Змеи, лестницы и змееносцы

      Под ресницами у него растекалось сияющее жидкое пламя. Негасимое, вечное. Огонь, из которого были сотканы его сны, его кровь, сконцентрирована вся его пылающая сущность, остававшаяся единой, какой бы из обликов он ни принимал.       Иногда ему казалось, что ещё немного, и пламя обожжёт ресницы, но оно замирало где-то там, за зрачками, таилось, мерно вспыхивая ярче — и угасая снова. Когда он смотрелся в зеркало, учась узнавать эту сторону себя, привыкая к ней, как пугливый зверёк, он видел, как огонь в глазах складывается в стрелы и линии, полупрозрачные, подвижные, живые. Они были подобны неисправному компасу, который вместо магнитных полей повиновался теперь чему-то иному, незримым завихрениям звёздной пыли, непокорнейшей из космических материй.       Он понял, на кого указывают эти стрелы, как только увидел его. Узнал бы из миллионов, из всех людей этой восхитительной планеты — узнал бы.       Но пришлось терпеть и ждать, пришлось скрывать рвущееся наружу пламя за ресницами, и ему казалось, что веки его плавятся и становятся прозрачными, потому что не видеть его не получалось.       В голове у него крутилась тогда тысяча вопросов — как его зовут, какие сны снятся ему в ночи, когда спутник подходит ближе всего к планете, есть ли у него сёстры — или братья, и ещё так много всего, он даже не знал, принято ли у людей спрашивать такое.       Теперь ему было известно куда больше, и о Джастине, и о людях в целом. Сияющие в глазах огни успокоились, и если в самом начале он боялся, что хрупкое человеческое тело не вынесет этого жара, то теперь ему казалось, что всё это тепло спрятано, сокрыто внутри него, чтобы однажды согреть весь этот странный и непонятный человеческий мирок.       Сияющие стрелы обернулись направляющими, сплелись в клубок, становясь меридианами и параллелями его личного мирка. И Джастин… Джастин уравновешивал его одним присутствием, заземлял скопившееся внутри пламенное напряжение, забирал его яркими сияющими снами.       Они почти и не расставались, и он то и дело ощущал тревогу — правда ли Джастину нравится это? Не хотел бы он уйти? Не скучает ли он по тем, кого оставил, чтобы быть рядом с ним?       Но теперь, когда он проснулся ранним утром под неумолчный щебет птиц за огромными окнами — панорамными, как сказала Олив, — когда он проснулся под этим странно голубым небом и почувствовал, что скоро оно снова наполнится огнём, побагровеет у горизонта, а к центру перельётся из терракота в ализарин — в этот самый момент Джастин держал его за руку.       Джастин спал ещё, вчера они смотрели кино до глубокой ночи, прежде чем подняться в гнездо, но пальцы обвивали его ладонь, и от этого сердце билось глубже, а пламя на дне зрачков горело ровнее. Когда он завертелся, выпутываясь из обмотавшегося вокруг ног одеяла, Джастин открыл глаза, медленно моргнул, прикрывая лицо от света — но руку так и не отпустил.       — Что случилось? — хрипловато спросил.       — Скоро будет буря, — немного рассеянно ответил он, глядя в потолок, весь пронизанный сияющими стрелами. Где-то наверху, далеко-далеко в холодном и сонном космосе, тяжёлые полыхающие метеориты стягивались в огромную воронку.