Моя Гиперборея

      В равной степени веря в статистику и слухи, Лилиан всегда считала, что японцы не могут похвастаться выдающимся ростом. Нет, их ни в коем разе нельзя было считать низкими, но в сравнении с теми же шведами — и вновь да здравствуют слухи и статистика, — которыми она была окружена почти всю свою сознательную жизнь, азиаты в её голове всë-таки должны были уступать на добрых десять-пятнадцать сантиметров, если не больше. Однако последние полчаса она неоднократно ловила себя на мысли, что аналитикам стоило бы тщательнее проводить расчëты. Ну, или хотя бы ответственнее относиться к выборке для репрезентации. Раскрасневшаяся щека Юджи уже добрые тридцать минут маячила у неё перед лицом, и то ли от отчаяния и безвыходности ситуации, то ли от общей сюрреалистичности происходящего, мысли о том, что среднестатистический японский школьник мог хотя бы приличия ради не быть с ней практически одного роста, всё чаще посещали голову. Сколько ему там лет? Пятнадцать? В этом возрасте уже наступает пубертат?        — Он ничего не хочет говорить, — парень ткнул себя в щëку, словно таким образом мог привлечь внимание собеседника. — Эй! Пора платить за аренду! Забыл, в чьëм теле ты живëшь?        Пожалуй, это Лилиан забыла, кто перед ней. Вот кого-кого, а Итадори Юджи уж никак нельзя было назвать «среднестатистическим». Даже по меркам шаманского мира. Или тем более по их меркам.        Расположенное прямо на юношеской скуле второе веко лениво открылось, и на неё воззрился кроваво-красный глаз. Эмоции, которые в этот момент испытывал Двуликий, разобрать было невозможно: как бы люди не нахваливали способность глаз передавать весь внутренний мир человека, отдельно ото всех остальных черт лица, понять что-либо оказалось просто нереальным. Ну, разве что она точно была уверена лишь в одном: Сукуна насмехался. Над ней, над Юджи, над этой до невыносимого глупой ситуацией, в которой они все находились. И даже это она не прочла в слабом отблеске света на алой радужке — просто таким был весь Сукуна: безразличным и насмехающимся одновременно. Истинным Королëм, древней сущностью, пресытившейся нелепыми детскими играми.        — Эй, — всë ещё не унимался Юджи. — Говорят, тебя знатно отделали пару веков назад. Настолько стыдно, что даже признавать это отказываешься?        Провокация не сработала. Первый раз этот трюк использовал Годжо: безо всяких попыток разговорить Двуликого внезапно бросил фразу, что якобы великий и могучий король проклятий пал от руки какого-то пришлого заморского божка. Реакция была: Сукуна хищно оскалился проявившейся на лице Итадори пастью и произнёс:        «Пал? Когда я убью тебя, Шестиглазый, ты поймёшь, как выглядит истинная смерть», — и больше не проронил ни слова.       Точнее, он наверняка говорил ещё что-то: картина, как Юджи порой вслух произносил совсем несвязные отрывки фраз, стала для всех привычным делом, но ничего по волнующему Лилиан вопросу Двуликий так и не сказал. Даже когда она, невесть с чего набравшись наглости и уверенности в себе, заявилась в комнату Итадори и попыталась вызвать Сукуну на диалог. Тот её такой чести не удостоил, а на злобные шипящие «Заткнись», брошенные Юджи в адрес голоса в голове, удалось лишь разузнать, что единственное, что сказал про неё Двуликий, — старую и давно знакомую фразу о том, что непременно сожрёт её.        Не то чтобы она правда рассчитывала получить от него какую-либо информацию, но попытаться стоило. Слова Мастера Тенген лишь сильнее запутали всех, и теперь, не только лишённые последней зацепки, но и обременённые новой, куда более сложной частью мозаики, никто не знал, что со всем этим делать. Надежды, что удастся отыскать следы божества на древнем поле битвы, не было. Как и не было точных данных, где именно пал Сукуна. По всей Японии можно было найти с десяток мест, носивших в шаманских кругах имена, так или иначе связанные с гибелью Двуликого или же восхвалявшие могущество и силу людей, осмелившихся противостоять ему, однако ни одно из них не претендовало хотя бы на минимальную достоверность, чтобы хоть немного выделяться на фоне других. И даже несмотря на это, Лилиан была готова отправиться в паломничество по всем мнимым местам силы, лишь бы быть уверенной, что сделала всё возможное, что проверила каждую, пусть и самую абсурдную, идею. И она действительно бы сделала это, не окажись пленницей Магического колледжа, неспособной покидать его границы ни без сопровождения, ни без предварительного согласия вышестоящих.        Поэтому иллюзорные, как само божество из легенды, надежды разузнать хоть что-то пока оставались лишь фантазиями, списком дел в блокноте, ждавшем несбыточных времëн, когда у шаманов колледжа будет достаточно свободного времени, чтобы потакать её страсти к расследованиям.        «И откуда в тебе это? — не уставал удивляться Годжо, раз за разом застававший её то над картой с отметками мест предположительной гибели Сукуны, то над другой, с крестиками отмеченными местами, где однажды находили пальцы Двуликого. — И правда, как Лара Крофт».       Лилиан на эти слова лишь вымученно улыбалась: в ней уже практически не осталось ни сил, ни надежд, и лишь безумное, ничем не объяснимое стремление добраться до истины, не позволяло опустить руки и принять свою ещё окончательно не сформировавшуюся, но уже нависшую над ней Дамокловым мечом, судьбу.         В том, что грядёт нечто ужасное, она почти не сомневалась: уж слишком осязаемым теперь казалось божество, и слишком упорядоченными были преследовавшие кошмары. И Лилиан спешила, то ли в попытке разгадать тайны, пока не стало слишком поздно, то ли неосознанно надеясь сбежать от следовавшего за ней по пятам ужаса. Лилиан спешила — но реалии её крохотного микромира искажали эту гонку с неизбежным, превращали закольцованную в бесконечность петлю преследования и побега в пластмассовое колесо для домашних, запертых в клетке, грызунов.       А Сукуна — будь он тысячекратно проклят — молчал. Он не был единственным, способным приоткрыть завесу тайны, но, как бы иронично это ни звучало, возродившийся король проклятий, запертый в теле подростка и жаждущий кровопролития и разрухи, был самым доступным вариантом собеседника.        В кандидатах так же числился «Давний друг» Тенген. Мастером это было произнесено так, словно ветхая маразматичная старуха внезапно вспомнила о всё ещё живом однокласснике с младшей школы, а на деле оказалось, что все, у кого бы Лилиан ни спросила об этом самом друге, как один, мрачнели и отвечали будто бы под копирку взятой фразой: «Надеюсь, он всё-таки мёртв».        Самым доброжелательным (или же беспечным и безразличным) в адрес вышеупомянутого приятеля оказался, разумеется, Сатору. Именно от него Лилиан удалось узнать, что давним другом Тенген называла Норитоши Камо («Не путай с тем киотским студентом, которого видела на соревнованиях».) — шаман из всё той же эпохи Хэйан, где взяли своё начало как Мастер, так и Сукуна, и прославившийся не столько своим долголетием, как способом, которым он его получил: с помощью своей техники переселяясь из тела в тело, предварительного умертвив предыдущего его обитателя.        Как бы то ни было, данными о жизни (или смерти) Норитоши никто не обладал, как не нашлось и того, кто владел бы информацией о месте его пребывания в случае, если Камо всё ещё здравствует. Да и, что скрывать, даже со своим рвением к разгадке навалившихся тайн Лилиан предпочла бы столкнуться с этим персонажем в последнюю очередь, продвинув в своëм личном рейтинге даже Сукуну на место повыше: всë-таки, король проклятий сейчас был надëжно заперт в теле Итадори, и если и мог чем угрожать, так это разве что укусом. О том, что Двуликому уже удавалось перехватить контроль над телом Юджи, Лилиан предпочитала не думать для сохранения хотя бы призрачного остатка спокойствия.        Был ещё один вариант. Небезызвестная среди тех, кто знал о магическом мире Японии хотя бы чуточку больше самой Лилиан, Цукумо Юки — третий и последний шаман особого ранга. Еë кандидатура казалась идеальной: в кои-то веки не бессмертный, не мифологический и не озлобленный собеседник, она вызывала недовольство собой только среди старейшин отчасти потому, каким рангом обладала, отчасти — что не спешила использовать свои силы на благо общества, посвятив жизнь путешествиям и одному-единственному расследованию.       «У тебя, случаем, нет ещё и потерянной старшей сестры? — спрашивал Сатору, развалившись на кровати в её комнате и держась руками за вымышленный невидимый руль. — Она тоже блондинка, тоже разъезжает на байке, и, не поверишь, ей тоже не сидится на месте из-за каких-то безумных идей и тяги к расследованиям».       Под безумными идеями, которые так невзлюбили Старейшины, Годжо подразумевал желание Цукумо создать мир, где люди, напрочь лишённые проклятой энергии, не смогли бы порождать духов. Лилиан это казалось чем-то на грани фантастики. Или же утопии. Волшебной детской сказкой со счастливым концом, правду и истинный смысл которой познаëшь, только когда вырастаешь.        Возможно, Цукумо Юки смогла бы опровергнуть её скептицизм. Возможно, смогла бы заразить своей мечтой. Возможно, она была именно тем, кого искала Лилиан, — человеком, посвятившим исследованиям аномалий магического мира больше десятка лет, способным ответить на скопившиеся вопросы. Каков был шанс, что Юки знала о божестве? Каков шанс, что обладала хотя бы подсказкой?       У Лилиан не было ответа, но одно она знала наверняка: Цукумо есть, что сообщить ей. Юки прямо так и написала: в мессенджере Лилиан был полупустой диалог, где она представлялась, извинялась за беспокойство, делилась своей ситуацией и просила о помощи. Ответом служило лишь простое неформальное:        «Привет! Рада знакомству. У меня есть кое-что для тебя. Обсудим, когда вернусь в Японию».       И дальше молчание. Даже на вопросы о сроках — тишина и непрочитанные сообщения.       «С ней? Да что с ней могло случиться? — недоумевал оказавшийся учеником Цукумо Тодо, который и поделился номером. — Не забивайте дурными мыслями свою светлую голову. Наставница всегда была такой… любительницей пропасть на пару-тройку месяцев».       На эти слова Лилиан оставалось лишь вымученно улыбаться: последний её приятель, с которым она потеряла связь на несколько месяцев, по словам Годжо, уже должен был быть мёртв.       Статистика, пусть и столь скупая, вновь была не в её пользу.

***

      — Я выиграла… Семь, — после небольшой паузы произнесла Иери так, словно Лилиан была не в силах самостоятельно сложить три и четыре. Игральные кости лежали на операционном столе, их белые грани мутными расплывчатыми контурами отражались в металлической поверхности.       — Пять-три в твою пользу, — лениво сообщила Лилиан так, словно их вообще волновал счëт. Облачко пара из её рта не вырвалось, но под подбородком, уложенном на взгромождаемые на стол ладони, появился небольшой запотевший полукруг. Следя, как он поспешно тает прямо перед глазами, девушка зябко поёжилась.       В морге всегда было чертовски холодно. Не спасал ни горячий чай (пить его Лилиан пробовала всего пару раз прежде, чем призналась самой себе, что в этом месте даже простая вода встаëт у неё поперëк горла), ни тёплый кардиган, вторым слоем накинутый поверх шерстяной кофточки. Сёко, казалось, ничего из этого не тревожило: на ней была неизменная синяя водолазка, выглядывающая из-под тонкого медицинского халата, в одной руке она держала извечную чашку кофе, от которой то и дело тянуло чем-то более крепким, в другой — неспешно тлеющую сигарету. Запах дыма, как и ставшее привычным сизое марево, казались такими же неотъемлемыми обитателями этого помещения, как и сама Иери. Они медленно расползались по стылому воздуху, покрывалом опускались на плечи, терпким горьковатым ароматом впитывались в волосы, одежду и кожу. Лилиан никогда не любила запаха сигарет, но отчего-то именно здесь он казался уместным, то ли будучи неотрывно связанным со своей хозяйкой, то ли потому, что скрывал собой более жуткого и навязчивого собрата.        До недавнего времени она не задумывалась о том, что смерть обладает своим собственным, ни с чем не сравнимым запахом. Спроси у неё кто в детстве, чем та пахнет, Лилиан бы непременно ответила, что сталью и кровью — самыми простыми ассоциациями, узами сплетëнными с ощущением боли и ран. Спроси кто об этом после смерти отца — она столь же уверенно бы сказала: копотью и жжëной плотью. Вечным пламенем, пожирающим изнутри, выжигающим самое ценное и дорогое, скрытое куда глубже, чем запертое в клетке из рëбер сердце. Теперь же она знала: смерть пахнет пустотой. Стерильностью помещений, полнящихся мëртвыми телами, и стерильностью комнат, в которых испускает свой последний вздох больной. Кровь, гниение, гарь — всего лишь духи, перечень причудливых селективных ароматов, призванных скрыть пустоту, которую несёт на себе их хозяйка.        Смерть пахнет ничем — пустотой, которую оставляет после себя — а все сопутствующие запахи — лишь процесс разложения. Простая биология, ни больше, ни меньше.       «Проще и не придумать», — она следила, как клубы сорвавшегося с чужих губ дыма неторопливо переползали через занятый ими стол и волнами призрачного моря ударялись о труп на соседнем. Там лежал человек — точнее, то, что когда-то им было. Изуродованное тело больше походило на проклятье, которое не исчезло после изгнания: вытянутая, деформированная голова, глаза разных размеров и форм, ставший слишком маленьким корпус в окружении раздавшихся рук и ног. Рядом со столом на передвижной тумбочке стояла ëмкость со сваленными туда органами. Лилиан не претендовала на глубокие знания анатомии, но на первый взгляд казалось, что те не претерпели магического преобразования.        — Если им уже не помочь, к чему всё это? — она взяла игральные кубики и потянулась за железным стаканом, ещё недавно служившим подставкой для медицинских инструментов, а теперь ставшим частью их незамысловатой игры.          За последние несколько недель количество жертв Лоскутного духа значительно снизилось. Точнее, количество обнаруженных жертв. Люди, как и всегда, продолжали пропадать день за днём. Карта, указывающая на места их последнего пребывания, практически не выходила за привычные границы того, где предпочитало орудовать проклятье, вот только теперь остатки преобразованных людей почти никогда нельзя было отыскать. Тот, что сейчас лежал на столе, — исключение. Один из двух трупов, найденных почти за месяц безуспешных поисков.        — Научный интерес, — как ни в чëм не бывало пожала плечами Иери. — Я убеждена в том, что мы будем не в силах помочь, даже если человек попадëт к нам всё ещё живым сразу после мутации, однако не теряю надежды понять, как именно работает преобразование душ, которое использует на них Махито.        Лилиан хотелось узнать, верит ли Сёко, будучи и медиком, и магом, в существование души, но вместо этого спросила:       — Чёт, нечет?       — Нечет, — ответила девушка, затягиваясь.        Кости глухо застучали о стены стакана, затем — забарабанили по столешнице. Три. Нечëт.       — Шесть-три в твою пользу, — сказала Лилиан, неуверенная, что её приятельница вообще следит за счётом.        В тё-хан бакути они играли почти каждый день на протяжении последних двух недель. О существовании этой старой незамысловатой японской игры она не знала ровно до того момента, пока череда её ночных кошмаров не превратилась в один и тот же бессменный сон. Во время него Лилиан сидела на пустой, залитой светом и кровью платформе, где ей уже неоднократно приходилось умирать, а напротив неё сидел незнакомец. Одетый в странную ритуальную одежду, он был словно лишён лица. Казалось, всё перед ней: глаза, губы, нос, но каждый раз возвращаясь в реальность, Лилиан не могла вспомнить ничего из увиденного. Он казался ожившим портретом с огромным масляным мазком в центре: вроде бы, всё только что было перед глазами, а вот уже ничего и нет. Всё исчезало, ускользало из памяти. В итоге с ней оставался лишь лишëнный голоса вопрос:       — Чёт, нечет?       Ответ не имел значения.       Счëт — тоже.        Незнакомец являлся во снах каждую ночь, задавая один и тот же вопрос и раз за разом бросая игральную кость. Он не разговаривал с Лилиан, не отвечал на её вопросы, и если она отказывалась отвечать на один-единственный, заданный им, то молча сидел, то ли готовый ждать вечность, то ли вовсе не нуждавшийся в её реакции.       Помимо них двоих на платформе, как и каждый кошмар до этого, был голос. Такой же неразговорчивый, как и безликий собеседник, он повторял одну и ту же фразу:       «Останови его».       — Чёт, нечет?        «Останови его».       — Чёт.       «Останови…»       Лилиан уже сбилась со счëта, сколько раз пыталась убить незнакомца во сне. Знала наверняка лишь одно: его смерть не всегда возвращала в реальность. Её — да.       — Чёт, нечет? — Сёко вопросительно смотрела, неспешно раскручивая в руке стакан. Докуренная сигарета лежала в небольшой горстке пепла прямо на столе.        Помимо Сатору, Иери была единственной, кому Лилиан решалась досаждать рассказами о своих кошмарах в таких количествах. Она говорила о них вновь и вновь, словно надеялась услышать слова о том, что её сны действительно могут оказаться вещими. Словно такой исход мог успокоить, а не сделать лишь хуже.       «Это нервное перенапряжение, — вместо этого безжалостно обрывала Сёко. — Следствие всего произошедшего с тобой за последние месяцы. Байки старика Мамору в том числе».       Лилиан согласно кивала лишь для вида. Отчего-то она была уверена, что преследовавший во снах голос требовал остановить вовсе не божество.       — Нечет, — наконец ответила она.       Пробивавшийся сквозь сигаретный дым запах морга возвращал к мыслям о сне. На платформе тоже пахло кровью. Но сильнее всего — смертью.

***

      — Дрянная нынче погодка, — дверь фургона проехалась по рельсе и с гулким металлическим хлопком закрылась. Стоящая на пороге Маки недовольно стëрла замершие на стеклах очков дождевые капли и тряхнула головой: спадающая на брови прямая чёлка топорщилась слипшимися прядями.        — Я предлагал тебе зонт, — от Панды — он был укутан в каких-то немыслимых размеров дождевик — слабо тянуло запахом мокрой шерсти. Сидящая рядом Лилиан жалась к стене и пыталась незаметно вдыхать сквозь воротник куртки: что тут поделать, запах мокрых животных она никогда не жаловала, но студенту знать об этом не было необходимости.        — И что? Держал бы его надо мной во время боя?        — Лосось, — отозвался Инумаки, то ли соглашаясь с комичностью представленной картины, то ли, наоборот, не сомневаясь в способности напарника справиться с поставленной задачей.        — Ты сегодня не в духе.        — Лосось.       — Тоже мне, — Маки фыркнула и, пройдя сквозь пустую площадку в центре фургона, села на одиночное сиденье в стороне, сгрузив скрытое чехлом оружие на стол.        Машина, в которой они оказались, была непривычной. Конечно, Лилиан доводилось видеть такие и раньше, но лишь в качестве элементов боевика. А тут — надо же — мини-штаб на колёсах в распоряжении Магического колледжа. Она покосилась на приваренный к полу металлический стол и выглядывающее из-под груды влажных чехлов оборудование:       — Сложная миссия?        — Пока не знаем, — студентка не стала утруждать себя взглядом в её сторону, но на вопрос ответила. — Самоубийцы. Нынче опять сезон.         — Сезон? Разве для вашей страны это не… — Лилиан замялась, задумавшись, насколько вульгарным мог прозвучать вопрос.       — Не характерно? — как ни в чëм не бывало отозвался Панда.        Возможно, из всех собравшихся в фургоне, для него эмпатия в адрес людей была не самым свойственным навыком. Возможно, так было не только с ним, но и любым другим шаманом, пусть и самым юным.       — Ну… вроде того.       О том, что Япония годами входила в лидирующую десятку стран по количеству самоубийств (а порой даже претендовала на то, чтобы попасть в ТОП-5), знал любой мало-мальски интересовавшийся этой страной человек. О росте по окончании лета количества проклятых духов был осведомлëн каждый первый шаман. Даже начинающий. Даже такой, как Лилиан: избегавший прямого столкновения с миром магии до последнего момента. В общем, сумма двух этих факторов никак не помогала понять, каким образом увеличившееся число самоубийств могли связать с проклятьем. Конец отпусков? Да. Приближение экзаменов, отмечавших середину триместра? Тоже вполне вероятно. Да даже повышенная концентрация проклятых духов на квадратный километр Японии наверняка влияла на общий эмоциональный фон. Но как можно было предотвратить конкретно самоубийства?        — Есть вариант, что след ложный, — нехотя согласилась Маки. — Но за последние две недели насчитали восемь подходящих мертвецов. Свели счëты с жизнью одинаково: и как только они на крыши все вылезают? Я слышала, за последние сутки было ещё несколько, на такое колледж уже не может закрыть глаза. Мы должны проверить, даже если это будет в холостую.        — Не будет, — её речь прервал очередной металлический скрежет, и резкий хлопок скрыл на мгновенье проникнувший в салон шум дождя. В полумраке послышалась возня, загорелась тусклая встроенная в крышу фургона лампа, и блеклый свет рваными пятнами упал на мужское лицо.        Лилиан не видела этого человека раньше: невысокий, коренастый мужчина безразборно смахивал воду с кожаной куртки. Холодные капли вихрем летели от него, как от отряхивающейся после ванны собаки, застывали в волосах, слезами сбегали по лицу.        — Что, Кусакабе решил сразу сбежать с этого дела?        — Как всегда уважаешь старших, Зенин? — незнакомец, даже беглым взглядом не одарив окаменевшее лицо студентки, быстро пересчитал присутствующих и, перегнувшись к водительскому сидению, скомандовал: — Трогай.       Машина тот час зарокотала заведëнным мотором и дёрнулась, когда колёса совершили свой первый оборот.         — Славная выдастся у нас ночка, ребятки, — шаман — а это был точно он, ни нагловатость, ни исходивший от него уровень энергии Окнам не соответствовали — вытянул из-под полов куртки папку с документами и, на всякий случай отряхнув, швырнул её на стол. — У каждого своя, — добавил он, на мгновение задержав на Лилиан взгляд.       Намëк был более, чем понятен.        Она здесь лишняя. Просто попутчица — или же вовсе балласт — на маршруте «Магический колледж — Токио». Это студенты, троица несовершеннолетних школьников, отправлялись расследовать дело о гибели более десятка человек. Её же просто подвозили. По личной просьбе Сатору Годжо. По персональной договорëнности с Масамичи Ягой. Видит бог, если бы Лилиан знала, как будет проходить её поездка, отказалась бы ещё до того, как Сатору успел о ней заикнуться. Но отступать уже было нельзя, да и — некуда, потому ей только и оставалось, что выдержать на себе чужой холодный взгляд, а затем прислушаться к начавшемуся диалогу. То, что у неё не было и малейшей возможности поучаствовать в миссии, любопытства не убавляло.         — …смертей. Четвёртое: Атауши Гото, девятнадцать лет, район Акихабара. Аса Исий, девятнадцать лет, район Асакуса. Седьмое: Мэсэто Ока, тридцать лет, район Одайба. Аяно Имаи, семнадцать лет, район Одайба. Одиннадцатое: Харуо Сэки, двадцать пять лет, район Синдзюку. Риота Тиба, двадцать три года, район Акахибара. Двенадцатое: Озэо Нода и Рэна Нода. Пятьдесят и петьдесят два, район Асакуса. Вчера, шестнадцатого: Мэзэки Ито, тридцать девять лет, район Роппонги. Ран Яно, тридцать один, тоже Роппонги. И, наконец, сегодня, семнадцатого: Такуми Мори, семнадцать лет, район Уэно. Нэтсу Иида, шестнадцать лет, район Нихонбаси.       — И? — Панда поскрёб когтистым пальцем подбородок. В на мгновенье воцарившей тишине это движение отдалось шелестом: то ли шорохом, с каким могут вычёсывать домашних питомцев, то ли звуком рвущегося синтипона.        — Хотелось бы послушать ваши предположения, второй курс, — мужчина нагнулся, чтобы положить листы с фотографиями жертв на колени студента.         Лилиан поймала себя на мысли, что неосознанно называет погибших именно жертвами. Характерное предзнаменование, говорящее. Можно было бы скинуть всё на внутреннее беспокойство за результат чужой миссии, однако шаманам не стоило разбрасываться такого рода предчувствиями.        — Всего двенадцать жертв, — Панда в выборе наименований был с ней солидарен. — Мужчин и женщин поровну, по шесть человек. Двое из них муж и жена или брат с сестрой?        — Первое.        — Что-то общее, связывающее их всех?       — Пока ничего не нашли.       — Значит, нет?        — Или недостаточно хорошо искали.         Инумаки покрутил листы в руках, ткнул в одно из изображений, неразборчиво шепнул что-то Панде. Тот озвучил во всеуслышание:        — Кроме Озэо и Рэна Нода кто-то был знаком между собой?       Мужчина криво усмехнулся:       — Все. Попарно, — произнëс он так, словно только и ждал этого вопроса. — Гото и Исий закончили одну старшую школу. Мори и Иида — одноклассники.       — Школы у всех разные? — уточнила Маки, и Лилиан прислушалась: её интересовал тот же вопрос.       — Разные, с проклятьем места это никак не связано.       Девушка цыкнула, мужчина, в очередной раз проигнорировав её недовольство, всë так же монотонно продолжил:         — Ока и Имаи тоже знакомы, он был другом еë отца. Сэки и Тиба работали вместе. Ито и Яно тоже бывшие коллеги, хотя, судя по опросам знакомых, они были в одной компании. И встречались, — немного помедлив, добавил мужчина.       — Итого: две пары учеников. Две пары коллег, одни из которых были в отношениях. Семейная пара, а так же школьница и приятель её отца. Я ещё могу допустить дружбу или любовь между большинством из перечисленных, но последние сюда как-то не особо вяжутся.        Мужчина вопросительно возвëл брови вверх. Внимательно посмотрел на студентку, ожидая, догадается ли та сама. Будто бы желая своим глазами увидеть, как озарение перекосит молодое лицо. Но Маки сидела, задумавшись, подперев подбородок ладонью, нервно выстукивая ботинком рваный ритм по железному полу машины. Тогда он посмотрел на Панду, такого же тихого и отстранëнного. Студент что-то неразборчиво мычал себе под нос, загибал пальцы, в мыслях явно пересчитывая всех погибших, тасуя их между собой, как опытный фокусник — колоду карт. Рядом с ним, как всегда безмолвно, сидел Инумаки. В руках парень по-прежнему держал листы, перебирал их, вчитывался сквозь полумрак, то ли на самом деле не замечая, то ли старательно отгораживаясь от пристального взгляда новоиспечëнного наставника.       Лишь после того, как ни один из студентов так и не решился произнести вслух догадку — а Лилиан была уверена, что хотя бы краем сознания каждый из них подумал о том, о чëм не могла перестать думать она — шаман посмотрел на неё:       — А вы что скажете? Лилиан Марлен, — медленно произнëс он, то ли пробуя её имя на вкус, то ли пытаясь прощупать реакцию. Его отношение нельзя было назвать пренебрежительным, но и обычным — тоже. Читалось в нём нечто едкое, эдакий вызов то ли ей самой, то ли тому привилегированному (пусть и не завидному) положению, в котором она оказалась, то ли еë покровителям — всем сразу или же одному конкретному.       — Я… — голос прозвучал хрипло, будто бы его обладательница до последнего не верила, что к ней всë-таки решат обратиться. Она наклонилась к Панде, взяла у него список жертв и, быстро найдя в перечне нужное имя, произнесла: — У меня есть один уточняющий вопрос.       — Какой же? — мужчина с любопытством вцепился в неё хищным прищуром. Студенты отвлеклись от раздумий и прислушались к диалогу.        — Насчëт смерти Мэсэто Ока и Аяно Имаи. Сотрудники колледжа же разговаривали с её родителями?       — Конечно.       —  И, учитывая количество жертв, обнаруженных к тому моменту, они не могли не уделить особого внимания тому, что связывало погибших.       — Допустим, верно.       Лилиан посмотрела на шамана: было очевидно, что тот понял, к чему она ведёт, но продолжал молчать. Ждал, пока она сама не озвучит правильный ответ. Если он, конечно, всё-таки был верным.        Ей ничего не стоило перестраховаться. Уточнить: «Как именно родные отзывались о Господине Ока?» Или же спросить: «А отец Имаи не был против, что его несовершеннолетняя дочь общается с его другом?»       Но вместо этого она пошла ва-банк:       — Он с ней спал, да?       — Ну что вы, — губы мужчины растянулись в довольном оскале. — Он её любил.       Где-то на фоне тяжело вздохнул Панда. Инумаки неизменно молчал, и только тени на его лице стали глубже. Одна Маки, этим вечером в особенности не отличавшаяся сдержанностью, выпалила:       — Да будет неладен этот синдзю! Тоже мне, нашли, «единство сердец».

***

      В Токио ливень сошëл на нет, сменившись назойливой мелкой моросью, но никого из жителей столицы, казалось, дрянная погода совершенно не беспокоила. Стоило дверям фургона открыться, как салон тут же заполнился гулом проезжавших машин, звуком безостановочно перемещавшейся толпы и неоновым светом, туманной пылью осевшим на голых стенах фургона.        Лилиан нервно постукивала указательным пальцем по истрëпанному за время поездки листу с перечнем жертв, не решаясь делать что-либо без соответствующей команды. А шаман-незнакомец — он так и не счëл нужным представиться — не спешил ввести её в курс дела хотя бы в общих чертах. В целом, Лилиан знала цель своей вылазки из колледжа — Сатору было скучно. Конечно, парень подавал это, как проявление заботы и не чуждой даже ему доли романтики, но всë же она сама склонялась к тому, что желание пойти против решения Масамичи грело Годжо душу куда сильнее, чем идея провести с ней вечер наедине. Как бы то ни было, сейчас, находясь вне границ колледжа, она от и до была во власти его обитателей и не могла сделать лишнего шага без соответствующего сопровождения. А сопровождающий, в свойственной ему манере, как всегда не спешил появляться вовремя.        — Для того, кто умеет телепортироваться, он удивительно непунктуален, — безымянный шаман высунулся из фургона, провожая взглядом скрывавшихся за зонтами пешеходов. Водитель — его Лилиан тоже видела впервые — засмеялся и выпустил в приоткрытое окно плотную струю сигаретного дыма. Белое облако впитало в себя яркие цвета города и рассеялось в ночи. Едкий запашок, несмотря на все старания мужчины выдыхать в сторону улицы, всё равно обосновался в салоне.       — У вас есть точное время прибытия на миссию? — Лилиан постаралась задать вопрос как можно тише, чтобы её услышали только сидящие поблизости студенты. Она выудила из кармана телефон и проверила входящие: новых сообщений от Сатору не было.       — Не-а, только время общего сбора, — Панда не утруждал себя тем, чтобы говорить шëпотом. — Думаю, всех предупредили, что забрать вас должен учитель, поэтому и решили не назначать точного времени.        Она едва удержалась от того, чтобы фыркнуть: то, насколько всем шаманам против собственной воли приходилось подстраиваться под одного человека, могло бы выглядеть комично, не окажись на деле таким досаждающим.       «Готова поспорить, он специально», — было бы глупо считать, что Сатору каждый раз опаздывает, чтобы подействовать кому-нибудь на нервы, но этот случай казался именно таким. Чем-то из разряда желания подчеркнуть, что она, Лилиан Марлен, будет в Токио столько, сколько он посчитает нужным, и ничего за это время с ней не случится. По крайней мере, в последнее ей искренне хотелось верить.        Собираясь всё-таки написать парню, она вновь достала телефон, и именно в этот момент сверху на них обрушился глухой металлический удар. И без того напряжëнные от мыслей о предстоящей миссии, все дёрнулись. Водитель закашлялся, подавившись дымом. Сопровождавший студентов шаман подскочил на месте, когда рядом с ним из ниоткуда появилась высокая мужская фигура. В последний момент мужчина ухватился за косяк и уберëг свою голову от удара.       — Осторожно, — голос Годжо, как и всегда, звучал радостно и беззаботно. — А то, того и гляди, мозги на место встанут и решишь найти нормальную работу. У нас и так с кадрами беда. Всем здрасьте! — На этих словах у входа мелькнула знакомая светлая макушка, а затем мужская ладонь белым призрачным пятном сложила знак «мир».        Студенты вяло отозвались на приветствие, не особо разделяя трепетности момента воссоединения со своим бывшим наставником. А Сатору и не нуждался в ответной реакции — наличия зрителей было ему вполне достаточно:       — Чего все такие угрюмые? Знаете, обычно подростки с ума сходят, если им удаëтся выбраться в центр на ночь глядя.        — Отпад, — со всей безэмоциональностью, на которую только была способна, ответила Маки.       — Отпад, — не отставал от одногруппницы Панда.        — Лосось, — в представлении не нуждался.       — С вашего позволения, — решив, что с него хватит взаимодействий «учитель — ученики», произнëс Безымянный и с явным намëком забрался обратно в машину, заняв прежнее место. — Рады были подсобить вам, Годжо, — он кивнул, будто бы давая Лилиан молчаливое разрешение на выход из салона. — Колледж перед вами в неоплатном долгу, и мы рады, что в наших силах помочь вам, пусть и со столь незначительной просьбой.       — Ну что вы, — Сатору протянул ладонь, помогая Лилиан выбраться, тем же временем не сводя скрытых за стëклами очков глаз с шамана. — Это я должен благодарить вас за помощь. Всë-таки, не согласись вы сопроводить наших дорогих второкурсников, Кусакабе пришлось бы заменять мне. Так что спасибо. И удачи, — Годжо неразборчиво махнул свободной ладонью, то ли вновь показав знак мира, то ли просто отсалютовав на собственный лад, и захлопнул дверь машины. — Как его вообще зовут? — Спросил он до того, как автомобиль успел тронуться с места.       Лилиан не сдержала улыбки:       — Честно, я хотела узнать у ребят, — она позволила мужским пальцам переплестись с её, а Сатору — взять весь контроль в свои руки и повести сквозь безликую толпу, — но испугалась, что они тоже не знают. Решила не ставить в неловкое положение.        За их спинами один за другим исчезали красно-зелëные огни светофоров. Люди сменяли друг друга всё той же неразберимой палитрой лиц, запахов и голосов. Город становился то ярче и громче, то наоборот затихал, словно они миновали не сплетëнные в хитроумный узор нити улиц, а перескакивали с помощью техники из одного пространства в другое, меняя реальности, перемешивая друг с другом окружавшие их вселенные, стирая ото всюду свои следы. Казалось, они одни в этом мире —  во всех посещëнных мирах — и только дождь несменным молчаливым наблюдателем следовал по пятам, красил цветными каплями зонтики-холсты в сотнях незнакомых рук и, подобно взбалмошному непоседливому ребёнку, пытался потревожить покой, раз за разом прозрачным покрывалом устилая невидимый барьер.       «Волшебство какое-то», — Лилиан смотрела, как город отражался в воде, плавящимся куполом растекающимся над головой. Он рябил пëстрыми цветами, освещая ночь, и, подобно магическому следу от произнесëнного заклинания, окутывал лишь их двоих.        Зачарованной, ей хотелось вернуть себе хотя бы толику рассудительности. Спросить: «Что будем делать, если это заметят люди?» Но мысли отказывались собираться в слова, а глаза лениво улавливали размытые контуры прохожих, как один укрывшихся под зонтами, воротниками курток, газетами и сумками. Никто не поднимал головы, будто бы повинуясь молчаливому приказу, запрещавшему не-шаману видеть не только колдовство, но и красоту наступавшей ночи.       — У тебя потрясающая техника, — эти слова нашлись сразу. Лилиан почувствовала, как её пальцы сжали сильнее. Затем, словно этого было недостаточно, ладонь плавно подняли вверх, с осторожностью касаясь губами выступающих сквозь тонкую кожу костяшек. — Спасибо.         — Мгм, — Сатору был до непривычного немногословен. В другой раз, возможно, такой ответ мог бы показаться странным и непривычным, но этой ночью отчего-то именно этот тихий приглушëнный шëпот казался самым искренним, что можно было услышать.        Вновь нарушать тишину не хотелось, и Лилиан, в попытках так же искренне и мимолетно выразить переполнявшую её нежность, мягко провела большим пальцем по мужской руке. Огладила кругом костяшки, плавно, лелея, провела вдоль каждой фаланги.        Она не знала, куда они идут. Ей вообще ничего не было известно ни о цели визита, ни о конечной точке маршрута. Говорили, у привыкшего обитать на территории магического колледжа Сатору было клановое имение. Неудивительно, если учесть, сколько веков назад брал начало его род. Однако идея оказаться гостьей в родовом поместье прямо посреди Токио казалась маловероятной. А ещё говорили — ох уж эти «говоруны», сколько бы не вздыхали о беспечности Годжо за его спиной, случая обсудить его никак не упускали, — что у него есть квартира в одном из самых злачных мест столицы.        «Есть-то она есть, — слышала Лилиан отрывки разговора двух ассистенток, приставленных к документации вместе с ней, — а толку? Говорят, он из-за всех этих миссий там никогда не появлялся. Даже мебель — и ту не он сам выбирал!»       «А ты-то, Мико, — хихикала вторая, подтрунивающе толкая приятельницу в плечо, — будь твоя воля, уж помогла бы ему там «обжиться»».       «Да ну тебя. Если не веришь, спроси у Иджичи: он сам половину мебели заказал».       «Что, правда?»       «По крайней мере, так говорят».       Говорят.       Говорят.        Говорят. Говорят. Говорят.       Лилиан тихо хмыкнула, представив, что же теперь обсуждают те самые ассистентки, когда по колледжу, подобно кругам от брошенного в воду камня, поползли слухи той или иной концентрации пикантности.        «Говорят…» — отчего-то ей казалось, что и в свою квартиру Годжо еë не поведëт. Вопрос не в доверии — просто ночь виделась уж слишком волшебной, чтобы свести всë к такого рода прозаике. Или это просто Лилиан хотелось видеть всё именно таким. Ведь всё-таки…       — А вот мы и на месте, — его голос разрушил тишину; вознëсся раскатом над шумом всего остального мира; всполошил мысли, заставив их, подобно маленьким рыбëшкам, рассыпаться пëстрым вихрем, чтобы затем собраться вновь. — Место нашего назначения, Токийская башня!       Или же «Телевизионная башня Токио». Одна из главных достопримечательностей Японии. Первое место в её личном списке «Что я хочу посетить в стране, сразу после того, как раздобуду клинок». Лилиан уже давно перестала надеяться, что когда-либо сможет оказаться здесь просто так.       — Запомнил всё-таки? — она лукаво улыбнулась, аккуратно пихая парня локтем в бок. Когда-то, на заре дневных снов в её комнате, среди бессметного списка документов и листов, Сатору совершенно случайно умудрился вытянуть именно этот, закинутый невесть куда перечень достопримечательностей, написанный той, другой Лилиан, куда более наивной и беспечной. Тогда Годжо сказал, что с её профессией стоило бы проявить креатив и в выборе достопримечательностей, за что незамедлительно получил подушкой по скрытому бесконечностью лицу. Однако, теперь они здесь. У пункта один в перечне «Ририан, ну можно же было пооригинальнее».       — Смотровая площадка, правда, закрыта, — вместо ответа на вопрос. И незамедлительно следом: — Не сказать, что я об этом не знал.       Ей ничего не стоило ответить:       «Жаль».         Или:       «Ну и ладно».       Или:       «Я знаю, что через пару часов тебе уезжать на задание. Спасибо, что вообще смог выкроить время».       Но Лилиан предпочла другой вариант. Потому что знала кое-что ещё: Сатору сказал это не просто так.        — И что же мы будем делать? — картинно переигрывая, ужаснулась она под довольный мужской смех.       — Ума не приложу, Ририан, — так же наигранно ответил Сатору, наконец выпустив её ладонь из своей и тут же крепко прижимая за талию. — Не имею ни малейшего понятия.       Ей почти не приходилось сталкиваться с техникой телепортации лицом к лицу: лишь пару раз, в самых крайних случаях. Не сказать, что действие было чем-то приятным. Скорее, походило на предвкушаемый, но всë равно всегда неожиданный рывок на каруселях. Как Американские горки, когда замираешь на самой вершине, чтобы непременно рухнуть вниз. Как поездка на Маятнике, когда в пиковой точке время на мгновение замирает, прежде чем опрокинуть тебя назад. Как катапульта «Big Shot», когда ты, намертво пристëгнутый к пластиковому креслу, срываешься вниз. С телепортацией было так же: она, намертво зажатая в мужских объятиях, резкий рывок, размытая череда силуэтов перед глазами, за секунду сменившаяся новым видом.        Как картинка на телевизионном экране, если переключить канал.        — Держишься? — она чувствовала под ногами пол, чувствовала бьющий в лицо ветер, чувствовала тепло чужого тела, настойчиво пробивающееся сквозь слои одежды.       — Держусь, — восторженно и неуверенно пролепетала в ответ. От резкой смены картинки, от высоты голова шла кругом, и она вцепилась в Сатору так, словно среди всех металлических поручней и спаянных намертво оград именно он был самым надëжным и нерушимым элементом. — Держусь, — уже не ответ — попытка успокоить саму себя. Внушить собственному сознанию, что опасности нет. — Я держусь, — захохотала: — Tamejfan! Я — шаман, изгоняю всяких чудовищ, а тут трясусь, как последняя школьница на горках в Диснейленде!        — Ну, насчёт последней я бы всë-таки поспорил, — барьер из бесконечности встал перед ними невидимой стеной, не позволяя ветру украсть сказанные слова. Стало теплее. То ли из-за него же, то ли потому что Сатору расстегнул куртку и принялся кутать её в согретую ткань. — Ставлю на то, что ты была первой школьницей.       — Тогда не советую тебе ездить в Лас-Вегас.        — Ну, не в деньгах же счастье.       — Сказал миллионер?        — Да. Потому что я знаю, о чëм говорю, — Годжо опустил очки на переносицу и заговорщицки подмигнул. — Готова?       — К чему? — вопрос заставил вцепиться в мужчину ещё сильнее.       — К виду получше.        — Собрался здесь раздеваться? Не застудишь?        — Ах, Ририан, — парень вернул очки обратно, устремив взгляд в небо. Огни города слабо сверкнули в стëклах, уступая место бледному свету луны. — Знала бы ты, что лепечешь каждый раз, когда нервничаешь.        — Вообще-то, в отличие от тебя,  я всегда отдаю себе отчëт о сказа…       Слово оборвалось, последняя гласная растянулась то ли в испуганном, то ли в удивлëнном вздохе, когда твëрдый пол исчез из-под ног и Лилиан осознала, что они взлетели.       На этот раз это была не телепортация: медленный, плавный подъëм, словно под стопами затаилась невидимая платформа. Она тянула их вверх, сначала миновав шпиль, затем подняв достаточно высоко, чтобы даже башня стала казаться недосягаемой частью города под ногами.        — Ну? Как тебе? — Сатору всë ещё держал её, с самого первого момента встречи не разрывая контакта.        — Это… — она замолчала, в попытке подобрать слова. Страх исчез. Вместо него всë естество захватил переполнявший разум восторг. Это было лучше, чем стоять на любой обзорной площадке мира. Лучше, чем вскользь увидеть исчезающий город в окно самолëта. Лучше, чем она могла представить в самых смелых фантазиях. — Волшебство какое-то, — повторила уже сказанные этим вечером слова.        Виска коснулось мягкое тепло губ. Поцелуй был едва ощутимым, но лишь от этого едва уловимого прикосновения по телу побежали мурашки, которые не мог вызвать даже самый сильный порыв ветра.        — Тогда с праздником.       — Так ты знал? — ей не удалось сдержать счастливой улыбки.       — Конечно, — пауза. — Всё-таки, это же твой день рождения.