детства говорили, что буржуи это враги, что если у кого-то что-то есть – то это его дело. Человек – высшая форма советского воспитания, можно сказать – конечный продукт, к которому так стремилась вся информационная политика. Активен, постоянно в раздражённом состоянии, постоянно ненавидит тех, у кого есть больше, чем у него. Коммунист до мозга костей, который последовал заветам ильича и пошёл громить буржуев. Человек, который без раздражения может существовать только в обществе тех, кто не богаче его. Зависть и без того – серьёзная проблема, а если ещё ей подыгрывать годами, подбадривать, думая, что можно использовать стихию себе на пользу… Тогда получаются такие вот… Граждане. – То есть по твоему, мы сами виноваты? – Да. Тысячу раз да! Сами, именно что сами, он виноват только в том, что легковнушаемый. Это большая проблема для всего общества. Так людей воспитали, и ведь это не у одного него прослеживается. Наших молодых коммерсов тоже ненавидят обычные граждане. Хотя за что? За то, что они уменьшают проблему дефицита? Продают вещи, услуги? Людям внушили совершенно людоедские идеи – ненавидеть тех, кто лучше работает, лучше учился, тех кто смог организовать какой-нибудь бизнес. У кого хватает на это ума, предприимчивости, да просто смелости и инициативы. И мы получаем вот таких вот, – я ещё раз бросил на стол бумаги, – людей, которые слишком ленивы, чтобы самим что-то пытаться добиться, но это полбеды. Вторая половина – что они слишком завистливы, чтобы спокойно смотреть как другие зарабатывают и хорошо живут. Мы имеем дело с натуральным быдлом, которое тщательно воспитывали десятилетиями. Борцами за социальную справедливость, в их понимании выражающуюся в том, чтобы всех сделать такими же бедными, как они сами, чтобы самим не было так обидно. Хулиганство в чистом виде. Думаешь почему хулиганы то на людей залупаются, то заборы расписывают, то машины царапают, то к девушкам пристают? Потому что сами понимают, что никогда у них не будет – ни такой девушки, ни такой машины, ни такого забора. И возникает желание испортить что-то, чтобы самому почувствовать себя более значимым. Об этом быдле ещё до революции классики писали. – И что делать то будем? – А ничего особого. Я подготовлю телепередачу, снимем, пустим в эфир, заклеймим позором такое поведение и такое жлобско-скотское мировоззрение маленького обиженного на весь свет человечка, возомнившего себя светочем справедливости. – С ним то что делать? – А чёрт его знает. Лену это не вернёт. А заменить её пока некем. – У нас в стране имеется немало модельеров, не хуже Лены. – Именно что хуже. Ты пойми, Лена – самородок. Уникум. Я смотрел портфолио всех известных советских модельерш. Или какие-то советские узковременные дебри, или серость и унылость. Их шмотки даже шанса не имеют выйти на рынок, а одежда Леночки продавалась, и хорошо продавалась почти во всём мире. Таких заменить некем, нельзя просто поставить любого человека и приказать сделать одежду, которую будут покупать американцы. И добровольно, и задорого, за очень дорого. Таких попросту нет. Одна была – и ту убили ретивые воины социальной справедливости. Это чмо уже хочется расстрелять. – Мне тоже, но нельзя. Законность. – А какой ущерб всей казне нанёс? Лена каждый месяц платила налогов только на пятьдесят тысяч баксов. – Дело ведь не в деньгах. Да, такие люди вот появились, это проблема. Но что теперь с ними делать? Воспитание глубоко засело, ненависть их гложет. Боюсь это не первый и не последний такой случай «идейных» преступлений. – Кажется, я знаю, что делать. Дайте мне сто минут телеэфира и я раскатаю его так, что сам повесится. – Опять что-то придумал? – Да, – я встал, – надо проводить работу с населением. И проводить шокотерапию, приучать население к тому, что всеобщее равенство и всеобщая бедность – это совсем не то, что хотели коммунисты. Займусь ка я этим, выплесну, так сказать, негатив, а этого под суд, дальше он уже никого не убьёт. Мне нужна информация по всем аналогичным делам. * * * * Желание убить этого социалиста было просто нестерпимо жгучим. Убить, размазать, растоптать. Но я сдерживался – Лену убили не ради ограбления, а просто потому что отдельно взятый гражданин, всю жизнь живший на «трудовые» доходы внезапно прихуел с того, что девушка своим талантом и умением, заработала много больше, чем он за всю жизнь, вот и не стерпел. Быдло. Чмо. Ничтожество. Завистливое, слабое ничтожество, мелкая жлобская прослойка. И я должен её уничтожить. Стереть с лица земли, выдернуть с корнем как сорняк! Похоже, надо начинать настоящий цикл фильмов. Назову их провокационно – «За что ненавижу я родину». Ведь о таких людях ещё Куприн писал, это быдло, так привыкшее к недоверию, что стоит только спустить их с цепи – они тут же бросятся всех кусать, показывая всем, что их нужно держать на цепи. Если так подумать – государство заявляет, что освободило крестьян, рабочих, от гнёта буржуазии. Ну эти формулировки девятнадцатого века я оставлю позади, но факт в том, что многие крестьяне ещё не то что не привыкли к свободе – они тяготеют к своей истинной форме существования. К всеобщей бедности, всеобщему недоверию, к паспортам, пропискам, жандармам, к строгому хозяину, что полноценно освободиться народ может только тогда, когда перевернётся внутри. И перестанет бросаться как дикая собака на всех, кто вылезает из бедности. Привычки так быстро не изменишь. Сталинские сатрапы пользовались этой любовью народа к всеобщему подчинению и крепкому хозяину, а современная власть – власть интилигентных людей, власть людей, которым претит превращать страну в большой трудовой лагерь, не может найти общий язык с этими людьми. С теми, кто так привык жить в бедности, что и сам в ней остаётся, намеренно, даже когда жизнь предоставляет ему шанс, он его не использует – потому что лучше уж по-свойски, по хозяйственному, сидеть на печи, пахать землю, рвать жилы и жить как сто лет назад деды жили… С теми, кто испытывает недовольство и неприязнь к людям, которые выдавливают из себя крестьянина и зарабатывают больше, чем они, потому что работают иначе, работают лучше, пользуются возможностями, которые им дают, не упускают выгоду. Легко объявить холопа свободным человеком. Трудно вывести из человеческого нутра холопьи привычки. Ещё труднее – если эти привычки мутируют во что-то ужасное и опасное. В постоянное чувство злобы и ненависти к людям, которые зарабатывают больше. Царство холопов, которые не могут выжить без тоталитарного контроля, без крепкой руки, всеобщего недоверия, без паспортного режима и штрафов за каждую мелочь, без надзора. И видит бог, передача будет самой убойной из всех, которые я делал, исключая разве что американский цикл. Столько ненависти во мне скопилось, что надо было её куда-нибудь выплеснуть, и на этот раз под каток моей ненависти попали не американцы, а коммунисты. Причём даже не нынешние, а сусловско-хрущёвско-сталинские установки, их заигрывание с самой тёмной злобой, что веками копилась в закрепощённом народе, желание эту злобу вытащить и использовать в своих целях. Успехам своих сограждан нужно радоваться. Каждый кто зарабатывает деньги – платит налоги, кто больше зарабатывает – больше платит. И государство каждому дало все возможности, никто не запрещает им и предприятие открыть, или талантом своим заработать, или ещё как… а если мозгов нет, воли нет, характера нет, есть только злоба, что у других это есть, а у него нет – тогда и появляются такие вот… Раскольниковы. Воины социальной справедливости, самопальные судьи и палачи успешных людей, пытающихся сделать россию великой державой. Ну всё, довели меня. Допекли. Шелепину придётся смириться с моим волюнтаризмом. * * * * * За две недели снять телепердачу – дело нехитрое, если есть монтаж, фактаж, и главное – опыт из другого времени. И работоспособность, убийственная работоспособность. На этот раз я взялся за дело лично, и в качестве режиссёра. Каюсь, первая проба, но мне не с руки было видеть классическую советскую телепередачу с закадровым диктором – я её выпускать начал на втором канале, и в десять вечера – вечерний прайм-тайм уже заканчивался, начинался ночной эфир. Как можно понять и без моих пояснений – работал я как вол, и не щадя себя, лето уже клонилось к закату, Август, шестнадцатое число. Первый выпуск – За что Ненавижу я Родину… Остросюжетная криминально-философская передача о советских людях, старой пропаганде, о быте, обо всём таком прочем. Уголовщины, в том числе и показательной, у нас хватало. И первый выпуск вышел в эфир, наделав просто космических масштабов шумиху. Одно только название в газете было воспринято так, что редакцию заваливали жалобами, а уж у телеэкранов собрались многие. Режиссёры всякой бибиси и прочих западных телепередач любили рассказывать на фоне истории историю из жизни участников – я поехал узнавать лично, как и чем жила Леночка до того, как мы с ней встретились. Простая советская девушка, училась хорошо, отличница, в кино ходила постоянно, танцульки любила, не имела дурных привычек. Про интимные подробности я опущу, хотя она была в тесных любовных отношениях с каким-то пацанчиком лет с четырнадцати. В этом дурном времени - аморально, но как по мне – выглядит даже мило и наивно. В общем, пока мы с ней не встретились – была милой и хорошей девочкой, история слезливая просто до жути. А тут её талант замечают, дают маленькое ателье, она стремительно завоёвывает популярность – во всём мире носят её одежду. Кеды её ателье носят сотни тысяч американцев, платья – сотни тысяч европейских женщин. В Париже её считают молодым советским самородком, знакомые по модельерному бизнесу из Парижа были очень, очень огорчены. А потом сюжет перемещается на человека, который всё же совершил убийство. Родился, вырос, вроде такой же человек, но всю жизнь он не пользовался теми возможностями, которые жизнь ему даёт. Учёбу в ВУЗе провалил по причине собственной глупости и хулиганских поступков. В армии отслужил, работал простым сварщиком в СМУ, хотя у него было много моментов в жизни, когда он мог, имел такую возможность – стать кем-то больше. У каждого человека в жизни таких возможностей немало, выискать и акцентировать на них внимание – невелика задача. Но человек предпочёл бухать вместе со всеми остальными строителями. Недовольство собственной жизнью, ненависть к тем, кто живёт лучше, перемежалось у него с поразительным нежеланием самому развиваться. Он не хотел менять жизнь, но его бесило, что кто-то живёт лучше. Он мог бы стать очень ценным сварщиком – но сгубила водка, он мог бы стать молодым инженером – но сгубил характер, глупость собственная. В итоге такой вот человек, не находит ничего лучшего, чем встретив молодую, преуспевающую девушку, которая цеплялась за любой, каждый шанс, который давала ей судьба – взять да и выстрелить в неё из пистолета. Из ненависти к тому, что она, фифа, никогда не трудившаяся, зарабатывает больше, чем он. Закончилась передача уже политической частью, моралью, так сказать. Что есть в нашей стране такие люди, и их ещё Куприн описывал, когда писал про шведский стол. Выдержка из его рассказа и стала эпилогом. Столько ненависти к этой прослойке, столько злобы вложил писатель, что я бы апплодировал ему стоя. И ведь не врал же, с натуры писал. Столько стыда за своих собственных сограждан, которые в душе остались холопами, и хотят оставаться холопами, а когда кто-то из их круга, такой же, как они сами, добивается того, что они не стали добиваться, успех, богатство, то они воспринимают это как издёвку. Как упрёк, как обвинение в собственной неполноценности. Что ж, постарался я и правда на славу. Полтора часа, выпрошенные у телевидения, были потрачены с умом. Зрелищность – на уровне. Актёрская инсценировка событий, спецэффекты, голос за кадром – в лучших традициях советских передач, ведущий, студия, разговор с психологами, психиатрами и даже с членом партии, которого в студию пригласили обсудить это громкое дело, полчаса кинохроники в стиле детективного романа, ещё полчаса – история людей, ещё полчаса – обсуждение и мягкое, но использующее все приёмы и методы пропаганды, внедрение мысли отвращения к таким вот личностям, которые всю страну тянут вниз. Те, кто ненавидит в людях успех, считает чужой доход – упрёком себе, и себя – всегда несправедливо обиженным. Мутузили эту прослойку и правда очень, очень жёстко. Я бы даже сказал – на убой, в такие дебри залезли – что едва ли не врагами народа объявили всех таких личностей. Рейтинги передачи пробили стратосферу и уступали только прямому эфиру Шелепина, смотрела вся страна. А эффект от телевидения сейчас, в этом времени – намного мощнее, чем в будущем, когда всё это уже примелькается, приживётся, надоест. К Ателье начали тащить цветы, причём массово, вспомнили о ней люди, которым она одежду шила. Несколько актёров – тот же Высоцкий, Варлей, ещё несколько популярных актрис – и пошло-поехало… Меня это мало обрадовало и мало утешило. Закончив с первой передачей, я приступил ко второй. На неё уже отвёл себе месяц – и на этот раз решил изничтожить морально и местами даже физически, советских несунов – мелких воришек, которые тащат всё, что попало на работе. Потом будут пьяницы, которых прилюдно стыдят и они просто привыкают к тому, что раз уж считают пьяницей – то и пусть. Им становится безразлично. Метод воспитания нерабочий. Но нет, отослав на телестудию видеокассету со своим фильмом, я всерьёз озаботился тем, что надо теперь наплевать на колхоз – без меня справятся, а самому взяться всерьёз за критику советских недостатков. Причём остро, как это не может делать никто на телевидении, боясь, что его закроют лет на десять. * * * * * Дверь хлопнула так, что едва не слетела с петель. Ох, и крикливый же попался гражданин! Я тут сижу, занимаюсь работой, а ко мне врывается эта бандитская рожа, по имени Маслов, и начинает орать, что я у него посмотрю, что он на меня жаловаться будет, что за ним такие люди стоят, что от меня мокрого места не останется… Сказка, которую я слышал уже не раз. Спокойно выслушав все его доводы о том, как меня триста тридцать три раза уничтожат, я ему указал на дверь. А для верности достал из под столешницы ружьё и показательно передёрнул затвор. Лицо этого субъекта мгновенно побелело и он выбежал быстрее ветра. Убрав ружьё, я спокойно, как будто ничего и не было, достал диктофон, лежащий тут же, приостановил запись и решил послушать немного, что получилось. Запись в итоге всё равно пойдёт в эфир, но немного подумав, решил, что лучше сначала провести своё, тайное расследование связей, которыми грозился мне Маслов. Убрав диктофон, снова оставив его включённым, я начал обдумывать. Ситуация складывалась так – полез я на заводы, чтобы расследовать случаи хищения. И предложил простейшую игру директору завода – поставим на проходной рамку металлосканера, который покажет, что тащат граждане. Скрытую рамку, вмонтированную в панели около прохода. И предупредил, что предупредит своих, сколь угодно тайно – об этом тут же расскажут по телевидению. Он, по-моему, поверил, что я не шучу, и согласился. Тяжёлый случай. Примерно так было сказано в передаче, а потом пошёл ответ «государства» в лице товарища Маслова, в эфир пустили запись его шикарного монолога, состоящего из мата и угроз поровну. – Вот так реагирует секретарь партийной организации товарищ Маслов на то, что в зоне его ответственности обнаружились неприглядные факты. Грозит редактору передачи смертью, таинственными связями. По всей видимости, он не только осознаёт преступность своих подчинённых и массовые хищения, но и не считает нужным что-то предпринимать. Более того – старается прикрыть эти факты. А сколько во всём советском союзе таких вот, «товарищей» Масловых? Много. Очень много. С воровством можно и нужно бороться только одним способом! – объявил диктор, – только суровым, строгим наказанием всех, кто украл даже самую малость. Не делить воровство на мелкое и крупное, и судить за сам факт того, что человек переступил черту между своим и чужим имуществом, взял чужое. Диктором я взял себе товарища Высоцкого. Актёр, поэт, обладатель чудесного голоса и очень впечатляющей манеры чтения. Эмоциональной. Молодой мужик, всем на зависть. – Мы взяли пять случайных заводов, и на всех заводах картина абсолютно идентичная. Воруют – все. От малограмотных чернорабочих – до директоров, бухгалтеров и крупного начальства, вся вертикаль заводской власти ворует. И ворует столько, сколько может воровать. Согласно нашим исследованиям, проведённым на всех предприятиях – в воровстве замешаны сорок процентов персонала. В руководстве – семьдесят процентов. Общая сумма украденного переваливает за десять тысяч рублей в неделю, а несуны продолжают и продолжают массово растаскивать по своим собственным норкам чужое имущество. Самое противное, самое ужасное в этом всём – что эти люди правда недовольны тем, что в стране не хватает многих товаров. Недовольны тем, что недостаточно благоустроены улицы, не хватает жилого фонда на всех. И нас ужасает не тот факт, что они воруют, а тот факт, что эти люди искренне не видят ничего плохого в воровстве. И скажите, граждане, разве это – норма жизни? Строгие нормы – металлодетекторы, сигнализации, колючая проволока на заборе – чтобы завод всё больше походил на тюрьму. Нам грустно, товарищи, и стыдно за таких людей, которые не могут иначе. Которые не имеют своего человеческого достоинства и не могут работать без плётки и рабского ошейника, которые тут же начинают воровать, убивать, пьянствовать, стоит только ослабить хватку ежовых рукавиц. И самое грустное – что честные, настоящие, открытые люди, которые никогда и ничего не воруют – тоже вынуждены работать так, как будто они воры. И жить в мире, который разоряют воры, и становиться ворами, потому что всё равно же все воруют. Это глубоко печально, что так всё происходит. Почему? Кто виноват и что делать с этой вселенской несправедливостью? Ответ у нас может быть только один, – строжайшее наказание. Строжайшее, увольнение сразу же по обнаружению факта воровства. Это царь Пётр ещё ввёл традицию, что вороватых держал при себе, и спускал им с рук воровство. Но преступление как наркотик – начав воровать однажды – в конце концов остановиться можно только на нарах в тюремной камере. Вор – есть вор, и он должен сидеть в тюрьме! Сразу за дикторской работой Высоцкого, сопровождавшейся кадрами хищений, пошёл журналистский эксперимент. В Москве, на видных местах, мы оставили вещи. Кошелёк, зонт, сумка с продуктами, и многое другое. В общем – бытовые ценности. И естественно, поставили скрытое наблюдение. Проверили реакцию граждан. Кто сворует, кто в бюро находок отнесёт, кто как… Выпуск ещё не успел закончиться, а мне уже названивал Шелепин. – Вечер добрый, – я выключил телевизор. – Добрый. Чаплин, ты там совсем решил уничтожить партию? Или ещё не совсем? – Это о чём вы? – О твоих телепередачах. Ты пользуешься тем, что тебя цензурить боятся и уже всю страну на уши поставил. – Вы сильно преувеличиваете. – Не скажи, я тут спрашивал у Володи – поднялся грандиозный скандал. Дестабилизируешь ситуацию. – Я думаю наоборот. Задраиваю затопленные отсеки, чтобы не потонуть. Вопрос в другом – что мы с этим всем делать будем? – Со всем этим блядством? Да все знают, что оно процветает, да сделать ничего не удаётся. – Не скажите. Есть много честных, хороших граждан. Поколение – просто золотое, по сравнению с теми ублюдками, которые придут им на смену. – А ты что предлагаешь? – Репрессии сейчас не в моде, надо как-то всерьёз прижать все производственные сферы на предмет нарушений. Жёстко. Я тут вот какую странность обнаружил – у нас в стране рабочее время и обед почти везде одинаковые. – Ну? – Чё ну? Вот представьте – человек работает весь день, в обед – везде тоже обед, а когда рабочий день закончился – везде всё закрылось. В итоге если он что-то хочет купить, постричься, или ещё что – приходистя закрываться в рабочее время и идти на очень серьёзные нарушения. – Издержки плановой экономики. – Они самые. Может всё же отпустим графики, введём чаще почасовую оплату, больше круглосуточных и вечерних магазинов и организаций? – Та же проблема? – Разница в графике. Вообще, эти ваши перерывы на обед в сфере обслуживания – дикость, какой ещё поискать. Кто ж в здравом уме откажется от прибыли, ещё и в прайм-тайм продаж – днём. – А с заводами что? С производством? Ты же на него так мощно надавил – у нас после лёгких фельетонов карьеры рушатся, а ты Маслова практически на атомы разнёс. И ещё целую тучу народу. – Я и продолжу громить их. Нещадно. Сделать мне они нчиего не смогут, будут грозиться связями. А что с ними сделать? Менять уголовный кодекс. Прежде всего – рвать связи. Приравнять информационное, юридическое и служебное обеспечение преступлений к соучастию. Так что, если кто-то придёт угрожать за своего знакомого заступаясь – сразу руки в кандалы и пять лет солнечного магадана, без права переписки. Строить тюрьмы придётся, много тюрем. Наводить порядок в стране. – Ты знаешь, во сколько нам обходятся тюрьмы? – Ну не надо, заключённые там работают. – На самых низкооплачиваемых должностях. Тюрем строить придётся много и самое главное – тюрьмы хорошие. Комфортабельные, по три-четыре человека в камере, чистые, уютные, чтобы был телевизор, спортивные площадки, более-менее нормальная еда, в общем – не курорт, но и не как сейчас – загон для превращения человека в озлобленную на весь мир скотину. – Ты думаешь? – Уверен. Давно доказанный факт – если уж лишили человека свободы, нельзя его лишать человеческих условий. Иначе получится то, что у нас есть – злобная мразь-уголовник. Ну и до кучи в некоторых странах действовало правило трёх судимостей. Третья – пожизненная. – И как результат? – Результат получился весьма сочный. Правда, этот закон оспаривали, но он работал, и работал хорошо. Надо модернизировать всю систему наказаний так, чтобы можно было сажать людей массово, и массово же трудоустраивать после отсидки – чтобы они не выбывали из профессии и из человеческого общества. Боюсь, наши суды захлебнутся от потока уголовных дел, после того, как мы возьмёмся за наведение порядка. – Получаются почти сталинские репрессии. – Только по закону. Не, тут другая идея, смотрите – мы строим три уровня тюрем. Первые, рецидивные и последние. В первые отправляются только и исключительно те, кто не в уголовной теме и сидят в первый раз. Никаких воровских законов и прочего говна, ну и тюрьма так… курорт с домашним арестом. По сравнению с тем, как сидят сейчас – настоящий рай. Камера с телевизором, мягкими постельками, нормальной едой и всем прочим. Только работать надо, но условия жизни едва ли хуже, чем на воле. Рецидивная – уже более строгая тюрьма, с решётками, вооружённой до зубов охраной, и для таких, которые с первого раза не поняли. Ну и последние – для тех, кто не понял и во второй раз, и уверенно встал на путь уголовника. – Допустим, картина интересная. Получится очень, очень много пожизненно-заключённых. – Ну лишать их человеческого существования даже тогда не надо, но лично я думаю что нужно решить проблему социализации отсидевших. Их не берут на работу, на них смотрят как на второй сорт, в итоге они пьют, опять идут по привычной дорожке, и так далее. С одной стороны – нам нужно посадить где-то с пять миллионов человек… – Сколько? – опешил Шелепин. – Пять мильёнов. Ну может быть меньше, миллиона два-три. С другой – нужно обеспечить им всем приличные условия жизни, защиту от уголовщины, и отделить уголовников от обычных заключённых. Сделать это просто – характерная манера речи, наколки, воровские понятия, всё это позволяет их легко вычислить. Ну и до кучи – поработать над социализацией – так, чтобы в личном деле клейма о судимости не было, вообще. Только в архивах милиции, в отдельном реестре. – Вот раздолье будет различным рецидивистам. – А кто сказал, что прошлые судимости не учитываются задним числом? Тут уже всё просто – это не нарушает обратной силы закона, закон лишь изменяет отношение к фактам нынешним числом. Так что все, кто три и более раз судим – пожизненно, все кто два – осталась им одна единственная попытка, после этого – остаток жизни уже не увидят неба без решётки. Сурово, но справедливо – если человек не может жить по закону – ему не место в обществе. – Это всё потребует колоссальных расходов. Я-то может и за, и мне нравится такая модель, но… – Расходы? Допустим, сами лагеря я построю, тюрьмы комфортабельные, всех трёх уровней. У меня пока хватает строительных мощностей, тем более что грубейшая форма рембота уже может быть воспроизведена. То есть в плане строительства я существенно расширил свои возможности в этом году. Содержание? Тут уже всё дело в том, сколько на них надо, и сколько они принесут пользы. Предлагаю построить пару-тройку таких заведений в Москве. – Технические вопросы безопасности ты возьмёшь на себя, – утвердительно сказал Шелепин, – может быть есть ещё какое-нибудь хорошее средство контроля? – Ну, внедрение массового видеонаблюдения – это практически прорыв в области борьбы с преступностью. Нужна работа Воронова и его НИИ, компьютеры, цифровые камеры, сервера, и всё такое прочее. Ещё лет двадцать-тридцать развития – минимум. До распознавания лиц – ещё лет тридцать-сорок. Что ещё можно придумать… Существенное изменение в балансах, чтобы бухгалтерия шла не от руки, непроверяемо, а в цифре – лет двадцать ещё работать. – Давай так, что можно сделать прямо сейчас, и даже если схитрить в плане анахронизма, то всё же не раскрыть себя? Я задумался. – Задали задачку. Биометрия, может быть? – Биометрия? – Сканеры отпечатка пальца. Мы прорабатывали концепцию безопасности помещений с биометрическими сканерами. – Ладно, и как, чем это может нам помочь? – Прежде всего – это хранение в базе данных всех, поголовно, отпечатков в стране. Если надо – то и радужка, и образцы голоса, и образцы ДНК. Нужно создать для этого центральный архив, который будет хранить в цифровом виде эти данные и если надо – мгновенно опознавать по лицу, голосу, пальчикам, человека. Если мы всерьёз этим запаримся – то сможем по одному волоску или отпечатку сразу же находить преступника. – Хм… Это может занять годы на полную перепись, снятие отпечатков… – Нет, если в деле идёт электроника – то снятие отпечатков может быть быстрым, я создам устройства для этого, а там – нужно будет конечно чтобы люди поработали с ними и прошерстили всё население. – Хорошо, допустим, мы это сделали. Следственная работа сильно упростилась, есть что-нибудь такое, что позволило бы быстро вычислять вора-несуна? – Конечно существуют металлоискатели, детекторы, но полноценно несуна можно вычислить только если установить строгие правила входа-выхода, и внимательно следить за периметром предприятия. Короче, колючая проволока, забор четыре метра из толстого бетона, и одно КПП, через которое ничего не протащить. Вряд ли это будет так легко сделать, тут скорее важно чтобы к этому делу относились соответственно. Чтобы перестали закрывать глаза на мелкие пригрешения, и массово заводили дела о хищениях. Массово, очень массово. – План им что ли по этому делу поставить? – Только не это. – Да шучу я, шучу. – Из серьёзных мер… тут уже идут организационные и правовые, а не технические. Я бы и рад в плане техники помочь – но тут всё, абсолютно всё завязано на электронику. – Мы уже говорили по поводу номеров на авто, что-то такое можно сделать для технических изделий? – Клеймение внутреннего слоя? – задумался я. – Оно самое. – Можно. Остаётся только вопрос о применении оружия, мы уже расширили полномочия полиции, серьёзных поводов как-то увеличивать вооружённость граждан не имеется, но чем чёрт не шутит. Перцовые баллончики я уже предлагал делать – средство восхитительное. – Если ты не заметил – они уже полгода как производятся массово. И продаются, как средство от нападения собак. Ну и граждане покупают массово. – Травматическое оружие? – Тоже массово производится на ТОЗ по заказу МВД. Обычно им оружие не дают в патрулирование, но теперь травматическое обязательно, минимум травмат. – Так… Тут вообще ещё много чего можно сделать. По части неожиданных нападений уголовного элемента – я думаю, мы достаточно сделали. – Нет, недостаточно. Нужно продолжать работу, но это уже дело милиции, ты же ставишь проблему несунов на повестку дня. После твоего фильма, а извини меня, такую критику у нас слышать не привыкли, этот вопрос встанет ребром даже на уровне политбюро. И если ты не запамятовал – я был председателем КПГК, и это что-то ничерта не работало. – Слышал. Идея хорошая, реализация никакая. – Если ты можешь предложить более эффективную систему… – Едва ли. Я уже предложил – тюрьмы разных уровней, и главное – нормальные тюрьмы. Социализацию – то есть сокрытие от гражданских лиц того факта, что сидел человек. Чтобы обратно не возвращался. Всеобщий всесоюзный биометрический архив. Можно разве что добавить ID-карточку. – На этом месте поподробнее. – Ну… пластиковая карта, с чипом, на котором записаны, так что нельзя перезаписать, уникальные данные. Код. Карточка обыкновенная, с контактами металлическими снаружи, подделать её нелегко. И компьютер с чтением кодов. – Опять компьютер. – Ну тут мы хотя бы можем располагать обычным Старосовским. Он там обещал выкатить вторую версию, более мощную и универсальную, к концу года. Но пока что нам хватит уже имеющегося компьютера-терминала. Создать чип в кустарных условиях невозможно, и даже в заводских нельзя – нужно чистое производство, а это промышленные масштабы. Технология как в банковской карте, есть чип, есть магнитная лента, есть пин-код владельца. А дальше несложно сделать просто запись в память. – Стоп. Я совсем запутался, – остановил меня Шелепин, – чипы, карточки, это я знаю, но как это должно работать? – Проверка паспорта. Проверка документов. На вокзале, в банке, где угодно. Потом эти данные отсылаются в центральный сервер, где регистрируется проверка – а центральный сервер можно сделать и на моём компьютере из двадцать первого или двадцать пятого века. – Данных много. Очень. – Да крохи, уверяю вас. Сколько у нас граждан? Пусть будет двести миллионов. Предположим, каждый по десять раз в день будет предъявлять карточку – на выходе из своего жилого комплекса, в магазине, ещё где – получится всего два миллиарда регистраций. Если каждая будет состоять из одного килобайта данных – айдишник и номер терминала, где он предъявлен, то мы получим всего два теребайта данных в день. В начале двадцать первого века – это нормальный объём памяти обычного бытового компьютера. Если сделать полноценный сервер, с использованием компьютера времён двадцать первого – вы его уже видели, и накопителей из более свежих времён – то вполне можно просто впихнуть две тысячи терабайт памяти, и четыре, и десять тысяч не проблема. – Ладно… Звучит заманчиво. То есть я понял так – у каждого гражданина уникальная карточка. Он её предъявляет на месте, карточка регистрируется, и потом данные куда-то отправляются? – Да, на центральный сервер. Где сохраняются, дублируются для надёжности, и хранятся. – Много понадобится времени, чтобы найти одну конкретную карточку? – Немного, зависит от того, какая выборка поиска. Ну там минута-две-три, час может быть. – Сойдёт, – спокойно ответил Шелепин, – и что нам это даст? – Ну первое – это документ, который очень сложно подделать. Нужны чистые зоны, фотолитография, и так далее. Второе – документ надёжнее бумажки. Пластик не гниёт веками, для экологии это плохо, а для документооборота – хорошо. Он сохранится даже на дне моря в порядке. Едем дальше – его можно использовать в качестве бейджа на работе. Фотография, имя, и это вешается на грудь, чтобы все могли видеть, с кем имеют дело. С точки зрения правопорядка – это, я думаю, интересный опыт. Смотрите – находим отпечаток пальца. Пробиваем в центральном архиве – получаем не только фамилию-имя, но и где этот человек в последний раз предъявлял документ, то есть где он находится сейчас. Вопрос закрыт. – А если украден? – Думаю такой документ если украдут – сразу побежишь в милицию, заявлять о пропаже. Наконец, есть другие варианты чипа. – Ну? – Например в виде амулета, подвески, перстня-печатки. Электронной печатки с контактами. Приложил к ридеру и всё. – Звучит заманчиво. Идентификация как в средневековье – по перстенёчкам и символам, но в цифровом виде. – Это упростит следственные действия, но только в определённых ситуациях. – А общее? Слушай, у нас есть вполне конкретная задача – прекратить воровство на заводе. На любом. И как нам с этим бороться, помимо уже известных методов? Вот это то мне и нужно. – Ах, я отвлёкся. Да, тут никакого секретного золотого ключика нет. Вернее, все составляющие уже есть, надо просто заставить их работать. Можно, конечно, сделать ещё кое-что, но это сурово. – Что? – требовательно спросил Шелепин. – Можно ввести службу… дополнительную. Вроде милиции. – У нас и так от них не протолкнуться. – Потому что у них полномочия друг на друга наслаиваются. Нет, если вы хотите решительно, вот прям по-настоящему объявить войну карманной тяге – то можно создать службу с расширенными полномочиями. Я имею в виду, значительно шире, чем у милиции. – Насколько расширенными? – Милиция она знаете… всем неплохо, но слишком запутана в бюрократии. Ей не хватает свободы действий, как у шерифа на диком западе. Опять же, на милицию могут надавить – у них служба, вертикаль власти. Я бы предложил создать следующее – плоская структура, то есть без вертикали власти, в которой отдельно взятые сотрудники обладают почти что неограниченными полномочиями. То есть – входить куда угодно, если это требуется, досматривать кого угодно, обыскивать, и обладающую практически полным иммунитетом от любого давления. – Надавить найдут чем. – Приравнять это к нападению и срок сразу же. – Срок… – Я говорил про тюрьмы. Если начнётся большая чистка – то придётся сажать, и сажать многих. А то, о чём я говорю – это служба, которая должна быть практически не скована ни бюрократией, ни законом. Говоря языком американского поца – вы можете делать абсолютно всё, если это на благо ам… то есть советского союза. – Ну всё им в любом случае делать не дадут, – остановил меня Шелепин, – но задумка интересная. – Вот в таком вот акцепте. В этом случае я уже могу сказать, что работать станет легче, только люди нужны хорошие. – Хороших людей очень, очень мало. – Не женатые, желательно без обширных семей, готовые отказаться от личной жизни вообще, и начать службу как номерной агент. Милиционер живёт частной жизнью, с друзьями, родными, семьёй – а у этих такой быть не должно. Поступил на службу – всё. – Сурово. – Но необходимо. Плюс должен быть постоянный и строгий психологический контроль, чтобы с катушек не слетели. Я могу их вооружить, оснастить, очертить круг полномочий и задач… – Постой, постой, звучит конечно крутовато, но для начала – надо подумать. Это получится ещё одна ветка, враждующая и с МВД, и с КГБ. К тому же надо сначала обдумать всё. – Примерный план того, какие у них должны быть задачи, полномочия, контроль, организация – я пошлю вам на стол. Благо, аналоги такой службы существовали. Что до остального – утвердите – я буду заниматься их оснасткой и контролем, нет – так нет. – Ладно, уболтал, начинайте действовать, мне нужен результат. И желательно поскорее, потому что мы терпим серьёзные убытки от воровства и серьёзный ущерб от различных служебных нарушений. И подумай насчёт паспортов, проект нужно представить уже вчера. – Тогда обращайтесь позавчера. – Не язви. – И вы тоже. Думаю, до следующего года мы управимся, а что до службы – нужно гласно объявить о её создании, дать полномочия, соответствующие, а там – мы уже потихоньку создадим. Я даже кажется придумал, как мы это сделать сможем. – Вот и молодец. Отправляйся к Володе и поработай, а я пока займусь юридической стороной вопроса. Сколько вам понадобится, чтобы начать работу? – Месяц-два, смотря как пойдёт. Я не профессиональный силовик-управленец, чтобы такое прогнозировать. – Работайте. * * * * – Ты где? – Володя огляделся, – блять. Сказали здесь. – Я тут, – поднял я руку, – сижу и жду тебя. – Чаплин? Вась, ты чего это решил поиграть? – Да нет, не поиграть, – я выключил систему невидимости, – просто работа новая появилась. Шелепин тебе уже всё рассказал? – Ну да, но вкратце. – Короче, ему захотелось иметь свою собственную спецслужбу. Да не простую, вроде КГБ, а специальный отряд, который был бы оснащён и техникой будущего, и огромными полномочиями, и всё ради того, чтобы вытаскивать и громить многочисленных нарушителей. – Нарушителей чего? – Законности, – я встал, – Видишь ли, судя по всему, раньше в России вообще с этим никак не боролись. Ну, так, мирились, одних сажали – другие появлялись. Не было военного положения и серьёзных чисток, серьёзных посадок. Боялись, что всё рухнет, стоит только потянуть. – А теперь Саша решил, что пора закошмарить всех? – Верно. Рецепт прост – берём сотню-другую, ну до тысячи, в общем, человек. Делаем им полномочия шире, чем у следователей КГБ. И обыски устраивать, и досмотры, и проходить куда угодно без всякого объяснения причин – короче, полная вольница в стране, лишь бы дело делали, и не спотыкались о статьи, законы, запреты и так далее. Приправить это всё щепоточкой технологий другого времени, добавить немного таинственности, и начать всерьёз растаскивать всяких хапуг, очковтирателей, местных царьков – всех за шкирку и в тюрьмы, если надо – построить новые тюрьмы, и много. – Ситуация сложная? – Я бы сказал – критическая. Рыночные реформы привели к увеличению количества воровства на местах, бандитизма, Милиция просто захлёбывается, пока ничего с этим не сделали. Не хватает такой службы, которая внушала бы страх любому, от членов политбюро до обычных граждан. И которая могла бы громить так называемых «неприкасаемых» одного за другим, и не позволила бы партийным людям скатиться в то состояние, в которое они должны были скатиться к восьмидесятым. – Ладно. Хорошо. Это можно, мысль дельная. Правда, возникнут кое-какие тёрки с законностью, но это уладить можно. – Вон там на столе лежит оснащение, которое я создал заранее, осмотри. – Что это за херня? – Стелс-костюм, он же костюм-невидимка. Оптический камуфляж, не скрывает человека в тепловом и иных спектрах, не работает в дождь и снег, пыль и прочее, но в целом… Отличная штука, чтобы вести негласное наблюдение. Комплект различных жучков и микрокамер с отдельно вынесенным пультом управления. Шлем стелс-костюма, с видеокамерой, фиксацией всего происходящего и визором с увеличителем и системой ночного видения. Разведывательная модификация. – А это? – Ах, это, небольшой набор инструментов. – Вроде тех, которые ты нам поставляешь? – Нет, другие, – я развернулся, закинув ногу за ногу, – это просто набор инструментов, которые подготовил для постановки на вооружение создаваемой службы. Материальная база, так сказать. В ящичке вы найдёте трекер, который позволяет ставить излучение и отслеживать его местонахождение аж со спутника. Причём излучение на разной частоте, и отслеживать очень точно. Например если надо отследить путь человека, или конкретной вещи… – Ладно, я верю, что ты отлично оснастишь. Ты понимаешь, что вы с Сашей чуть ли не всю страну хотите на уши поставить? – И поставим, если надо, – встал я, – меня это уже задолбало. Мечемся как рыбы в аквариуме, утыкаясь в стенки и собственные проблемы. И ничего конкретного мы сделать не можем – да, можем сделать что-то великое в той или иной области, серьёзно изменить историю, но в конце концов – мы остаёмся в аквариуме. Я чувствую это, неприятное ощущение, как будто стараешься каждый раз всё сильнее и сильнее, а результат всё незначительней и незначительней. Мы утыкаемся в грубые, топорные ограничения самого советского строя, которые не позволяют выйти за рамки определённых возможностей. Стараемся сделать телевидение лучше – кое-что сделали, но всё равно без административно-командного руководства всё тяготеет назад, к примитиву. Сельхоз, экономика, валютная политика, международная политика… Мне кажется, есть какой-то фактор, который мы упустили. Что-то такое… – я покрутил рукой в воздухе, – эвфемерное. Та самая пресловутая прозрачная стенка – если так посмотреть, то вроде бы её и не видно, но когда развиваешься… Я ведь всё поднял на уровень выше мирового. Ну, не всё, но многое. Автопром, космос, сельское хозяйство догоняет, телевидение, коммерцию всеми силами двигаем, компьютеры – о, компьютеры. Наши сограждане через полвека будут ставить фамилию Староса наравне с Гагариным. Первопроходец новой эры. Цифровой, а не космической, космос так, был и схлопнулся, пока вам там делать нечего. Володя сел. Задумался. Я тоже думал. – Мы что-то делаем не так, – сказал он наконец, когда мы посидели так минуты три, – да, что-то мы делаем не так. Возможно… мы просто не можем сразу совершить скачок в развитии? Нужно какое-то время на усвоение достижений. – Это чувство пропадает, когда я был на своей ферме. Мне она кажется… Чем-то из совершенно другой вселенной. Как будто в этой прозрачной стене дыра. Вряд ли ты это поймёшь, если не был – это как будто другой мир, люди… позитивные. Нет, не добрые, и тем паче не наивные, они позитивные. Они не жалуются всюду и постоянно, а работают. Они искренне встречают недовольством что-то плохое, они не боятся говорить такие вещи, за которые их здесь позором заклеймили бы на всю жизнь и уголовные дела завели. Они похожи на европейцев, в чём-то даже больше, чем сами европейцы. Я чувствую у людей здесь какой-то страх, который не отпускает их и заставляет ограничивать себя. Не даёт им пойти по огромным путям, многокилометровым шоссе, которые мы для них строим. Они боятся. Боятся сказать лишнего, боятся сделать что-то не то, если кто-то что-то делает – они удивляются, разве это разрешено? Как будто запрещено всё, а на любой чих нужно отдельное разрешение со справкой с места работы. – Глубоко копаешь, Чаплин. Слишком глубоко. – Если говорить языком псевдопсихиатрии – наблюдается очень сильный, глубоко засевший психологический и может быть даже психический стресс, постоянно подпитываемый и постоянно преследующий людей. Массово. Одни начинают бухать по-чёрному. Другие преступления совершать. Третьи просто пассивно агрессируют, хамят, грубят, и недовольны всем окружающим миром. – Стресса без источника не бывает. Не бывает такого, чтобы человек просто так был запуган. – Верно. Это социальная индукция. От одного передаётся другому, и так дальше цепная реакция. Поэтому иностранца среди толпы наших сограждан видно, как белую ворону. У нас люди другие. Никогда не улыбаются, очень, очень редко. Такое ощущение, что над всеми витает какое-то серое депрессивное марево, которое всех людей погружает в уныние, тяжесть на душе. Нехватка свободы или её избыток, и власть. Безграничная и даже инфантильная вера в некую «власть», которая как бог, стоит над всем и всем руководит, всеми командует, всё решает. Отсюда и любовь к кляузничанью. И чем больше советская власть на себя берёт, чем больше лезет в личную жизнь, в отношения между людьми, тем больше и больше усугубляется эта атмосфера. У меня в посёлке нет советской власти. Обкомы, профкомы, и прочие месткомы, все пошли нахуй. Даже милиции нет. – Анархия? – Нет, корпоратократия. Я много думал над этим. Видишь ли в чём дело, Володь, пока мы эту проблему не решим – все наши начинания потонут. Всё будет просрано. Всё буквально, космос, старания по промышленности, все попытки улучшить жизнь народа и вывести Россию из этого пиздеца – будут просраны. На улицах будет мрак, чиновники и все вообще будут воровать, массово, причём с невинными лицами. Будет процветать пьянство, сколько бы мы ни развивались… Пока не сумеем решить эту проблему – все остальные не решатся. – Глубоко копаешь, слишком глубоко. Это черта характера народа, я думаю. – Нет. Моя ферма – стала невольным социальным экспериментом, контрольной группой пациентов, которые показали, что это не их черта, и даже не воспитанное, не генетическое, а социальное. Это что-то такое, от чего можно избавиться за год, если понять, кто наш враг. Исследовать его, изучить… И поэтому я плевать хотел на проблемы Шелепина – разворот оверштаг. Отмена плана спецслужбы и отмена всех планов. Володя только вздохнул: – Ну и как, по-твоему, мы найдём корень зла? – У вас в союзе есть психологи? Мне нужны они, умные, талантливые, способные заглянуть глубже, чем поверхностные комплексы. Нужно изучить очень тщательно людей на ферме, провести наблюдения, изучить состояние, окружающую среду, изучить всё. И изучить состояние наших обычных сограждан. – Можно, конечно, попросить помощи у профессионалов. Так и поступим, но ведь на этом не всё? Ты не стал бы даже разговор заводить, если бы этим всё ограничивалось. Я тебя знаю. – Да, – я сел и прикрыл глаза, – найти корень зла тяжело, но ещё тяжелее его вытащить. Я думаю, сейчас нам нужно… нам сейчас нужно нечто такое, что могло бы взбаламутить это болото. Володь, я думаю, нам нужна оппозиция действующей власти Шелепина. – Что? – Семичастный удивился, – Какая ещё оппозиция? – Ну, в принципе, нам нужно проколоть скорлупу замкнутости. Нужно разрушить тщательно выстроенный хрупкий и упорядоченный мирок, который стоит на железном порядке и дисциплине внутри общества. Что же так изменило наших колхозников? Деньги? Наверное, они сыграли свою роль, хотя и не они одни. Я думаю… то, что я построил ферму. С нуля. – Стоп. Это вообще тут при чём? – Я создал её с нуля. Весь посёлок, весь окружающий их мир, всю окружающую действительность. И в этой окружающей действительности не было ничего извне, не было следов государства, была достаточность денег и не было… – я задумался. – Чего? – Людей со стороны. Я же набирал персонал, отбирал его. И там не было людей со стороны, которые были бы раздражителями. Плохих соседей – алкашей, дебоширов, хулиганов… Преступность на нуле. – Ну, брат, пока мы всех алкашей в стране переловим… – Не надо ловить. Не в них дело. Они тут не при чём – просто атмосфера улучшалась не сразу, люди прошли определённый путь от обычных хомо советикус до тех, кем они стали сейчас. Я думаю, дело не в алкоголиках. Они следствие, а не причина. – Тогда в чём причина? – Думаю. – Разве твой компьютер не может это решить? – Компьютеры не научились ещё в людях разбираться, сколь бы совершенными ни были. Это постепенный процесс, в котором исчезли некоторые проявляемые людьми черты характера, поведения, и их отсутствие как от них самих, так и со стороны других людей, и стало причиной изменений. То есть двоякое – исчезло что-то, что заставляло людей грубить, хамить, быть недружелюбными друг к другу. Знаешь, у нас в порядке вещей, если магазин работает не до восьми вечера, а до последнего покупателя. Никто никогда не скажет человеку «мы закрываемся, давайте быстрее». Потому что зачем человека огорчать? Пять минут погоды не сделают. – Тогда как? – Исчезло хамство? – Хамство тоже следствие. Поначалу было как везде, но потом к лету всё поменялось. Я думаю, примерно представляю себе, с чем мы имеем дело. – И с чем же? – С постоянным потоком микрострессов. Объясню проще – человек видит унылый пейзаж, серые бетонные коробки домов, покосившийся забор, грязь под ногами – у него микростресс. Ему нахамили – у него стресс. Проснулся посреди ночи и непременно захотел попробовать Форель. Любой ценой. А нет – и у него микростресс. Партийные все эти организации, профкомы, месткомы, исполкомы, которые унылым речитативом и уныло до состояния нестояния голосом вещают про сосиськи, удои молока в бердичевском районе и всякие прочие советизмы, которые уже через год никому нахуй не будут нужны, а человеку лично – вот вообще похуй, но надо слушать – у него стресс. По отдельности они не страшны – если есть позитивные моменты, и их достаточно, и они заставляют чувствовать себя если не лидером, то по крайней мере, поглощающие подобные проблемы. – Так в чём тогда секрет капиталистического общества, если этого там нет? – Во-первых – отсутствие строгих правил поведения. К примеру у нас обязательно работать, хотя отдельно взятые бизнесмены могут содержать не то что семью – ещё сотню семей без труда. Во-вторых – человек может сбрасывать напряжение, выговариваться, полить дерьмом то же правительство с головы до ног. Ему легчает, он выговорился, выбесился. Всё равно что натрахаться вдоволь после долгого воздержания. В нашем случае что в монархии, что в капитализме – человек получает целый поток этих самых микрострессов, и есть только два пути их удовлетворения – это ужраться вусмерть, или получить заряд эндорфина, но и это только притупляет проблему, а не избавляет от неё. Люди в изолированном обществе, в идеальных условиях – то есть в условиях отсутствия микрострессов, постепенно перестали сами их генерировать. Именно эти стрессы и толкают людей на преступления, на хамство, на убийства… Постоянное их накопление – и когда критическая масса наберётся – сорвёт крышку и всё тут. – То есть, вся проблема в стрессах. Стоп, но как они тогда появляются из внешней среды, ведь если у нас не центр парижа, это верно, то и не грязные окраины. Более-менее всё чисто, более-менее в порядке. Нет такого, чтобы люди прямо вот задыхались. – Нет, конечно нет. Микрострессы появляются в данном случае не от мусора, а от чистоты. – Что-то я не пойму. – Нет, даже не от чистоты, а от казарменного порядка. В казарме ведь тоже порядок, но что отличает обжитый дом от казармы? То, что нам нравится. Привлекает внимание. Коврик красивый, цветочки на окне, мебель, всё индивидуальное и не такое, как везде. А у нас имеется порядок как везде. Дома плюс-минус одинаковые, взгляду зацепиться не за что, улицы плюс-минус одинаковые, нет у нас школы имени Васи Пупкина, или улицы Весёлой – есть школа номер два, на улице Советской. Или Октябрьской, или Ленина. И от этого однообразия, от этой стереотипности и клишированной казёнщины, от аббревиатур, возникает ощущение… какого-то творящегося вокруг пиздеца, как будто ты живёшь в искуственно созданном мире, где людям просто было лень прорабатывать детали, и они скопировали одно и то же много раз и раскидали по карте. Казённый стиль в государстве и его институтах – это нормально. Но здесь он везде, потому что везде государство. И у людей возникает острая асфиксия индивидуальности. Атмосфера душит однообразием и отсутствием возможности, к примеру, жить на улице с необычным названием, учиться в школе, не под номером, а со своим именем. Или работать не на СБПКПДЗ, а на каком-нибудь адекватно называемом. Невозможность индивидуальности подыгрывается ещё строгим советским стилем всех вещей – поэтому люди так рвутся к забугорным товарам. Не только из-за качества – человек с немецким галстуком или в американских очках сразу становится индивидуальностью. Обретает цвет на фоне серой массы обыденности. – Вроде понятно. Получается, в государственном управлении мало учесть все материальные потребности граждан, услуги и товары. Нужно учитывать фактор индивидуальности, который не может дать стандартизированное производство. Плюс стандартные зарплаты, отсутствие мотивации, одно за другое цепляется, один не хочет продавать, другой вынужден чувствовать себя просителем, и пошло-поехало. Но как тогда это срабатывает на твоей ферме, ты же не продаёшь там массово долларовые товары? И дома построил одинаковые, примерно такой же быт, как у нас. – Нет, не продаю массово. И не массово тоже, особенность фермы в индивидуальности окружения. Фактически – посёлок принадлежит коллективу рабочих, кроме магистральных коммуникаций – они вольны с ним делать всё, что захотят. Ну а поскольку стройматериалы ещё со строительства фермы остались… То там у нас что только люди не делают, ведь тяжёлую технику, вплоть до Люхера, я им разрешил использовать. – Люхера? – Кран, который использовали для установки ветряков. В общем, проблема исчезла из-за во-первых – стерильности условий окружающей среды – всё вокруг благоустроено и очень тщательно, во-вторых – из-за выборки персонала. Есть конечно жёны, мужья, дети и прочие левые люди, но среди них странных личностей нет. Володя покивал: – Понимаю, идеальные условия – избавился от советской действительности по всем пунктам. Но мы то не можем этого сделать. Это невозможно в принципе, нельзя всю страну, буквально всю, сделать идеальным кукольным домиком. – Нельзя. Но работать в направлении нужно, потому что пока мы это не решим – у нас будут тонуть в распиздяйстве, воровстве и пассивности населения все, буквально все начинания. Нужно с этим что-то делать, причём негласно. То есть гласно, конечно, но не выкладывая всю подноготную прямым текстом. – А что тут можно сделать? – Люди, поставленные в такие условия и после полгода-года отходняка, сами начинают генерировать позитивные изменения. То есть без команды сверху стараются как-то благоустроить мир вокруг, усилить индивидуализм, и сделать то, что нам нужно. – Задача сверхмасштабная. Я бы даже сказал – возможно, сравнимая с индустриализацией. А это значит менять всю страну, тут нужно хорошо подумать. – Мы пока даже приблизительно не знаем, как с этим бороться. Нужно разложить задачу по полочкам, по состовляющим, и их прорабатывать. Вот давай попробуем. Будешь вино? * * * * * После того, как была выдвинута версия, и настало время её прорабатывать, стало попроще. Володя ещё некоторое время сидел у меня в НИИ, мы поговорили про нормы и стандарты благоустройства, я с большим трудом в своих загашниках нашёл посвящённый этому труд, и мы рассматривали некоторые версии. По всему выходило, что нам необходима инициатива населения. Самая тяжёлая часть в СССР и России, потому что население – безинициативное и вообще аморфное, что хош, то с ним и делай, а сами – ну хоть бы чуточку среагировали. Жаловаться они любят, и требовать то, что лично им нужно – любят, а проявлять общественное сознание, думать о благоустройстве своего двора… Нет. Тут коммунисты только подгадили – они взяли на себя ответственность за всё, и население вовсе перестало шевелиться. Потому что если двор зарос и засран… Мы пришли даже к философскому выводу, что население, которое нам нужно, сталкиваясь с проблемой, начинает действовать, работать, стараться, а население, которое есть – это воспитанное коммунистической идеологией, сталкиваясь с проблемой ничего не делает, занимается самокопанием и приходит к выводу, что виновата вся власть и вся мировая система, и нужно весь мир до основанья, а затем… А затем снова и снова до основанья, пока не будет хорошо. А хорошо не будет, потому что нужно не рушить всю мировую систему, а начать с того, что в собственном дворе заниматься благоустройством. Володя походил по кабинету кругами, думая. – И как? – воскликнул он, – как, всего святого ради, можно заставить население шевелиться, если они привыкли смиряться со всем, что идёт сверху? – Нужен пример. Люди таковы, что если кто-то делает, а они нет – они тоже берут пример, тоже хотят. – Пробовали. Образцово-показательное называется, работает никак вообще. – Тогда попросту установить ограду собственных дворов. – Ограду? – Володя даже удивился, – при чём тут ограда? Зачем ограда? – Чтобы изменить восприятие. Люди не хотят ничего делать, потому что забора нет. Потому что любой встречный-поперечный будет их клумбы топтать, в цветочные горшки окурки кидать и машину на газоне парковать. Необходимо поработать с этим, ну и создать часть идеальной городской среды. – Что ты понимаешь под идеальным? – Володя сел в кресло, моё кресло, и крутанулся на нём. – Я под идеальной средой понимаю систематическое и вдумчивое планирование в масштабе… хотя бы одного квартала. Использовать ремботов для его приведения в несоветский и нероссийский вид – отработать всё до мелочей. Дороги, тротуары, постоянную уборку улиц, всё до самых мелких деталей. – Как в твоём посёлке? – Там это делают люди, но в целом – да, как в моём посёлке. – И будет у нас одна красивая улица на город. Где горисполком стоит. – Неа. Не горисполком, а именно что далёкая от всяких государственных учреждений. Мы уже делаем благоустройство по стандарту, в строящихся жилых комплексах – не как в обычных советских дворах, которые большие площади занимают и не слишком адекватно своей площади заняты всякими детскими площадками и прочими зонами… Нет, у нас всё весьма строго. Но надо – ещё лучше сделать. – Это ты возьмёшь на себя. – Ну если советских граждан не смутят летающие пепелацы, которые с помощью нанороботов собирают фасады домов – то конечно, безусловно… – Блять, опять надо либо людей выселять, либо… – Нанимать строителей, причём адекватных и много. А ещё давай кое-что обсудим, повернись ко мне задом, к окну передом, и выгляни. – Ну? – Видишь там гудит машинка? Вот такие нужно производить. Массово. – Что она делает? – Это коммунальная машина, подметает, пылесосит, делает влажную уборку. Мойка высокого давления – может струёй воды под большим давлением вычищать асфальт, может чистить щётками, но самое главное – это крупносерийный, хорошо спроектированный образец, у которого даже очень постаравшись, нельзя найти каких-либо серьёзных недостатков. В отличие от советских коммунальных машин, к которым есть много претензий. – Звучит хорошо. Дорогая вещь? – Около тридцати тысяч рублей штука. – Дороговато что-то. – Ну я то могу их создать тысячи, причём на электрическом ходу – а электричество у нас дешевле бензина. Могу сделать дизель-аккумуляторный вариант. – Допустим, да, – признал Семичастный, – машина неплохая. Сам придумал? – Не, обычная коммунальная подметалка. Вообще, мне кажется, нам пора массово механизировать коммунальную сферу. Чтобы уборка улиц была не такой напряжной, как мётлами махать. Ну и усовершенствовать систему благоустройства дворов. Кто сейчас этим занимается? – Управдомы в основном. Управдом – друг человека. – Я так понимаю, управдомы в основном заботятся о состоянии самого дома, а кто-нибудь занимается конкретно двором? – Дворник. – Уборщик то есть. Володь, мне кажется, нам нужно заводить, вернее, возрождать институт дворников. Людей, ответственных за конкретно общественные места, дворы, площадки, территорию между домами. Специалистов по благоустройству, профессионалов. И ещё попробовать с инициативой по жалобам. – Каким жалобам? – Да так, просто завести какой-нибудь способ получать и обрабатывать жалобы от населения, причём делать это в строго инициативном порядке. – А если дворники эти будут как обычно, халтурить и всего по-минимуму делать? – Проверки на что даны? Надо вводить новый показатель – индекс благоустройства. И всерьёз работать над его повышением, причём не формально, а фактически. Внедрять фотоотчёты, проверки, индексацию, опросы жителей в плане удовлетворённости работой дворника, и так далее. – С индексом ты хорошо придумал. Нужно составить нормативные документы, определить что как, как считать то будешь? – Ну тут я думаю всё просто, – я налил себе ещё вина из бутылки, отпил и секунд пять релаксировал, – очень просто. Введём индекс от одной до десяти звёзд, как у отелей, и строгие правила присвоения и потери. В идеале, придомовая территория с десятью звёздами должна иметь – газон, причём за которым постоянно ухаживают, как в английском особняке, детскую площадку, полноценную, красивую, с безопасным покрытием, зелёные насаждения – кусты, причём с ежедневным уходом за ними, противопешеходные заборчики, зону тихого отдыха, стопроцентное покрытие освещением, декоративные элементы в виде фонтанов, статуэток, и иных художественных украшений, микропарковую зону – с ухоженными кустиками, декоративными насаждениями и пешеходными дорожками, скамеечками. Фасад домов должен иметь собственную карту дизайна – с отдельной окраской, декоративной отделкой, должны быть созданы условия для инвалидов-колясочников, наконец – двор должен быть огорожен и иметь собственную проходную. Это необходимо для безопасности, борьбы с хулиганством, вандализмом, и для порядку. Причём всё это должно быть продумано до мелочей, и базироваться на фабричных материалах, а вот над разнообразием этих самых фабричных материалов – мы уже будем думать здесь. Улицы возле дворов, междворовое пространство, не должны иметь ям, должны иметь освещение, и все те же элементы отделки – защита пешеходной зоны от проезжей столбиками, – перечислял я, – иметь парковочные зоны, а дальше методы отрицательной оценки. Наличие ям на дороге – минус одна звезда, нехватка освещения – минус, унылые бетонные столбы освещения и электропроводки – минус, разросшаяся неухоженная трава – минус, наличие ничем не занятых и не облагороженных территорий – минус. Обшарпанность краски на социальных объектах – минус, если до того разруха, что штукатурка отлетела и кирпичная кладка видна – десять минусов и три года расстрелов дворнику. Причём надо принимать от граждан жалобы в формате фотографии, чтобы можно было конкретно увидеть на месте, что там творится. А то знаю я их – привезут, сфотографируют, отчитаются, увезут, а после этого им деньги выделяй и премию выписывай… – Звучит неплохо. Надо бы такое с улицами провернуть. – Мне кажется, на наших улицах не хватает рекламы. – Рекламы? – Да. Ну, в будущем это конечно не проблема, наоборот, кое-где она и раздражает, но всё же. Когда идёшь по улице, а глазу зацепиться не за что. Нет рекламных баннеров, плакатов, придорожных стендов, максимум – слава кпсс и прочее, удручает. Рекламщики много сил тратят на создание красивых образов, фотографий, и тому подобное. Нам не хватает продвижения собственных продуктов. – Проблема в том, что нам продуктов не хватает, не то чтобы их надо было кому-то продвигать. – Вот именно. Надо всем этим надо хорошо подумать. Ввести индекс благоустроенности – много ума не надо. Введём, проведём исследования дворов, могу я для этого припахать своего искина и его разведывательных дронов, мы получим карту благоустройства всего советского союза. Автоматизированная оценка более-менее беспристрастна, быстра и может нам сильно помочь. – А это уже интереснее. Что тебе для этого понадобится? – Ничего. От вас – ничего, я сам могу это сделать. Володь, ты согласен? – Вопрос в том, согласен ли будет Саша. – Думаю, он будет только за, если это не сильно напряжёт бюджет. – В том то и дело, что сильно. Ладно, сложную подметально-моечно-уборочную технику ты можешь сделать, инструменты для ухода тоже, клумбы там, и прочую херню, заборы из металла… – Можем. А вот в отношении стройматериалов для благоустройства – придётся крепко так поработать. Над созданием огромного количества декоративных элементов. Над созданием заборов, фонарей, тротуарной и садовой плитки, понадобится много затрат. Часть я конечно могу нивелировать, но это только ничтожная часть. Володя снова забегал по кабинету кругами. – Хорошо, давай попробуем пока не на всём советском союзе, а в масштабах, скажем, одного района. Вашего района, здесь. – Не получится. Здесь всё и так соответствует десяти звёздам. Дворы идеально благоустроены, между домами всё чисто и аккуратно, район можно считать самым элитным в Москве. – Ну соседнего, не важно. Давай посчитаем, сколько у нас всего уйдёт на полное исправление ситуации, и чем это для нас может обернуться, какие есть серьёзные препятствия. С коммунальщиками нужно договариваться… – Вот с ними не надо. Коммунальщики – те ещё личности, лучше сделать это в отдельном, инициативном порядке. – То, что ты предлагаешь… Ты ведь понимаешь, что работать это не должно? Нужно постоянное внимание и постоянный контроль, чтобы это не стало ещё одной бюрократической формальностью. – Зачем бюрократической? Создадим частную компанию, с частным капиталом, которая будет заниматься аналитикой – это естественно. Аналитикой с целью, скажем, оценки недвижимости. – Ты говоришь страшные для любого партапараттчика вещи. Но если так… То вполне возможно. – Можно и благоустройство улиц и дворовых территорий сделать частным. Правда, это потребует серьёзной работы над структурой организации, материалы, опять же, где-то надо покупать, но я думаю, к частникам будет больше доверия, чем к людям на госслужбе в жэках и прочих организациях… Над этим нужно очень, очень хорошо поработать. И очень, очень тщательно организовать. – Тебе и флаг в руки. – Мне? Володь, ты хочешь, чтобы я занимался клумбами? Ну уж нет, я может быть инвестирую в это дело кое-какие средства, помогу, опять же, без личного участия, наладить выпуск материалов… Но самолично лезть во всё это и организовывать – не желаю. – Дело твоё. Хотя всё же занялся бы ты преображением городов – и работа интересная, и простор для фантазии огромный. – И постоянные конфликты с коммунальщиками, самыми умными архитекторами, многочисленными подрядчиками и так далее? Нет, тут работа должна быть такая, что одной ногой в зале суда, с исками ко всяким, кто хочет на этом нажиться. Я конечно постараюсь, но создать максимум – образцовую организацию, а вот эксплуатацией всех красот – уж постарайтесь коммунальщиков как-то напрячь, чтобы этим занимались.