О чём ты жалеешь?

Когда Чонгук аккуратно прикрыл массивную дверь зала, Минхёк оставался недвижим ещё несколько мгновений, а потом резко повернулся к выходу — только чтобы убедиться, что он остался в одиночестве, — достал телефон и набрал по памяти номер, который давно перестал звонить ему сам. — Занят? — вместо приветствия спросил Минхёк. — Для тебя всегда свободен, — отозвалась трубка. — Хочешь встретиться? Давай же, скажи «нет». Ещё есть возможность не совершить этого. — У тебя через полчаса. — Что-нибудь заказать? — Я еду не потому что голоден, — бросил Минхёк небрежно, хотя когда-то ни за что не посмел бы говорить этому человеку о своих намерениях настолько прямо. — Но соджу не помешает, — добавил он, кладя трубку. Оставалось придумать, как выйти, чтобы его никто не заметил. Впрочем, даже если его увидят — плевать. Может, оно и к лучшему. Это будет первая и последняя серьёзная ошибка в его отношениях с Чонгуком. И всё-таки Минхёк пошёл к чёрному выходу, увидел там людей, которые, к счастью были достаточно увлечены собой, чтобы коротко попрощаться с Ли и не следить за тем, как он скрывается в переулке, чтобы вызвать такси. Можно было бы пройтись, но настроения не было ни на что. Хотелось скорее выплеснуть свою злобу, и Минхёк торопился. Никаких тридцати минут — Ли был на месте через десять. Зачем сказал больше? Просто так. Просто сказал и всё. Перед дверью дал себе ещё один шанс провести вечер праведно, помедлил, но потом всё-таки позвонил. — А вот и ты… — неловко улыбнулся Чангюн, и Минхёк почти увидел, как у него ёкнуло сердце. Но ему нечего было ответить. Ли по-хозяйски зашёл и, не тратя время, поцеловал, попутно раздевая и себя, и его. Никакого удовольствия Ли не получил. В отличие от Чангюна, для которого эта встреча значила значительно больше, чем для Минхёка, который оказался тут только от безысходности. Он надел трусы, сел на край кровати и закрыл лицо руками. Вот и всё. Он сделал то, что раньше помогало справляться с душевной болью. Но сейчас стало только хуже. Он догадывался, что так будет, но всё равно не остановил себя. Заметив его терзания, Чангюн с заметным злорадством поинтересовался: — Он не в курсе? Минхёк посмотрел на Има уничтожающе. Тот поник. — Ты ведь сам читал мне лекцию о том, что нет предательства хуже, чем измена. Полноценная, а не флирт или поцелуй — то, что ты только что сделал со мной. — Замолчи, — прошептал Ли. Не зло, а виновато, и Чангюн, готовящийся высказать всё, что он думает о пороках блистательного Минхёка, обмяк и стал нежнее. Он подполз к Ли и аккуратно обнял. Минхёк не сопротивлялся, но и не отвечал. — Что случилось? Ли пожал плечами. — Что-то. Я и сам не понимаю, почему так психанул. Просто навалилось, и он добил. Я так устал изо дня в день надеяться, что он скажет то, что я хочу услышать, то, что тронет мою душу до мурашек. Он стабильный, спокойный — хороший. Мне просто не хватает понимания. Ни разу он не говорил таких вещей, задумавшись о которых я бы вывел для себя что-то новое. Я не делаю никаких выводов от его слов. Только получаю то, что знаю и без него. — Почему не уйдёшь? Минхёк мотнул головой и поднялся, начиная одеваться. Чангюн плотно сжал губы. Это был неправильный вопрос, напомнивший Минхёку о том, что он пришёл зря, и ему давно пора уйти. — Это редкие жалобы. Я знал, что он не сможет дать мне ничего нового — я и не жду. Это нормально — такой он человек. Это даже полезно — я знаю, что в безопасности. Он банально не способен сделать ничего страшного. Просто сегодня мне было нужно хотя бы молчание. Хотя бы. Но он высказался, лишний раз напомнив, как душно мне бывает в этих отношениях, в отношениях в принципе. — Ты не кажешься счастливым, — заметил Чангюн. Надевший штаны и рубашку Минхёк снова сел на кровать, спиной к нему. — Потому что я несчастен. Но это можно было бы исправить, если бы я не пришёл к тебе сегодня. — Я бы сказал, что мне жаль, но это не так. То есть мне, конечно, не нравится, что ты мучаешься, но мне хорошо с тобой… Минхёк поднял руку, останавливая речь, которой его попытаются задержать. — Ты не представляешь, насколько пусты для меня твои слова. Я пришёл, только потому что побоялся, что пересплю с кем-нибудь, о ком он узнает. Чангюн громко хмыкнул, не выглядя при этом влюблённым, как секунду назад. Теперь в нём проснулась мстительность. — А так ты не боишься? Я ведь даже знаю, где вы живёте. Вместо ответа Минхёк печально посмотрел на Има. Раньше в этом взгляде была бы глубоко скрытая манипуляция, приказ, которому нельзя противостоять, но сейчас душа Минхёка была опустошена. Чангюн снова присмирел. — Конечно, я не расскажу. Мне приятно, что в моменты слабости ты приходишь ко мне, а не к кому-то ещё. Может, останешься ещё ненадолго? Мы могли бы выпить кофе — я сделаю твой любимый — и поболтать о какой-нибудь чепухе. Я не пытаюсь вернуть отношения — вижу, что бесполезно. Просто мне хорошо, когда ты здесь. Ты так давно не приходил, что я забыл, каково это. Минхёк встал и посмотрел Чангюну в глаза. — Прости. Больше я не приду. Если… — Ли вдруг запнулся. Сердце стукнуло неровно, и ему стало ещё более тошно от происходящего. — Я использую этот вечер и свои ощущения, чтобы не повторять ошибок. И прости, что называю тебя ошибкой, — Ли подошёл ближе, беря лицо Чангюна в свои руки и целуя. Последняя нежность, которую получит от него этот человек. — Надеюсь, однажды ты найдёшь того, кто будет тебя любить. — Это был ты, но я оказался мудаком, который понял это слишком поздно. На это Минхёк не ответил. Даже пустой улыбкой, уникальным жестом, удобном при любом случае, он не отреагировал на эту реплику. Молча, будто в квартире никого и нет, кроме него, вышел в коридор, надел пальто, обулся и вышел. Минхёк вызвал такси и закурил. Ненависти к себе было недостаточно, и он решил добить себя окончательно. Хорошо, что в сумке всегда была заначка. Неприкосновенный запас, который был призван просто успокоить: выход есть, но ты уж постарайся справляться без сигарет. И Минхёк справлялся, но не сегодня. Он успел немного замёрзнуть, когда машина наконец подъехала. Мелькнула мысль, что стоит поехать к Чонгуку и сказать, что он его любит. Пожалуй, это действительно так. А может, тело просто нуждалось в человеческом тепле, и Минхёк неправильно понял его посыл. Но адрес уже был указан в приложении, и Ли не собирался его менять. Он не посмеет явиться к Чону после того, что произошло между ним и Чангюном. Он ведь даже не принял душ — так спешил, что не подумал о том, что это гадко. Потому что с Имом это было приятно, если забыть, что сейчас Минхёк был в отношениях. Но он помнил. Каждую секунду дороги, пытаясь отвлекаться на работу, прокручивал весь этот вечер, не зная, как себя простить. Чонгуку он, конечно, не расскажет — незачем, ведь это было один раз, и об этом никому не стоит знать, — но даже с собой договориться не получалось. Минхёк метался между двумя версиями себя: одна неистово раскаивалась, возводя ситуацию в трагедию, а вторая всё отрицала и говорила, что он заслужили вечер для себя. Доехав до своей старой квартиры, Минхёк остановился где-то посередине: у него есть причины, пусть и не все с ними согласятся, но это всё-таки была ошибка, которую он ни за что не должен повторить. Минхёк сидел с телефоном в руке и просто смотрел на экран. Невыносимо хотелось позвонить и во всём признаться, что бы за этим ни последовало. «Ты обидел меня, ты меня предал, я ненавижу тебя и этот вечер, но больше всего я ненавижу себя — за то что поддался эмоциям и сделал это». Вот бы это был сон. Один из тех ужасных кошмаров, после которых Минхёк просыпался разбитым и несчастным, но всё ещё живым. Он знал, что это просто сон, о котором к вечеру он уже не вспомнит. Но сейчас у него была страшная реальность, от которой он не проснётся никогда. Он будет помнить этот вечер до конца жизни. «Кури не слишком много», — пришло вдруг. Хотелось ответить что-нибудь хлёсткое, весомое, значимое, чтобы Чонгуку стало так же больно, как было Минхёку, но для этого достаточно было признаться, что он ему изменил, а это было слишком. Хуже чем то, что сделал Чонгук. Он ведь, если так подумать, не сделал ничего особенного — просто заговорил в неудачное время. «Не волнуйся, я умру не от табака, а от разбитого тобой сердца», — набрал Минхёк, откладывая телефон, выходя на балкон в рубашке и домашних штанах и закуривая. Ему впервые было абсолютно плевать, что критики говорят о постановке, потому что было плевать на всё, даже на Чонгука. Вечер вымотал и истощил его. Хорошим, плохим, приятным, разочаровывающим. Теперь было пусто, но очень хотелось курить. Минхёк стоял на улице долго. Методично скурил четыре сигареты, прежде чем оледеневшие пальцы отказались держать следующую. Но и тогда он не вернулся в дом. Долго смотрел вдаль, не думая ни о чём. Даже ему я сказал, что как будто тоскую по своему блядству, но и оно, как оказалось, ни капли меня не утешает. И никто не утешит. Даже я сам. Но я неплохо делаю выводы — сделаю и тут. И больше это не повторится.