Моя Гиперборея

      Первый удар получился громким, словно из ниоткуда обрушился кусок скалы. За ним прозвучал следующий — чуть более тихий, но раскатистее и продолжительнее. Несоразмерная игральная кость плясала, перекатываясь с одного ребра на другое, пока, дрогнув в последний раз, не рухнула светлой каменной поверхностью на столешницу.       В том, что кость вытесана именно из камня, Лилиан сомневалась. Основой для столь странной вещи могла послужить как горная порода, так и настоящая — вот уж каламбур — кость. И вовсе не факт, что в качестве материала мастер решил выбрать животное.       — Надо же, — елейным голосом протянул её безликий напарник по сновидению. — Чёт, опять в мою пользу. Словно я зря так не люблю это число, — мужчина потянулся за кубом. Шесть глаз, служившие своеобразной заменой привычных меток, вытаращились на протянутую к ним ладонь.       Лилиан скривила губы, когда кожа коснулась поблёскивающих в холодном свете белков, накрыла собой дрожащие радужки.       У куба были живые глаза — насколько такое вообще возможно. Они двигались, следили чёрными точками зрачков за игроками, реагировали на свет и темноту. Они могли закрываться: вокруг каждого выпученного глазного яблока лоснилась морщинистая кожа век.       Зрелище то ещё — и это не только про до извращённого необычный куб.       С незнакомцем они восседали за простеньким деревянным столом — такие можно увидеть у стариков, играющих в парке в го, — а вокруг них простиралась обезличенная платформа метро. Та самая, что появлялась во всех кошмарах. Знакомая и неуловимая одновременно: Лилиан пыталась найти её после каждого пробуждения, но, сколько ни пробовала, увиденные очертания растворились во сне, оставляя ей лишь пустоту, безызвестность и гнетущее чувство надвигающейся катастрофы.       В этот раз платформу даже можно было назвать приемлемой: всё чисто, едва ли стерильно. Никаких гор из тел вокруг, никакого моря крови под ногами. Всё было почти нормально, если бы не одно «но»: поезд, неподвижно стоящий у перрона. Лилиан не помнила, когда он прибыл. Вероятно, как это часто бывало во снах, появился на границе вдоха и выдоха, материализовался в момент взмаха ресниц. Он прибыл, но двери так и не распахнулись. Не было громогласного объявления станции, не было шума пассажиров, спешащих по своим делам. Поезд просто стоял, уставившись на игроков чёрными глазницами окон, в нём не горел свет, но точно было что-то — или кто-то — ещё: Лилиан то и дело слышала нечто странное, доносившееся до неё сквозь металл, и беспрерывно чувствовала взгляд. И в этот раз вечно таращащийся куб был не при чём.       — Нечет, — сказала, возможно, в тысячный раз. Она даже не пыталась выиграть. Что толку? Ни победа, ни поражение не заканчивали череду этих кошмаров. Лилиан уже пыталась. Лилиан уже устала пытаться.       — Тогда у меня чёт, — безропотно согласился Безликий.       В каждом её сне он был раздражающе учтив. Что бы ни случилось, проиграй он, выиграй или вспори Лилиан ему горло в попытке добраться до то и дело ускользавшего из памяти образа, он оставался спокойным и до омерзения приторно-дружелюбным. Черты его лица всегда ускользали, сколько ни вглядывайся в них, но ощущение фальши сладкой улыбки шли за ней по пятам даже в реальности. Что-что, а вот её не получалось забыть, как нельзя было забыть и его рафинированно-сладких речей, мёдом капающих с губ, липким воском забивающим ушные раковины. Каждый раз Лилиан казалась себе мухой, наивно прилетевший на угощение, а после тонущей в вязкой смертельный сладости.       — Останови его, — сначала показалось, что голос донёсся из вагона напротив. Его эхо в голове заставило скосить взгляд, недоверчиво окинуть безжизненную черноту стёкол.       Позади них то и дело рождался новый звук: натужное отчаянное завывание преследовалось истеричным, полным безумия смехом, затем раздавался уж слишком похожий на человеческий плач. Стенания сменяли друг друга старой заевшей пластинкой. По крупицам выбирались сквозь плотно закрытые двери, скользили по холодному полу, карабкались по следам мурашек на коже, заползали в уши, где безвозвратно липли к расставленной Безликим медовой ловушке и говорили, говорили, говорили. Не смолкали. Взывали к ней.       — Останови его.       Лилиан лениво повела плечом, будто бы сгоняя назойливое насекомое. Скривила губы.       Нет, она больше ничего не будет делать. Ни прислушиваться к приказам-мольбам взывавшей к ней незнакомки, ни пытаться помочь тому, что скрывалось за железными дверьми. В чём смысл? Она совершила уже достаточно попыток, чтобы понять, что никого здесь спасти не может.       Что уж там, она даже себя не может спасти.       — О, нечет! — со столешницы на них безмолвно взирал увенчавший одну из граней глаз. Он лениво моргнул, посмотрел сначала на Лилиан, затем, закатившись, выглянул с обратной стороны и уставился на Безликого. Мужчина по-прежнему улыбался, его собственные глаза были прикрыты в плотные обрамлённые ресницами щёлочки. — Поздравляю, — так же неискренне, как и каждое слово до, произнёс он.       Лилиан машинально кивнула в знак благодарности, раздумывая лишь над тем, насколько же безумен её кошмар. Насколько расчётлив. Сейчас, сидя перед вторым игроком, она могла рассмотреть его лицо до мельчайших деталей. Уловить, как подымаются брови каждый раз, когда игральная кость завершает свой танец и останавливается; подметить, как неуловимо дёргается уголок вечно изогнутых в улыбке губ, когда выпавшая сторона показывает число в её пользу. Она видела всё — и не видела ничего. Была «слепа», как была слепа та же собака, неспособная различить видимых человеческим глазом цветов. Окружённая ими каждый миг, но не имеющая понятия о том, что они существуют.       Вот так была слепа Лилиан: она видела лицо перед собой, но оно не оставляло никакого следа. Нельзя было ни вспомнить цвет глаз, ни воссоздать в памяти контуры вечно вздёрнутых бровей, ни описать формы губ или носа.       Поэтому он и был Безликим — её верный надзиратель и узник каждого сна.       — Чёт или нече…       — Останови его! — голос стал настойчивее. Перебил игрока, съедая своим приказом остатки слов.       А Безликий всё так же бутафорно улыбался. Он не слышал воплей, преследовавших Лилиан каждую ночь. Или просто делал вид, что не слышал. Может, на самом деле он был куда лучшим актёром, чем казалось по фальши на лице.       — Нечет, — ответила она, чтобы звук её слов тут же погряз в:       — Останови его!       — Принято.       — Останови его!       — Тогда у меня «чёт».       — Останови его!       — Да заткнись ты уже, — процедила Лилиан. Слова прозвучали достаточно громко — Безликий мог бы принять их на свой счёт, если бы не являлся послушной безвольной болванкой.       Но вместо логичной реакции на грубость, мужчина вытянул руку вперёд и подкинул кость.       — Останови его!       Куб взмыл вверх и сделал оборот.       — Останови его!       Маска чужого лица взирала на неё с улыбкой.       — Останови его!       Нечто за дверьми вагона жалобно заскулило. Металлические стены заскрежетали под натиском чего-то крупного и тяжёлого.       — Останови его!       Куб сделал ещё один оборот.       — Останови…       — Да заткнись ты уже! — взвыла Лилиан.       — Остано…       С неё хватит.       Достаточно для этой ночи.       Она призвала клинок, неуверенная, что хотя бы одно из колец находилось на пальце. Но в этом не было нужды — в уверенности.       В логике.       В здравом смысле.       Всё-таки всё вокруг — сон. Пускай слишком затянувшийся для одной ночи и для одной жизни, но сон. И что-что, но именно его Лилиан могла остановить.       Возвращение в реальность требовало одного просто условия — смерти.       Почти всегда — смерти самой Лилиан, но порой и отрубленной головы вынужденного напарника хватало. Ей ничего не стоило убить саму себя. Совершить эдакую пародию на харакири, то ли отдавая дань стране, которая принесла столько бед, то ли подсознательно понимая, что вспоротый живот решит проблему куда быстрее, чем вскрытые вены.       Вот уж где, а в этой иллюзорной реальности на границе миров фраза, что смерть — не конец, а лишь новое начало, воплощалось во всей красе. Здесь она представала не мифическим скелетом с косой, изображением которого пестрили медиа, а простеньким, окроплённым кровью и болью билетом в другой конец.       Здесь смерть приносила спасение, но отчего-то раз за разом Лилиан не решалась убить себя, как не осмелилась сделать это и сейчас. Вместо этого лёгкий замах руки встретил сопротивление, когда лезвие коснулось чужой шеи. Металл проскользнул сквозь ткани мышц, на руку брызнула кровь. Мужская голова на мгновенье покачнулась, словно Безликий, впервые изменив своим заученным реакциям, чему-то кивнул, и, с глухим ударом свалившись на пол, откатилась в сторону.       Лилиан проследила за ней, безуспешно пытаясь вырезать в памяти черты стремительно бледнеющего лица. Медленно, будто нехотя, перевела взгляд на кость. Та лежала, окроплённая кровью, в алой, стекающей с крохотного стола луже. С обращённой к потолку грани на неё с любопытством смотрели три глазных яблока.

***

      Потеряв равновесие, она дёрнулась, качнулась вперёд, рефлекторно вытянув руки, чтобы упасть на подставленные ладони. Этого не понадобилось, «рывок» оказался коротким, замлевшие ноги жалостливо заныли застывшей в них кровью. Неприятный зуд наполнял сознание Лилиан реальностью, как и совершённое движение наполняло капилляры свежей кровью.       Неужели она уснула? Здесь? В таком месте?       Вокруг неё помещение тонуло в тихом гуле голосов. Их было больше десятка: ведущие ассистенты магического колледжа что-то оживлённо обсуждали, в воздухе волнами возникал и терялся звук перелистываемых документов. То и дело щёлкали «кнопки» шариковых ручек.       Ей несказанно повезло, что она не являлась частью собрания. Лилиан посмотрела на всё ещё вытянутые руки и поспешила вернуть их в более естественное положение. Бегло окинула взглядом присутствующих: не застал ли кто нелепой картины пробуждения? Все казались слишком занятыми, чтобы вообще помнить о ней, а если свидетель и был, то хвалёная японская вежливость отлично делала своё дело: найти в толпе единственного возможного наблюдателя не представлялось возможным.       На этом выводе Лилиан решила не терзать себя напрасными беспокойствами. Даже если бы каждое приглашённое Окно или сам Масамичи, проводивший собрание, застали бы её спящей, вряд ли бы у кого-то возник вопрос. Заседание её не касалось, да и тема была настолько нудной, что только и оставалось дивиться, как остальные не провалились в сон. Лилиан прислушалась к словам принявшейся озвучивать свой отчёт девушки — невысокая, крепкая, короткие тёмные волосы собраны на затылке и топорщатся забавным детским хвостиком — и едва подавила желание зевнуть. Говорили о расходах и, пусть сквозь призму шаманства даже такая нудная тема могла показаться интересной, незнакомка отчитывалась об отнюдь не захватывающей бытовой части. Никаких космических сумм, требуемых для восстановления разрушенного во время миссии здания; ни одной цифры, связанной с подкупом поставляющих информацию гражданских.       Ску-ко-та.       Она что, проспала всё интересное?       Лилиан поёрзала на предоставленной ей подушке-коте. Проклятая игрушка лениво мурлыкнула, отзываясь на движение, и недовольно качнула трёхцветным полосатым хвостом. На попытку погладить зверя за ухом никакой реакции девушка не получила и отказалась от этой затеи. Подумала, не скоротать ли время в телефоне, но и эту задумку сразу же отмела: собрание проходило в облюбованном Ягой кабинете-пагоде, где, судя по всем визитам, нормальный свет был не самым желанным гостем и занимал то ли второе место, уступая первенство директору Гакуганджи, то ли третье — в дни, когда у Сатору было настолько хорошее настроение, чтобы хорошим оно не было больше ни у кого. Нарушить интимность, созданную золотистым отблеском свеч, белым и бездушным светом экрана, она не решилась и предприняла очередную попытку прислушаться к отчётам.       Обсуждали затраты на обслуживание территории. Лилиан попыталась выудить из монолога цифру полюбопытнее, но и это ей быстро наскучило. Такими темпами только и оставалось, что вновь заснуть и сыграть с Безликим очередную, лишённую смысла и конца партию в тё-хан бакути.       Зацепившись за мысль о новом кошмаре, она попыталась восстановить его в памяти. Какой была платформа? Лилиан точно помнила стерильный белый свет, помнила отчего-то свежий воздух в закованном под землёй помещении, помнила эхо голосов, резиновым мячиком скачущее от голых стен. Их цвет и контуры намертво стёрлись из её сознания и рябили переливчатыми, лишёнными чёткости гранями. Как туман, стелющийся вдоль лесной опушки. Как дым, витиеватыми узорами ползущий к потолку. Лица Безликого, разумеется, тоже нельзя было вспомнить: оно исчезло из воспоминаний, стёрлось неровными грязными мазками, словно ребёнок наспех прошёлся измазанным в грифеле ластиком по неполучившемуся портрету. В такое же небытие ушёл и голос. Теперь, как бы Лилиан не напрягалась, она могла дать лишь две лишённых всякой конкретики характеристики: голос был обычным, голос был незапоминающимся.       «Конечно, не таким незапоминающимся, как этот дурацкий сон», — она хмыкнула. Кот неразборчиво проурчал что-то в ответ.       Из кошмаров она не возвращалась напрочь лишённой воспоминаний: сцены собственной гибели она помнила от и до, а ощущение, как намертво расплющивал поезд, как кровь вытекала из раны после того, как Безликий протыкал её собственным клинком, или как проклятья разрывали тело на куски, могли преследовать дни напролёт, наслаиваясь друг на друга и создавая новые и новые вариации боли. Её личная и — пока что — скромная коллекция.       Ещё Лилиан прекрасно помнила жуткую игральную кость, которая в последние ночи появлялась в каждом сновидении. И жутким этот куб делал не столько его облик, сколько тяжёлая, испускаемая им аура. Было в нём что-то до боли пугающее и тревожное, словно этот предмет являлся не меньшим предзнаменованием беды, чем каждый из кошмаров и следовавший в них по пятам голос. Взгляда любого из покоящихся на гранях глаз Лилиан при всём желании забыть не могла. Он парализовывал, намертво сковывал невидимыми цепями, пронзал собой, как игла пронзает тельце попавшейся энтомологу бабочки. Те глаза знали всё — как знал всё взывающий к ней голос. Могли ли они принадлежать чему-то общему, завлёкшему её в эту бесконечную западню?       Ответа не было.       По крайней мере, Лилиан ещё не удалось его найти.       При всей масштабности документов, к которым у неё был доступ, раздобыть конкретную информацию казалось просто нереальным. Источников было слишком много — в противовес отсутствующему порядку, который сохранился, разве что, в части, относящейся к шаманам (и то ввиду их немногочисленности). Спрашивать у Яги лишний раз не хотелось: в дрожь бросало лишь от одной мысли, что ей вот-вот предстояло выслушать — в лучшем случае — или пережить — в худшем, когда она сообщит директору новость, ради которой пришла. Узнавать об этом у других обитателей колледжа тоже не было особого желания. Она задала неправильные вопросы слишком многим, чтобы очередное проявление любопытства не сыграло с ней фатальную злую шутку. Поэтому, собственноручно лишившей себя возможности получить прямой ответ в ближайшее время, ей только и оставалось, что наспех штудировать всю попадавшуюся в руки информацию, среди которой нельзя было найти ничего, хотя бы отдалённо напоминавшего предмет из сна.       Если нечто подобное вообще могло существовать даже в шаманском мире — Лилиан пыталась сохранять в себе крупицы здравого смысла и не отказываться окончательно от идеи, что кошмары действительно могли быть просто собой безо всякой мистической подоплёки.       Хотя, если учесть все обстоятельства её жизни, воплотившийся в реальность предмет из сна — далеко не самое сюрреалистичное происшествие, выпавшее на долю Лилиан за последние пару месяцев. С каждым днём всё сильнее терзала тревога ещё по одному, залежавшемуся в закромах души, вопросу.       Гето Сугуру.       Его смерть или же не-смерть, и весь тот ворох событий, которые они за собой повлекли. Известные скудные данные, совсем не сходились. Дата оглашённой Сатору гибели противоречила дню последнего входящего сообщения. То, насколько тщательно парень избегал разговоров о павшем от его руки друге, тоже не прибавляло уверенности.       Хотя — Лилиан приходилось признавать не самый приятный факт — не слишком она и пыталась разузнать у Годжо подробности. С неё вполне хватило и той реакции, шквалом обрушившейся после «лёгкого недопонимания», когда Сатору вполне закономерно, но от этого не менее неприятно заподозрил в ней шпионку, и следовавшего за этим происшествием. Да, разумеется, он извинился, и Лилиан даже искренне простила его, но тягучего илистого осадка, вязкой грязью осевшего в глубинах души, это не отменяло. Как и нельзя было отменить, вычеркнуть из памяти того животного ужаса, который ей пришлось испытать, оказавшись под властью чужой территории. Пережив в кошмарах десятки вариаций смерти, Лилиан без раздумий выбрала бы любую, кроме поглощения бесконечностью. Столкновение с поездом, ощущение, как тело рвут на куски — ничто в сравнении с пожирающей беспомощностью, помноженной на вечность.       Поэтому она и не лезла — пыталась вскользь увести диалог в нужное русло и замолкала ровно в тот час, как ей казалось, что на идеально гладком мужском лбу проглядывалась лёгкая вязь морщин. Она не нарывалась — во всей Японии можно было найти не так уж и много шаманов, готовых заступиться за неё, так что терять лучшего из них вовсе не хотелось. Вопросом, остался ли бы хоть кто-то на её стороне, ополчись против неё сам Сатору Годжо, Лилиан старалась не задаваться для собственного, пускай и мнимого, спокойствия.       В общем и целом, она не вызывала подозрений. По крайней мере, ей так казалось. По крайней мере, Лилиан хотела верить, что ей так не только кажется. По крайней мере… нет, она не верила даже в это.       Собственноручно похоронив надежды на вменяемый разговор с Сатору, она принялась искать обходные пути. Начала, разумеется, с молчаливого, непримечательного и полностью подвластного ей архива. В ту информацию о Гето, которая уже попадала в руки, просто невозможно было поверить. И Лилиан искала не только новые сведения, но и опровержение старых. Перерыла все полки от и до в попытках найти документы со вторым, известным лишь ей одной, именем. Тщетно. В её власти только и оставались, что иссохшаяся и необновляемая целую вечность папка о Гето-студенте, да ворох отчётов о его миссиях, объёмных и уже с десяток лет не имеющих ни для кого никакого значения.       Сугуру удавалось быть реальным и нереальным одновременно. С каждым минувшим днём он сильнее уподоблялся призраку, духу из городской легенды, выбравшемуся из кошмаров Безликому, с которым связывали разве что старые сообщения, да вонзившиеся в душу тонким лезвием слова о смерти. И с каждым прожитым днём Лилиан чувствовала себя помешавшимся фанатиком. Обезумевшей тёткой, с утра до ночи твердящей, что в зеркале ванны видит утопленницу-сестру. Словно накинув на себя мантию из чужих пересудов о шпионке и предательнице, она почти стала таковой.

I

      Всё начиналось вполне невинно.       Случайно брошенный Кусакабе вопрос:       «Вы не подскажете, кто такой Гето Сугуру?»       Тогда был жаркий и настолько влажный летний день, что, казалось, если набрать в рот побольше воздуха, можно будет проглотить воду. Она сидела у небольшого, пересекавшего территорию колледжа ручейка в попытке ухватить хотя бы крупицу прохлады и рылась в свежих отчётах, когда над головой раздался приглушённый щелчок, и сигаретный дым едва ли не завис облаком в тяжёлом неподвижном воздухе.       — И как у тебя мозги не плавятся думать об этих отчётах? — Ацуя стоял на небольшом, выкрашенном в красный, мостике. На нём не было ни извечного плаща, ни, порой приходившего на смену первому, пиджака — только белая офисная рубашка с закатанными рукавами откровенно липла к взмокшему телу.       — Секрет прост, — ответила Лилиан, перекладывая листы в нужном порядке, — я не думаю.       Мужчина усмехнулся:       — Ишь, умная. Я начал так делать только спустя лет пять, как стал работать на колледж.       В целом, назвать Кусакабе неразговорчивым было никак нельзя: шаман всегда, с той или иной степенью безразличия и лености на лице, поддерживал диалог. Безропотно отвечал на вопросы: тут, видимо, сказывался опыт работы учителем. Однако сам беседу он начинал не часто, так что в тот день его можно было счесть неожиданно болтливым и, пожалуй, в особо приподнятом расположении духа.       Их разговор выпал на чудесный летний период затишья в работе, когда активность проклятий закономерно сходила на нет, а вечно пустеющая в самый неподходящий момент пачка сигарет в мужском кармане в кои-то веки оказалась полной. В общем, все звёзды сошлись, и последним, самым ярким огнём в созвездии «Лилиан и последняя капля» был факт, что утром именно того дня она безуспешно проверила последние досье в поисках нужного имени.       Поэтому в какой-то момент диалога вопрос о Гето Сугуру сорвался с губ сам собой и — ему бы утонуть в мелодичном журчании воды или повиснуть в вязком воздухе-патоке — добрался до адресата. Услышав имя, Кусакабе без лишней скромности выругался и разве что не сплюнул прямиком в ручей.       — Вспомни лихо, — пробурчал он, затягиваясь. — Последний человек, личным знакомством с которым я могу похвастаться. Столько проблем даже десяток проклятий особого уровня не доставит.       — Проблем? — Лилиан не поворачивала головы, вперив взгляд в играющие на воде блики. Боялась обернуться, боялась показать шаману свой слишком заинтересованный, слишком напуганный взгляд.       Она не верила в то, о чём однажды прочла в досье. Не верила, что человек, знакомый ей столько лет, был способен на массовое убийство. И поэтому она молчала, боясь задать уточняющий вопрос. Ведь если Кусакабе сам не озвучит страшного, быть может, появится шанс, что в досье написана ложь? Ведь может такое быть? Может?       И мужчина действительно не сказал о полуторе сотне людей, убитых в поселении. Он заговорил об ещё неизвестном ей и куда более худшем:       — Ты что, ничего не слышала про его Ночной парад ста демонов?       Лилиан медленно, с отчаянием, прикрыла глаза.       — Нет.       Ацуя хмыкнул:       — Наверное, это и к лучшему. Закончилось и закончилось. Спасибо, что живыми выбрались.       Больше он говорить не стал, а она не рискнула спрашивать. Радовалась уже тому, что шаман просто ответил, не задавшись вопросом, откуда ей вообще известно это имя. Хотелось верить, что ему действительно всё равно.

II

      Услышанное не давало покоя.       Странно было бы надеяться, что случайный диалог прольёт свет на поглотившую в себя неразбериху. Глупо — верить, что вскользь упомянутый Парад развеет тревожные мысли, как вовремя произнесённая мантра рассеивает морок изгнанного проклятья. Слова Кусакабе ожидаемо стали новой горестной ношей; причудливым одеянием, многочисленные слои которого давили на плечи, будто норовя погрести в земле; очередным неупокоенным духом из догадок и опасений, следовавшим за Лилиан по пятам. И она даже не пыталась скрыться — наоборот, смело шагала навстречу, словно напускная уверенность могла обмануть поселившееся в глубине души отчаяние. Словно она знала, что делает, а не, подобно слепому новорождённому котёнку, наощупь изучала незнакомый и чужой мир, состоящий лишь из темноты.       И в следующий раз борьба с неведением привела её к студентам.       Она долго размышляла, прежде чем совершить этот шаг. Спрашивала себя не столько о том, правильно ли поступает, продолжая своё нелепое тайное расследование, а правильных ли людей выбрала для дальнейшего разговора. Идею обратиться к другим наставникам или заглядывавшим в колледж шаманам Лилиан отбросила сразу. С неё хватало и Кусакабе. Втянуть в обсуждение иных «взрослых» означало вероятность повысить риск возможных подозрений как минимум вдвое.       К счастью, магический колледж от того и получил своё название, что был предназначен для учащихся, а не учителей. Пусть тех и было не больше десятка. А если говорить о знакомых очевидцах Парада — то и того меньше.       — Мы не участвовали, — Панда лениво раскачивался на месте под жалостливый и монотонный скрип дивана.       — Лосось.       Они встретились через несколько дней после укоренившегося в голове разговора с Ацуя. Ровно в тот момент, когда Лилиан устала бороться с самой собой, и голос разума, всё слабее твердивший о небезопасности её изысканий, окончательно утонул в гомоне бесчисленных версий. Спрашивать студентов про Парад было нестрашно. Страшно — услышать их рассказ, подтверждавший уже и без того очевидные факты причастности Сугуру к одним из самых мрачных происшествий в мире шаманов за последнее десятилетие.       Всё произошло в общей гостиной, практически пустой, слабо освещённой парой расставленных по сторонам от дивана торшеров. Заходя внутрь, Лилиан ни на что не рассчитывала, будучи убеждённой в том, что, скорее, застанет внутри уснувшего в кресле сотрудника, нежели двух второгодок, увлечённо уткнувшихся в мобильные телефоны. Инумаки и Панда — она никогда бы не подумала, что может быть так рада отсутствию Маки — были идеальными кандидатами для предстоящего диалога. Если уж совсем не кривить душой, то Лилиан бы предпочла разговор с одним лишь Пандой, но надеяться, что более удачный вариант подвернётся в ближайшее время, не приходилось. Поэтому она начала издалека, расчётливо и планомерно сводя диалог к нужной теме, чтобы в какой-то момент беседа привела к:       — Но почему? — вопрос прозвучал так, словно после прожитых месяцев в мире шаманов Лилиан была убеждена, что здешних студентов ведут на убой при любом подвернувшемся случае.       — У учителя был такой план.       — Какой ещё план?       Панда пожал плечами. С учётом его габаритов движение выглядело несуразным и милым одновременно:       — Это всё из-за Юты.       — Тунец.       — Учитель, если так можно выразиться, не хотел подвергать его лишней опасности.       Странно. Если ей не изменяла память — а Лилиан могла поклясться, что так оно и было, — то по рассказам всех вокруг Юта никак не походил на того, кто нуждался в защите. Очередной протеже Сатору, которого тот закономерно вытянул из цепких лап старейшин с их безграничной любовью к узким замкнутым пространствам для упокоения («успокоения» — по их версии) душ, и который с завидной скоростью перекочевал из статуса «несмышлёное дитё» в «Шаман особого уровня. Второе место после Годжо Сатору».       Недоумение отразилось на её лице настолько явственно, что Панда сразу же уточнил, не дожидаясь очередного вопроса:       — Это всё из-за Сугуру Гето, — он не имел и толики понятия, насколько же сильно упростил Лилиан жизнь одной этой фразой. — Его интересовала особенность Юты… Хотя вернее будет сказать, что его интересовала Рика.       — Рика?       — Ну, эм… — он замялся, явно неуверенный, что не ляпнул лишнего. — Как бы это сказать… — в растерянности поскрёб когтем шерсть на подбородке. Повернулся — даже от лёгкого движения пружины под ним надрывно скрипнули — и посмотрел на Инумаки.       Парень пожал плечами и не выдал ничего нового помимо своего фирменного «Лосось». Лилиан поймала себя на мысли, что, если бы у неё был советчик вроде Тоге, она бы уже давно свихнулась.       «Ты и без того свихнулась, дорогая», — поправила она себя, не сводя глаз со всё ещё страдающего от внутреннего монолога Панды. Ей ничего не стоило успокоить студента. Заверить, что тема Юты и Рики ей не интересна, но эта ложь точно не была бы во благо. Поэтому она просто ждала.       — Ну… Рика, это что-то вроде девушки Юты, — явно придя к какому-то умозаключению, наконец, продолжил Панда. — Или, быть может, бывшей девушки? Невесты? Возлюбленной?       Лилиан медленно — очень медленно — моргнула.       Ей не послышалось?       Сатору упрятал своего сильнейшего ученика, потому что Сугуру Гето был заинтересован в его малолетней подружке?       Нет, она, конечно, уже давно не сомневалась, что балансирует на грани безумия с весьма сомнительным успехом, но чтобы настолько?       — Ментайко, — видит бог, лучше бы обо всём этом ей рассказал Инумаки. Вышло бы не так нелепо.       — А, вы, наверное, не так поняли, — трактовав слова друга только ему известным образом, Панда заговорил вновь. — Дело в том, что, ну, Рика не совсем обычная девушка. Она умерла, когда они оба были детьми.       Что ж, этой детали и не хватало. Сугуру Гето нуждался не в просто малолетней подружке Юты, а мега-малолетней мёртвой подружке Юты. Пожалуй, именно данную часть биографии она хотела узнать, копаясь в последних днях жизни своего мёртво-живого друга. И её ещё смущало, что ей он представился под другим именем? Серьёзно?       — Ментайко, — вновь произнёс Инумаки уже настойчивее. Поймав взгляд Панды, кивком указал на неё. Лилиан не хотелось даже отдалённо представлять, какая гримаса застыла на её лице.       — Ой! Я, наверное, запутал вас только сильнее, — студент поднёс когтистую лапу к пасти в совершенно человеческом жесте. — Как бы это объяснить… Дело в том, что Рика — проклятый дух.       Лилиан, которая последний десяток секунд была занята тем, что таращилась в пустоту между головами учеников, неспешно перевела взгляд на говорившего.       «Проклятый дух» звучало уже неплохо. Хоть что-то привычное и адекватное на фоне маленьких мёртвых девочек и интереса к ним.       — … так вот, Рика. Она действительно однажды погибла, но из-за того, что Юта не мог принять её смерть, переродилась проклятьем. Такой случай, как у них, исключительный. Можно сказать, невозможный. Всё получилось только потому, что Юта очень сильный шаман, пусть тогда он об этом даже не догадывался.       — И Гето была нужна…       — Да. Проклятие Оримота Рика. Самое сильное из проклятий, известных колледжу на данный момент.       Дальше Панда говорил без стеснения и сомнений. Стоило ему преодолеть рубеж, отделяющий истории личной жизни друга от всего остального, как терзания совести тут же покинули его, и теперь он рассказывал всё, как это часто с ним бывало, с неподдельным энтузиазмом, то ли прекрасно осознавая, что из него вышел неплохой рассказчик, то ли довольствуясь тем, что Лилиан была чуть ли не единственным обитателем колледжа, которого ещё можно было впечатлить такого рода историями. Ей рассказали и про Ночной парад демонов — масштабное нападение проклятий, выпущенных одновременно в двух главных городах Японии; и про истинный план Гето Сугуру, который скрывался за яркой кроваво-красной обёрткой магического теракта; и про то, как они — малочисленная группа студентов-первогодок — противостояли одному из сильнейших шаманов современности.       — Я думала, его убил Сатору, — Лилиан влезла в рассказ лишь в момент, когда Панда, активно жестикулировал в попытке изобразить, как Рика вколачивала тело Сугуру в землю.       — А? — он на секунду замолк. Лапы так и застыли в незаконченном движении, словно кто-то нажал на паузу, заставив всё вокруг замереть. — Да. Да, ему удалось улизнуть в последний момент, но с теми ранами он бы всё равно далеко не ушёл. Думаю, это было желание учителя — лично поймать его. В конце-концов, Гето был в таком состоянии, что с ним бы справился кто угодно. И поделом, — Панда фыркнул, демонстрируя этим незамысловатым действием всё своё отношение.       — Лосось, — Инумаки, молчавший на протяжении всего повествования, тоже не удержался от согласного комментария.       Лилиан нервно сглотнула застрявший в горле ком.       В конце концов, чего она хотела? Что ожидала услышать? Надеялась, что студенты опровергнут всё известное ранее, во что она и сама уже верила? Рассчитывала на рассказ, каким прекрасным человеком был её старый друг?       — Понятно, — ещё бы голос не выдал трепещущего в груди отчаяния. Ей только и не хватало, чтобы в умах обитателей колледжа поселилась мысль, что она опечалена смертью такого человека, как Гето. — Мне надо отлучиться, — слушать это было просто невыносимо. — Спасибо, что поделились.       На негнущихся ногах она развернулась и медленно пошла прочь. Замерла у двери, чувствуя, как её провожают взглядами. Вышла в коридор и, сделав пару шагов, наощупь нашла подоконник и села на него. Затянутое облаками ночное небо не пропускало свет, и даже привыкшие к полумраку глаза едва ли улавливали контуры окружавших предметов. Различались лишь блёклая охристо-золотая полоска неприкрытой двери и голоса, доносившиеся сквозь неё.       — За то, как он обошёлся с Маки, я бы и лично его убил, — даже после её ухода Панда продолжал говорить о произошедшем. — Только бы у меня остались силы…       — Лосось. Саке.       — Да, пожалуй, ты прав. Хорошо, что это сделал учитель. Такие безумцы, как Гето, способны переродиться, если их правильно не изгнать.       Тело сковало судорогой. Лилиан захлебнулась воздухом, скрученные спазмом пальцы вцепились в края подоконника.       Инумаки использовал на ней свою технику? Когда он успел и как она могла не заметить?       Ей понадобилась пара ударов безумно колотящегося сердца, чтобы понять: никакой техники нет, студенты продолжают свой диалог. Её сковала не проклятая речь — телом завладел страх услышанного. Такие простые слова, лишённые магической подпитки, совершили то, что не каждому магу под силу. Лилиан заставила себя сделать вдох. Заставила тело расслабиться. Закрыла глаза.       Она услышала это. Фразу, которая могла всё объяснить.       Ему не обязательно было быть живым, чтобы связаться с ней.       В этом проклятом мире духов всё было дьявольски просто.       «Такие безумцы, как он, способны переродиться. Способны, если правильно их не изгнать».

III

      — Знаете, от одного взгляда на вас мне становится стыдно, — чай был налит до самого верха кружки и лишь неведомым волшебным образом не переливался кипятком через тонкий керамический край. — Сразу начинает казаться, что я не работаю достаточно много, да и вообще не оправдываю рассказов о хвалёном японском трудолюбии, — Нитта хихикнула — скорее, чтобы разрядить обстановку, нежели действительно находя свой комментарий смешным, — и всё-таки умудрилась сдвинуть часть документов свободной рукой так, чтобы в случайном движении не ошпарить вторую.       — Извини, — невпопад отозвалась Лилиан, то ли реагируя на сказанное, то ли переживая за устроенный на столе в общей гостиной беспорядок. Она высвободила ладонь, которой до этого подпирала едва ли не падающую от усталости и тяжести мыслей голову, и наспех сдвинула листы к краю стола. Пусть порядок и вышел сомнительным, зато им обеим больше не приходилось думать, что в какой-то момент взгромождённые один на другой манускрипты не переживут очередное десятилетие, утоплённые в наспех заваренном пакетированном чае.       — Интересно? — сразу же занимая собой клочок освободившегося пространства, Нитта опустила голову на сложенные на столешнице ладони и кивнула на лежащую перед Лилиан стопку сшитых между собой листов.       — Ну, как сказать… — без энтузиазма отозвалась она, переворачивая очередную страницу.       Интересным её занятие можно было бы назвать пару дней назад, когда запал был ярок и свеж, а вера в то, что необходимое тут же попадётся на глаза, ещё не казалась раздражающе наивной глупостью. Теперь же вереница поисков ощущалась скорее как неизбежное наказание, которому Лилиан, подобно прожжённой мазохистке, подвергала себя вновь и вновь, уже забывая даже надеяться, что однажды получит хоть какой-то результат.       Несмотря на то, что Магический колледж получил своё название неспроста — всё-таки он имел самое что ни на есть прямое отношение к магии, да и обучением студентов-подростков здесь занимались почти настоящие преподаватели, — об изучении непосредственно «потустороннего» говорить можно было лишь с трудом. Однотипные школьные учебники заполняли собой немногочисленные классы в таком количестве, что, казалось, всё шаманское сообщество от мала до велика можно было усадить за парты и вручить по несколько книг каждому — и то на полках непременно ещё что-нибудь да осталось. Всевозможные издания разных годов по физике, химии и биологии; целые талмуды по алгебре, геометрии и тригонометрии на любой вкус и цвет; библиотека с японской классической литературой и отдельно выделенный стеллаж для зарубежных произведений — Магический колледж то ли так сильно заботился о базовом школьном образовании своих подопечных, то ли так не менее сильно усердствовал в поддержании амплуа своей обычности, что, казалось, напрочь забыл о всей шаманской подоплёке, которой и должен был учить подростков в первую очередь.       Лилиан и раньше доводилось обращать внимание на эту странную несостыковку. Отчего-то она была уверена, что в подобного рода заведении непременно отыщет и учебник, посвящённый проклятым духам, замаскированный для типографии под фэнтезийный сборник неизвестного автора-самоучки; и пособия по правильному складыванию печатей со списком соответствующих заговоров. Да, в целом, много чего она жаждала видеть, чем магический колледж в реальности не обладал. Конечно, письменные материалы были: на территории имелось несколько, доступных даже ей, архивов, полнящихся разношёрстными записями, начиная с древних манускриптов на ветхом, крошащимся под пальцами папирусе, и заканчивая папками с идеально-белыми листами формата А4 с печатным текстом и вставками из цветных фотографий.       Глупым было оспаривать факт, что колледж обладал куда большим, чем всей необходимой не только для студентов, но и любого шамана информацией, но всё величие его многовековой коллекции рассыпалось зыбкой трухой перед одним простым фактом — найти что-либо оказывалось просто невозможным. Так было и с вероятным артефактом из сна (за всё время поисков Лилиан удалось раздобыть целых шесть списков всевозможной шаманской атрибутики, но в половине из них ни одно из описаний даже близко не выглядело подходящим, а авторы другой половины не утруждали себя добавлением к названиям хоть каких-нибудь пояснений), и повторилось вновь, когда ей понадобилось раздобыть информацию об умерщвлении шаманов и не самых приятных последствиях, следовавших за неправильным его выполнением.       — Помощь точно не нужна? — Нитта проводила взглядом очередной отвергнутый лист, который Лилиан взгромоздила на вершину кучи под произвольным названием «Вот здесь про проклятое оружие или вроде того» в надежде, что, быть может, именно она однажды станет для колледжа тем самым посланником небес, явившимся, чтобы навести порядок в этой тянущейся издревле вакханалии. Ладно уж простые шаманы и ассистенты: с их работой и длительностью жизни грех лишний раз бумажки перебирать. Но Тенген? Неужто за сотни лет своей жизни она всегда находила занятие поинтересней?       — Нет, — буркнула Лилиан не столько потому, что действительно не нуждалась в подмоге, сколько стараясь избежать объяснений, что именно она ищет.       Однако злополучный вопрос закономерно прозвучал следующим:       — А что вы ищете? — в попытке посмотреть на ближайший к ней документ, Акари наклонила голову под таким невообразимым углом, что стала походить на диковинную заморскую птичку.       — Записи о проклятьях, — подходящий ответ был заготовлен уже давно, и Лилиан чеканила его монотонно-машинным голосом на каждый любопытствующий вопрос. — Пользовалась вашим Бестиарием, — едва ли не единственным доведённым до ума перечнем. — Не уверена, что нашла то, что нужно. Решила поискать ещё, — она бегло прошлась взглядом по смятому клочку старого пергамента и, цепляясь ногтями за самый край, переложила его в сторону с «Барьеры». — Того и гляди, всем польза будет. Если не найду то, что нужно мне, может, наткнусь на упоминания разумных проклятий или ещё чего. — Она помолчала, пытаясь разобрать кривую вязь наспех начертанных иероглифов, а затем убрала лист в стопку со всем неопознанным. — К тому же, мне на днях рассказали про теракт, который устроил один свихнувшийся шаман. Сколько он там проклятий призвал? Тысячу? На месте колледжа, я бы усадила его поработать на них, прежде чем убивать. Может, тогда бы от Бестиария побольше толку было.       Нитта тихо захихикала. На этот раз — искренне, пряча невольную улыбку в рукаве форменного жакета.       — Не думаю, что Годжо одобрил бы это, — на контрасте со смехом, её слова прозвучали в особенности серьёзно. Лилиан, чтобы не выказать лишнего интереса, взгляда от записей не оторвала, лишь пробормотав:       — М?       — Ну, я про то, что он распорядился, что сам разберётся с Гето.       — Правильное убийство, да? Чтобы шаман не возродился проклятьем.       Благо, Акари тоже на неё не смотрела. Иначе бы язык тела, замедлившийся и напряжённый, как у хищника перед прыжком, всё выдал. Ещё повезло, что голос не дрогнул, что слова удалось произнести равнодушно.       — А? Да… Да, наверное.       — Ты о чём?       Нитта притихла, и Лилиан сковал ужас от мысли, что девушка больше ничего не скажет. Что нить, предназначенная для того, чтобы вывести её из лабиринта недомолвок, оборвётся вновь, оставив прозябать во мраке неведения.       — Да ни о чём особом, — пожала она плечами. — Свидетелей же не было. Может, Годжо не успел, и Гето умер от полученных ран. Хотя считается, что в таком случае всё равно надо применить на теле удар с проклятой энергией. Обряд изгнания, как обряд очищения.       — И что? Разве это никак нельзя проверить? Или просто ударить по телу ещё раз?       Нитта повернулась и, кажется, впервые посмотрела на неё за время их диалога:       — Так тела же не было. Точнее, его никто не видел. А в колледже только и говорили, что Годжо не дал кремировать труп.       Вот она — недостающая деталь. То, что Лилиан так усердно искала. То, в чём нуждалась, сама толком не понимая, что именно терзает отсутствием. Вопрос не только в правильной смерти, вопрос в самом факте существования таковой. Даже спустя все изученные материалы ей так и не удалось выяснить, способен ли ставший проклятьем шаман сохранить свой рассудок в достаточной мере, чтобы его нельзя было отличить от обычного человека.       Живые, пусть и считавшиеся погибшими, маги таких вопросов не вызывали.

***

      — Сомневаюсь, что дело в предстоящей миссии, — Масамичи неспешно снял очки и устало потёр переносицу. Выдохнул, и его покатые плечи обмякли, словно только избежав въедливых и нуждающихся взглядов подчинённых, он мог позволить собственному телу отразить всю тяжесть давящей на него работы.       — Не в ней, — согласилась Лилиан, не без стыда отмечая тот факт, что до сих пор не притронулась к доставленным утром документам. Думать, сколько сил и чужих нервов Годжо положил на то, чтобы выбить для неё задание, не хотелось. Как и не хотелось думать о том, как очередной ворох её идей и опасений может послужить последней каплей мужского терпения.       Нет, серьёзно, сколько проблем она ещё может принести?       Вызванные клинками сложности — да даже легенда о якобы реальном божестве и рядом не стояли с предположением о том, что мёртвый приятель Годжо не то, что бы не мёртв, а в полном здравии выходил с Лилиан на связь, чтобы — кто бы мог подумать — рассказать о нахождении злосчастного солнечного клинка с не менее злосчастным пальцем Двуликого внутри.       — Я не сошла с ума, — начала она, неуверенная в достоверности этих слов. Словно в подтверждение всего творящегося вокруг неё безумия проклятый игрушка-кот мурлыкнул и, ласкаясь, восьмёркой проскользил между ног. Те дрожали. То ли от долгого монотонного сидения в неудобной позе, то ли от предвкушения ужаса возможных последствий ещё не сказанных слов.       — Многообещающее начало, — Масамичи водрузил очки на место, и те заняли привычное положение, закрыв собой впечатавшиеся в кожу красноватые следы-вмятины.       — Да, — ей вновь оставалось только согласиться. — И я хочу сразу предупредить вас, что понимаю, что всё, сказанное мной, прозвучит, как полный бред.       Яга кивнул, словно уже и не ждал ничего иного.       — И что я осознаю, насколько… неоднозначным это всё будет, — она выдержала паузу, храбрясь и собиралась с мыслями. Затем добавила: — Я знаю, что моё пребывание здесь вызывает ряд вопросов. И проблем, — на этих словах мужские брови вздёрнулись. Подбородок же, наоборот, качнулся вниз, и Лилиан только и оставалось гадать, было ли это знаком лишь удивления, или и согласия — тоже. — Сказать по правде, я до последнего не была уверена, что мне стоит говорить вам об этом. Да что уж там — даже в этот конкретный момент какая-то часть меня беспрерывно думает, как бы незатейливо сменить тему и больше не попадаться вам на глаза. Но, — глубокий вдох, медленный выдох. Она не может сбежать. Она не может оставить всё вот так. Даже если после услышанного её сочтут предательницей. Даже если решат обвинить во всех смертных грехах. — Я бы хотела поговорить о Сугуру Гето, о его смерти и о том, верите ли вы, что он действительно мёртв?       Те, кто считал, что счастье любит тишину, редко задумывался, что есть нечто, ценящее её ещё больше.       О смерти не было принято говорить. В противовес счастью: не чтобы не спугнуть, а наоборот, дабы не привлечь к себе лишнего внимания, не оказаться ненароком в плену невидимого вездесущего взора.       Её было принято бояться, когда речь заходила о близких. Восхвалять при упоминании героических историй о самопожертвовании. За неё можно было осуждать и обвинять, когда боль потери ставила чувства мёртвых выше чувств живых. И её было принято уважать — в любом случае.       «А ещё, пожалуй, смерть не стоило бы отрицать».       Лилиан замерла статичным безжизненным манекеном: вытянутые руки плотно прижаты к корпусу, прямая спина. Вся она с макушки до пят — неподвижная линия девичьего тела, словно древний деревянный пол под ногами в миг пророс и огромным невидимым шипом пронзил её, выпрямив и обездвижив.       В кабинете повисла тишина. Вязкая и гнетущая, заставляющая верить, что перенесённый диалог — едва ли не самое тяжёлое, что доводилось слышать этим пропитанным магией и кровью стенам. Масамичи молчал. Он был серьёзен и суров. Слабый огонь свеч выхватывал чернеющие борозды морщин, тьму ставших такими чёткими глазных впадин. Его взгляд, задумчивый и пустой, ощущался даже сквозь тонированные стёкла очков. Лилиан благодарила всех известных ей богов за то, что этот взгляд был направлен в сторону, что он предназначался не ей, а тем призракам прошлого, которых пробудили в мужчине её слова.       Всё или ничего. Она пошла ва-банк с собственной жизнью на кону, когда рассказала Масамичи известную ей информацию от и до, до последней крупицы. Рассказала о сообщении, приведшим её в Японию. Рассказала о человеке, отправившем его, и несходящихся датах, своим существованием опровергавших одна другую. Она рассказала всё: имя, известное только ей; день, когда его обладатель на самом деле перестал выходить на связь; и о другой связи — узах этого человека с её отцом, из-за которых тайна клинков никогда не была чем-то, известным лишь в кругу их семьи.       Она рассказала всё — и настала вечность молчания.       Поэтому когда мужчина произнёс первые слова, они резанули слух так, словно за время тишины барабанные перепонки разучились воспринимать звуки громче треска горящего в свече фитиля и слабого, едва трепещущего дыхания. Или же его голос, как и взгляд, тоже не принадлежал ей, а был направлен внутрь: в скелет ошибок прошлого, на котором строилось зыбкое, ускользающее из рук настоящее.       — Это не может быть он, — звучало так, словно Масамичи убеждал не её — самого себя. — Это не может быть он.       «Но», — Лилиан остановилась только на одной мысли о возражении. Прикусила язык. Выждала, не продолжит ли Яга говорить, и лишь потом, подобрав слова, задала вопрос:       — Почему вы так думаете?       Мужчина усмехнулся. Горестно. Так, что смешок, скорее, походил на защитную реакцию, а не ответ.       — Потому что я видел тело. Сатору… сделал всё правильно.       Всё внутри рухнуло. Сначала вниз полетело сердце. Приземлилось на пронзающий тело шип, встретилось с его острием и замедлилось, плавно стекая вдоль зазубренных форм, растягиваясь и истончаясь, пока вместо него не осталось тонкой нити ошмётков. Затем вниз бесформенной массой поползло тело. Первой накренилась голова, будто Лилиан уснула, стоя на ногах. Затем осунулись плечи. Прижатые к корпусу руки ослабли, безвольно повисли в воздухе. С болтающихся пальцев вот-вот должны были начать падать капли воска-плоти. Колени подкосились следом, и она рухнула бы, если бы только не державший её тело метафорический шип.       — Но… — контроля больше не было. Подобранных слов — тоже. — Как такое возможно?       Яга молчал, словно не слыша её вопроса. Затем, позже, спустя очередную вечность тишины, пожал плечами:       — Никак. Это невозможно.       — Но я знаю, что это было. Я знаю, что я видела, — теперь настала её очередь убеждать себя.       — И это страшнее всего, — Масамичи тяжело выдохнул. Так, словно его лёгкие только теперь выпустили застрявший в них в начале диалога воздух. — Это. И то, что я верю тебе. И то, что я верю себе. И то, что этих вер — тебе и себе — одновременно не может существовать.       — Но…       — Не оправдывайся, — Яга поднял ладонь в упреждающем жесте, и это было первым полноценным движением за все время их разговора. — Я не обвиняю тебя во лжи, а говорю лишь о невозможности того, во что ты веришь. Или, — сказал он после очередной затяжной паузы. — Об ошибке в том, во что верю я.       Вновь молчание, и на этот раз Лилиан знала, что крылось в нём. Страх. Не тот, о котором только что говорил директор, а совсем иной его уровень. Страх, вызванный мыслью о невозможном, недопустимом, и подкреплённый осознанием того, что ты допускаешь это недопустимое.       Ведь если на долю секунды поверить, что она, Лилиан, действительно права, то оставалось лишь два варианта.       Первый: незыблемый устой магического мира, гласящий о том, что правильно упокоенный шаман не вернётся в виде проклятья, никогда таковым не являлся.       И второй: Годжо — воплощённый в человеком теле оплот безопасности — собственноручно, прекрасно осознавая риски и последствия, тайно даровал Сугуру Гето шанс на перерождение.       — Я не приемлю даже мысли о том, что Сатору к этому причастен, — с каждой новой фразой их диалог всё больше походил на беседы и уговоры самого говорившего. — Да, он сумасброден и, пожалуй, чересчур самоуверен даже при всех его составляющих, но он не глуп. Практически все шаманы — в кого пальцем ни ткни, вряд ли промажешь, — как один, убеждены, что он не только воплощение могущества подвластных нам техник, но и не меньшее воплощение эгоцентризма. Я не согласен. И я убеждён — убеждён — что, в каком бы состоянии он ни прибывал после той встречи с Сугуру, он бы не поставил на кон всё, ради нелепого, призрачного шанса, что тот переродится в прежнего себя, а не очередное чудовище.       Лилиан кивнула. По её мнению — как бы тяжело ни было думать подобное о собственном друге — даже «прежний» Гето Сугуру со всеми его заслугами был тем ещё чудовищем. И именно поэтому она была согласна с Масамичи: Сатору просто не мог так поступить.       Но что им тогда оставалось? Отказываться от собственной реальности она была не намерена, а из невычеркнутых Ягой версий была лишь та, по которой один из главных законов шаманского мира летел ко всем чертям.       — Не обсуждай с ним ничего. Ни своих подозрений, ни нашего диалога, ни наших… выводов.       Лилиан скривилась, вспоминая, чем едва ли не закончилась для неё одна-единственная попытка подобного рода обсуждения.       — Честно — даже не собиралась.       — Ты…       — Подозреваю его? — она фыркнула. — Нет, конечно. Но, скажем, один раз я имела неосторожность упомянуть Гето не в лучший момент, после чего не собираюсь произносить его имя, даже когда Сатору видит десятый сон у меня под боком.       Яга кивнул. Вновь замолчал, обдумывая что-то. Наконец, произнёс:       — Место захоронения Сугуру известно всего паре человек. Я поговорю с доверенным лицом. Попрошу съездить проверить могилу. С момента своего появления она вся увешена печатями, как прямого, так и обратного действия, так что, попробуй кто добраться до тела — или же попробуй тело выбраться само — мы бы сразу узнали об этом. Но мы всё равно проверим.       Нельзя было определить, для чего именно Яга решил это сделать: собственного спокойствия, уверенности в том, что магические устои действительно нерушимы, или же решил пойти на этот компромисс, только бы утихомирить Лилиан вместе с её бредовыми идеями и подозрениями. В целом, она была согласна на любой из этих вариантов, лишь бы получить результат. Если захоронение действительно окажется нетронутым, она примет этот факт и продолжит копать — вот уж каламбур — в другом направлении. Даже если ей так никто и не поверит. Плевать. Она оказала магическому сообществу достаточную услугу, просто решив поделиться известной ей информацией. Рискнула, до сих пор не имея и малейшего представления, чем может обернуться этот диалог, когда он подойдёт к своему заключению.       Вместо всех этих мыслей, о несогласии, противостоянии и страхах она сказала лишь:       — Спасибо.       И Яга продолжил:       — Что же касается известного тебе имени…       Сердце — измученное, истерзанное, едва ли походящее на прежнего себя — сделало кульбит. Лилиан и предположить не могла, что этому уделят внимание. Ведь по факту — игнорируя ранее сказанные высокопарные слова — Масамичи ей не верил. Да, он сомневался. Но неверия в нём было в разы больше, нежели сомнений. Так для чего тогда думать об имени? Это же так не важно. Мелочь, солгать о которой не составляло труда.       — Рюдзин, — произнёс он, вновь задумавшись. — Я не понял этого сразу, но теперь могу с уверенностью сказать, что в префектуре, находящейся под патронажем Киотского колледжа, был такой клан. До меня доходили рассказы о его… особенностях, но, думаю, мы ничего не потеряем, если отправим запрос с просьбой узнать, есть ли среди них кто-то с известным тебе именем.       Это было последней каплей. Рухнуло всё, что было внутри. Остатки Лилиан покачнулись, накренились вперёд в глубоком, сводящем мышцы поклоне. Ей было всё равно до неназванных Ягой особенностей. Всё равно, что вновь предстояло иметь дело с невзлюбившей её верхушкой из Киото. Всё равно, что Масамичи видел в Гето и Рюдзин двух разных людей. Он делал так много, когда мог не делать ничего. Он слушал, он слышал, он пытался помочь. Деревянный кол внутри Лилиан готовился треснуть, уронить её тело, позволить рухнуть на колени в самом низком поклоне.       Она больше не благодарила — во всём мире не было слов, способных передать всю глубину её признательности. Вместо этого, не выпрямляя спины, не поднимая глаз, Лилиан проговорила:       — Если среди сказанного мной есть что-либо, что вы считаете опасным для колледжа; если моё откровение или, наоборот, слишком затяжное молчание кажутся вам неприемлемыми; если моя связь с человеком, которого я по-прежнему считаю Гето Сугуру, вызывают у вас подозрения, я готова понести наказание.       — Наказание? — на этот раз тишине не досталось и доли секунды. — Если это всё, что ты хотела мне сказать, то ступай к себе. А для наказания вполне хватит и наших жизней.