Море волнуется

Вода прозрачная. Чистая-чистая. Одно загляденье, должно быть… Но Кацуки как-то не до этого. Он тонет. Захлебывается в этой прозрачной чистой воде, размахивает руками, пытается всплыть, но камень тянет на дно. Жестокая шутка бывших прихлебателей. Тем явно надоел тот факт, что Кацуки самый сильный среди, самый бесстрашный… крысы, хреновы. Решили его утопить! К ногам привязан большой камень, развязать прочный узел под водой сложно. Сложно, но возможно. Главное руки не опускать и грамотно расходовать кислород. Если паника возьмет верх… все кончится крайне и крайне плохо. Не кончится, Кацуки же сильный, лучший, непобедимый… справится. Главное развязать этот хренов узел! Больно. В груди больно и горло так сдавливает. Да не умрет же он так в самом деле! Это не паника, нет, и точно уж не страх. Это желание жить. Оно бьется в истерике и кричит благим матом, что нужен воздух, нужен кислород, ну же… только глоточек и он сможет справиться с треклятым узлом. Пальцы соскальзывают, не слушаются. А перед глазами все плывет… Он не… не умрет. Не так. Нет! Последнее, что видит Кацуки Бакуго перед погружением в спасительную тьму, это смутный силуэт стремительно плывущий к нему. Хрен с ним. Пусть его сожрет сраная акула. * — Каччан! — этот голос он и на том свете узнает. Хотя, чего это селедка забыл на том свете? Бакуго выблевывает морскую воду на землю. Горло саднит, а в груди все еще адски все сжимает. Каждый вдох — боль, но это вдох. Он дышит. А значит жив. Это ли не победа. Деку рядом. Перепуганный, взъерошенный, мокрый и… не человек. По крайней мере, все что ниже спины у гребанного заучки покрыто изумрудной чешуей. Хвост. Толстый, рыбий хвост. Мать твою, Деку, когда ты только успел из малька, которого по приколу закрыли в бочке с сельдью превратиться в… это. Он ведь знал. Знал, конечно и видел, как Мидория мелкий еще совсем плескался словно малек в пруду. Перекидывался рыбкой и обратно в человека, под умиленное воркование Инко. Все в порту знали, что не от моряка хозяйка ночлежки родила сына… все об этом говорили, а потом хрен забили. Поскольку нормой стали считать. Но черт! Морской дьявол, его задери… когда из болезненного задохлика Деку превратился в подобие сирен из сказок? — Чего вылупился… селедка? — слова даются с превеликим трудом. Кацуки вытирает уголок губ тыльной стороной ладони. Толку ноль, по правде сказать. В изумрудно-зеленых глазах появляется облегчением мирового масштаба. Неподдельная радость, аж в рожу захотелось Деку плюнуть, чтоб сиять так перестал. — Я… я хотел… С тобой все в порядке, — запинаясь произносит это чешуйчатое недоразумение. Они на пляже. Вон там порт виден. Идти пешком недолго, может часик, может полтора. Голову проветрить и обсохнуть, а заодно придумать план мести тем дебилам, что вздумали его утопить. Умница, селедка. Хорошее место выбрал. Чтоб самому не спалиться и Кацуки в себя прийти дать. — А как иначе, Деку? — встать на ноги и не упасть задача повышенной сложности, но и с ней Бакуго справляется на ура. Ерошит мокрые светлые волосы, тяжело вздыхает и выпрямляется. Черт. Возможно идти придется медленнее и дольше, но… все хорошо. Он жив. Деку поднимается на ноги рядышком в ту же минуту. В Чем мать родила, все такой же мокрый и взъерошенный. А ноги то у него… не хуже, чем у Роззи из борделя. И задница тоже. Мысли подобного характера пинаются, хлюпающими от воды сапогами, куда подальше. — Я помогу… сейчас только… У меня одежда под камнем, переоденусь и… — Деку. — Да сейчас, секунду, Каччан. Я только… — Изуку, — наверное официально первый раз с пяти лет, когда он зовет это недоразумение по имени. Зеленющие глаза смотрят внимательно и обеспокоенно. Мордашка наивная-наивная… Весь в веснушках. Дьявол. Да соберись же! — Спасибо, — глухо произносит Кацуки. Море тихо шумит, в порту горланят песни пьяные моряки, чайки кричат в высоком голубом небе… Деку так и застыл. Голый, мокрый и растерянный. Ну и видок. Бакуго фыркает от смеха. Правда не до смеха становится, когда этот придурок решает лезть обниматься. — Ну чего как девчонка?! Хватит сопли разводить! И оденься нахрен! — Кацуки шумит и огрызается ради порядка. Чтоб селедка не расслаблялся. А то мало ли, размякнет еще.