The ocean

- Все ведь будет хорошо? Лухан по-детски поджимает губы, глядит в упор на Криса. Потом переводит взгляд на Сухо. Никто ему не отвечает и Лухану кажется, что это все потому, что он до сих пор говорит с акцентом. - Все будет хорошо? - он повторяет слова с нажимом, на этот раз точно уверенный, что его все поняли. Никто не может даже взгляд поднять, и Крис злобно поджимает губы. Детское выражение лица Лухана, его приоткрытые губы и эта надежда в голосе его раздражают. Запоздало он признается себе, что раздражают больше, чем обычно. Лухан садится прямо на пол, поджимает под себя ноги. И без их ответов он понимает, что единственный, кто мог сказать эти слова, кто, в принципе, всегда и везде их говорил, сейчас лежит за стеной этого коридора на операционном столе. Вдруг слышатся сдавленные крики и стоны, которые с каждой секундой становились все ближе. К ним прибавился лязг больничной , и через несколько секунд мимо Лухана промчалась пара докторов, торкающих перед собой , на которой лежала окровавленная девушка, а за ними, едва перебирая ногами, шла женщина пятидесяти. Ее придерживал молодой парень, который сам был весь в крови. Лухан разглядел мокрые дорожки слез на его щеках. Лицо женщины было все белое, измотанное, будто совсем старое. Она непрерывно повторила одно имя. Лухан понял, что это была ее дочь и что их с Чанёлем привезли из одного места. Женщина с парнем остановились неподалеку от их компании, после того, как девушку завезли в соседнюю операционную. Их всхлипы действовали на Лухана странно, злили и вызывали жалость одновременно. Ему хотелось орать, заткнитесь, замолчите, мой друг сейчас в соседней палате, и он... Он тоже умирает. За четыре часа, которые они провели в этом коридоре, мимо них проехало еще около десяти таких каталок. За какими-то бежали люди, за некоторыми никто не шел. Каждый раз Лухан раздражался и злился и он знал, что все присутствующие чувствуют то же самое. Он видел, как белеют костяшки пальцев Криса, как нервно сжимаются губы Бэкхена, слышал, как тихо постанывает Тао. Скорый поезд из Пусана в Сеул, по пока не выясненным причинам, сошел с рельс. 198 человек погибших на месте и с каждым часом эта цифра росла. Еще десятки сейчас в больницах. Чанёль проведывал свою сестру, недавно переехавшую в Пусан. Он просил Бэкхена встретить его на вокзале. Когда все произошло, Бэкхен, толпе таких же встречавших как обезумевший орал в толпе имя своего друга. Полицейские, сверяясь с первыми списками погибших и пострадавших, судорожно искали имена. - Он погиб... - И Бэкхен видит, как оседает на асфальт молодая женщина, прижимая к себе ребенка. - Четвертая больница! - Кричит второй полицейский, только что услышав что-то по рации. - Ваша жена... Жива, только что госпитализирована. Мужчина в сером костюме с перекошенным лицом срывается с места. Прошел еще час и десятки имен, прежде чем он услышал: - Пак Чанель! - Его сердце пропускает удар. - Госпитализирован в центральную! Полицейский что-то крикнул ему в след, но Бэкхен уже спешит к машине. Полицейский кричал ему: "Он при смерти". Проходит еще полчаса, прежде чем открывается дверь операционной, в которую отвезли девушку. Лухан заставляет себя не вслушиваться в чужие слова и не смотреть в ту сторону. Но, когда коридор наполняется жутким криком, он закрывает голову и всхлипывает. Женщина дрожит, становится еще белее и оседает на пол молча. Парень продолжает кричать и его никто не успокаивает. Девушка умерла, понимает Лухан, и поднимает взгляд. Тао плачет, вжавшись в Криса, тот приобнимает его одной рукой, а второй сжимает край скамьи. На секунду, всего на секунду, Лухану больно не от смерти, только что проходившей здесь, забравшей молодую девушку и возможно, ожидающей его друга. Больно от того, что он сам не может плакать на плече Криса, что этот самый Крис теперь уже совсем не принадлежит Лухану, а может и не принадлежал никогда. Свои трагедии всегда будут ближе чужих. Когда дверь их операционной открывается, парень уже немного успокаивается и приводит в чувство женщину. Они все вскакивают, но сил нет даже на то, что бы спросить доктора о чем либо. Седой врач, с испариной на висках смотрит на них уже даже не с жалостью, коротко проводит рукой по волосам. Время для них останавливается, колеблется на весах до и после. Страх пронизывает до кончиков пальцев и Лухан не дышит. Не дышит пока... - Он жив. Но шансов мало. Состояние крайне нестабильное, но от нас уже ничего не зависит... И снова коридор наполняется звуками, Лухан выдыхает и в груди вместо воздуха появляется что-то тяжелое и вязкое. - А от кого же это тогда зависит? Секунду Лухан не узнает голос Бэкхена, сдавленный, бесцветный. - От него самого. Лухан смотрит на лица своих друзей и не находит там ни радости, ни скорби. Боль, думает он, кругом одна боль. Будто откуда-то издалека, до него доносится голос Криса, который благодарит доктора. Чанель, думает Лухан, ты придурок, Пак Чанель. У самого пола его подхватывает полуживой Бэкхен. Лухан уже этого не чувствует. *** Первые дни после происшествия Лухан помнит плохо. Вернее, от него ускользают детали. Только атмосфера, горестная, злая, больная, накрывшая весь город, прописывает его всего. Всё, каждая улица, каждый дом, каждый человек, становится носителем боли, страха, отчаяния. В университете объявлен траур, как и во всем городе, и они вчетвером сидят в квартире, боясь выходить и наткнуться на чужие глаза, голоса, спрашивающие " Кто-нибудь из ваших?..." Или увидеть черную тряпку, свисающую из окна соседнего дома. Или услышать радио или телевизор, откуда сообщают о жертвах, виновниках и соболезнованиях. Они не включают телевизор, но знают, что погибших много. Лухану кажется, что мертвых в их городе становится больше, чем живых. Потому что люди, соприкоснувшись со смертью, сами вдруг становятся неживыми, тряпичными, словно куклы, с пустыми глазами. Чья-то мать, чей-то сын, чьи-то друзья. Тьма не рассеивается с приходом утра, она обнимает Лухана за плечи и тянет ко дну. Там, в соседней комнате за плечи Крис обнимает Тао. Лухан думает и об этом и злится, злится, злится. На себя. Потому что он все равно думает об этом. Пока там, в центральной, в бессознательном состоянии борется за жизнь его друг. Пока Сухо пьет на кухне один, проваливается в сон, за столом и, просыпаясь, снова пьет. Пока Бэкхен дежурит возле палаты Чанёля, еле находя в себе силы верить. На третий день Лухан едет в больницу и сменяет Бэкхена, буквально силой отправляя его домой. Глядя на то, что стало с Бэком за эти два дня, Лухан давится слезами. И без того тонкий, маленький, хрупкий Бэкхен становится почти прозрачным, серым, с огромными синяками под глазами. Он сопротивляется, когда Лухан просит его поехать домой и отдохнуть. - Лу, не нужно. - Скрипит он уже совсем чужим голосом. - Я не могу домой, правда. Лухан толкает ему в руку картонный стаканчик с кофе, невесомо гладит по голове, заглядывает в глаза. - Бэк, пожалуйста. На тебя больно смотреть. Спустя минут десять Бэкхен соглашается, но с условием, что завтра утром он вернется. Перед уходом он обнимает Лухана и, тычась острым подбородком ему в шею, шепчет: - На тебя тоже, Лухан... Тоже больно смотреть. Там, думает Лухан, за пределами больницы, Бэк, сейчас тебе будет больно смотреть на всё. На всех. Палата встречает Лухана мерным жужжанием аппаратов, белыми стенами и запахом лекарств и спирта. Чанёль лежит на спине, у него перевязана голова, половина тела, обе ноги в гипсе. Лу обходит кровать, кидает на кресло сумку и бутылку воды. К одной руке Чанеля тянутся трубочки капельниц, но что-то вдруг кажется Лухану очень странным. В сознании всплывает тот день, день трагедии. Они узнают, что Чанёль жив, но все еще не спасен. Дальше было что-то еще. Лухана начинает трясти. Он чуть сжимает пальцами белое одеяло. Что же было еще? Голос Криса, единственного, кто смог выдавать из себя слова благодарности. Что-то еще. Лухан не может приподнять одеяло, словно весит оно тонны или он сам стал слабым и немощеным. Что-то было еще. Почему стало еще страшней и больней, почему он не выдержал, почему его подвело сознание. Он одергивает одеяло резким движением и падает на пол, снова падает, как тогда. Только сейчас он не теряет сознание, и ком застревает в горле, мешая вырваться крику. У Чанеля нет руки. - Пришлось ампутировать левую руку от локтя. – Сказал тогда доктор. - Он потерял много крови, я уж не говорю о других повреждениях. Теперь можно только надеяться, что он выберется. Он вспомнил. Упираясь лбом в холодный пол, Лухан стонет. Остается только надеяться, что Чанёль выживет. Можно ли надеется на то, доктор, что у него вырастет новая рука? Стараясь взять себя в руки, Лухан садится в кресло, и дрожащими руками поправляет одеяло. Да, думает он, надо надеяться, что Чанни выкарабкается. Что он снова будет гоготать во всю глотку над сериалами, кидаться едой, таскать на спине Бэка и говорить, как он всегда говорил: - Эй, Лу, все будет хорошо. И улыбаться. - Ты молодец. - Говорит Лухан вслух. - Ты смог выжить там. Ты смог пережить операцию. Ты смог тогда, ты сможешь и сейчас. Давай, Чанни, приходи в себя. Но Чанёль молчит. Пикают приборы, чуть шуршат жалюзи на окне, а он молчит. Лухан трет лицо ладонями и жалеет, что начал говорить. Слова, адресованные тому, кто никогда их не услышит, тоже становятся мертвыми. Каждое слово, думает Лухан, произнесенное или написанное, должно быть услышано тем, кому оно адресовано. Через пару часов в палату заходит доктор, не тот, который оперировал, намного моложе, но на его лице уже залегли глубокие морщины. Лухан вдруг думает, что ему тоже тяжело, этому молодому доктору, смотреть на сотни смертей, на десятки полуживых людей и их надломленных родственников, которые даже взглядом просят его сделать чудо. - Здравствуйте. - Он чуть кланяется. - Я Минсок, лечащий врач вашего... - тут он запинается и вопросительно смотрит на Лухана. - Я друг. - Вашего друга. - Заканчивает доктор с секундным облегчением в голосе. Наверно, он думал, что я его брат, понимает Лухан. Наверно, с родственниками дело иметь сложнее. - Это хорошо, что вы отправили Бэкхена домой, - качает он головой. - У нас таких как он пол больницы сидит и их тоже приходится лечить. Лухан кивает и представляется. Минсок осматривает Чанёля, делает какие-то записи, проверяет капельницу. Все его движения отточены и автоматизированы, он проделывает это каждый, день сотни раз, не имея права, а точнее стараясь, не проникаться сочувствием к пациентам и их сиделкам. -Доктор...- начинает Лухан, но тот его перебивает, мягко улыбаясь. - Можно просто Минсок. Ваш друг в плохом состоянии, я говорил это Бэкхену. Я не могу вам сказать, будет ли он жить или... Сейчас он висит на волоске и пока не понятно, в какую сторону будут изменения. Лухан снова сдержано кивает и его взгляд падает на одеяло, ровно лежащее на кровати в том месте, где должна быть рука Чанёля. - Но нужно надеяться на лучшее, понимаете? Третий кивок удается Лухану уже совсем криво. Он выпутывается из своих мыслей, когда Минсок в дверях. - И это поможет? Сюмин, хмурится, думая что ответить и нужно ли это. - Должно помочь. - Наконец говорит он, глядя прямо в глаза Лухану. - Должно. День в больнице проходит быстрее, чем думал Лухан. Хотя его преследует чувство, что все его движения скованны и медлительны, словно вокруг не воздух, а кисель, он замечает, что солнце уже садится, когда был уверен, что еще только обед. Обед, который он не обедал, напоминает ему урчание и легкая боль в желудке, вынуждающая его выйти из палаты в поисках автомата со снэками. Больница, как и говорил доктор, полна людьми, похожими на Бэкхена. Измученные, подавленные, словно тени, они бродят от автоматов с кофе до палат, таская за собой свое горе, холя и лелея свою печаль. Что еще остается делать, думает Лухан, когда можно оперировать только надеждой и горем? Кресло в палате явно не предназначено для сна и Лухан ерзает в нем, пытаясь расположиться максимально удобно. Когда это ему удается, вернее, он принимает наиболее комфортную из всех не комфортных поз, его взгляд упирается в Чанёля и сон пропадает сам собой. Чанёль. Мистер Все-будет-хорошо-Лухан. Снова и снова Лухан перебивает в голове последнее общее воспоминание с Паком. Вот они за день до его отъезда смотрят втроем фильм. Бэк смеется и колотит Чанеля по плечу, тот дергается и скатывается с дивана, хохоча и ударяя голыми пятками по паркету. Лухан не смеется, потому что для него тогда ничего не было смешным. Старался улыбаться и это почти получалось. Пока на экране главный герой вновь и вновь попадал в нелепые ситуации, он думал, что Крис до сих пор не вернулся от Тао. Чанель тогда кинул в него попкорном. - Лу, ты вообще вкуриваешь сюжет? - Нет. - Честно признался он, и вдруг ему стало стыдно от пристального взгляда друга. Никто ведь не обязан его развлекать, а этот импровизированный просмотр явно был затеян ради него. Чанель улыбается, не замечая подтекста его слов, игнорируя причину состояния Лухана, и говорит: - Тогда может включить китайские субтитры? У Лухана вырывается сдавленный смешок. Тогда ему показалось, что это звучит как издевательство, но сейчас, сейчас он понимает, что Чанёль понимал все. Просто делать вид, что проблемы нет - это верный способ от нее избавиться. Лухану, с его дикой чувствительностью и крайней сентиментальностью сложно жить по таким правилам. Если бы я знал, вдруг думает он, если бы тогда я знал, что это может стать нашим последним фильмом, я бы его обязательно досмотрел. Засыпает Лухан под утро. Вернее, он проваливается в сон, за неимением больше сил оставаться в реальности. Во сне Крис говорит ему, что все будет хорошо. Они идут по улице недалеко от университета. Идут, держась за руки, и, когда Крис снова говорит, что все будет хорошо, они оказываются на кладбище. Тело Лухана цепенеет и он понимает, что не может поднять голову и посмотреть на надгробие, перед которым они стоят. Он старается из последних сил, кажется, что тело словно деревянное, застывшее, но он пытается разглядеть имя. Имя на надгробии. Имя... - Лухан! Он дергается, падает с кресла и тяжело дышит, заглатывая воздух. Минсок понимающе берет его за руку и помогает подняться. - Не самое удобное место для сна, да? - Глаза доктора не менее усталые, чем его улыбка, но он с силой ставит Лухана на ноги и придерживает за плечо. Ресницы Лухана мокрые от слез. - Да, бывало и удобнее. Лухан кидает взгляд на Чанёля, но находит, что все без изменений. - Вы неважно выглядите. Я попрошу медсестру принести вам витамины, хорошо? Витамины, раздраженно думает Лухан, именно они ему и помогут, конечно. - Да, спасибо. При взгляде на Минсока, которого только сегодня Лухан разглядывает достаточно внимательно, он понимает, что возможно тот не на много старше его самого. Невысокий, щуплый, с почти девчачьими чертами лица. Как человек, который выглядит так, что о нем самом хочется позаботиться, может выполнять такую работу? Меня окружает абсурд, приходит к выводу Лухан. Человек, который всегда был живее всех живых, самым бойким и веселым, сейчас при смерти, доктор, который выглядит хуже пациентов, и Крис, который казался самым надежным, сейчас... Когда Минсок ушел, Лухан снова рухнул в кресло и прижал ладони к глазам. Его личная трагедия с Крисом, их общая трагедия с Чанёлем, миллионная трагедия населения... Почему, даже понимая, что плохо всем, кажется, что именно тебе хуже всех? Что твоя боль самая большая и самая невыносимая? Лухан плачет, но это не приносит облегчения. Хочется сделать что-нибудь плохое, мерзкое, грязное. Хочется сделать хоть что-нибудь, что бы понять, что в этом мире еще хоть что-то от тебя зависит. Он стонет. - Чанёль, сукин сын! Вставай! Он кидается к кровати и трясет Пака за плечи. - Вставай! Скажи, что все будет хорошо! Скажи, Чанёль! Медсестра прикрикивает на него, и он отшатывается от бледного Чанеля. Она отдает ему витамины и настоятельно рекомендует уехать домой и прийти в себя. Через час в палату проскальзывает Бэк. - Привет. - И он, так же, как и сам Лухан недавно, сразу смотрит на кровать, надеясь, вдруг... - Привет. - Лухан обнимает друга. - Я думал, они тебя не отпустят. Тебе надо было отдохнуть еще хотя бы день. - О, поверь, Сухо и Крис чуть ли не руки мне выкручивали, заставляя остаться дома. Но... Он поднимает на Лухана тяжелый взгляд. - Прозвучит странно, но... Мне здесь как будто спокойнее... И он садится в кресло, доставая из рюкзака планшет и манхву. Это почему то радует Лухана, будто Бэк будет не совсем один здесь. - Мне тоже. Я тебя понимаю. - Говорит он, принимая эту правду уже сказав ее. И сам удивляется своему маленькому открытию. Только вдруг атмосфера резко накаляется, он смотрит на Бэкхена, а тот становится злым, губы сжимаются, глаза он прищуривает, глядя на Лухана в упор. - Тебе легче здесь по другой причине. Ты не понимаешь меня. Лухан скрипит зубами и нервы, которых уже почти не осталось, вытягиваются в струну, заставляя сжимать кулаки. «Что ты имеешь в виду?» так и подмывает его спросить, но он сдерживается и, кинув небрежное "пока", вылетает из палаты. Добирается до дома он все еще злой, обвиняя Бэка в бесчувственности. Он думает, что ему тяжелее всех, подытоживает Лухан, потому что он с детства знаком с Чанёлем. Но всем плохо, мне плохо... Ему хочется написать на заборе, словно ругательства, огромные слова: ТРАГИЧЕСКИЙ АБСУРД И ИДИОТИЗМ. Но вместо этого он покупает сигареты и алкоголь, намереваясь, наконец, составить компанию Сухо. Дверь ему открывает Тао, и, не произвольно, Лухан хмурит брови. Но видя красные глаза младшего, он сдавленно приветствует его на китайском и спрашивает как у него дела. Тао кивает и поспешно скрывается в комнате Криса. На пороге Лухан спотыкается об огромные кроссовки Чанёля и вмиг забывает и про Тао, и про Бэка. Сухо все также сидит на кухне, только уже не пьет, а пытается что-то приготовить. Судя по всему, у него получалось не очень, но это интересовало Сухо меньше всего, и он продолжал крошить ни в чем не повинные огурцы. - Привет. - Лухан красноречиво гремит бутылками и достает стаканы. - Привет. Как прошла ночь в больнице? Сухо встает и с невозмутимым видом отправляет кашу из огурцов в мусорку. За ними следуют и парочка других кашиц, которые изначально, видимо, были какими-то овощами. Лухан пожимает плечами. - Думал, вы не отпустите Бэка обратно.- Говорит Лухан, присаживаясь за стол и пододвигая старшему стакан. - Или замените его. Сухо встречает его слова кривой усмешкой. - Я никогда не думал, что Бэк может быть таким... Упорным. Мы не смогли даже уговорить его остаться до обеда. Он сворачивает пробку и плескает сожду в рюмку. - А на счет замены... Я знал, что ты спросишь. Не время пока. Бэк не может от него отойти, плевал он на то, что мы хотим. Да и плохие из нас сиделки выйдут. Лухан замечает, что руки Сухо трясутся. И сам он будто дрожит. - Я без алкоголя и дня не могу пока, а Крис нянчит Тао. Лухан дергается при упоминании их имен и выпивает. Морщится, но выпивает до дна. - Не вини нас, Лухан. Мы не делаем этого не потому, что не любим его. - Я знаю. - Перебивает его Лухан, чувствуя, как в носу снова предательски щиплет от слов Сухо. - Я не виню, прости. Сухо примирительно улыбается и они продолжают пить. Когда опьянение накрывает Лухана с головой, он чувствует, как разные эмоции, словно волны, то накрывают его с головой, то отступают, освобождая место новым чувствам. Ему вдруг радостно от того, что Чанёль, все же не умер, ему вдруг страшно, за его будущее, ему обидно до слез, что Крис предпочел Тао, ему вдруг приятно, что он сейчас не один, а с Сухо. Пьяный, Сухо начинает плакать и что-то рассказывать про их с Чанелем дела, общие воспоминания, сбиваясь и прыгая с одной истории на другую. В конце концов, они даже выговариваются друг другу, насколько это возможно, и Лухан тянет Сухо в их комнату. Засыпая на плече у друга и чувствуя, что океаны внутри него немного успокаиваются, Лухан позволяет себе думать, что может быть, ведь может быть, все будет хорошо. *** Проходит еще несколько дней, но Чанёль не приходит в себя. Правда, всё потихоньку, на сколько это возможно, встает на свои места. Сухо начал ходить на работу, Тао один раз даже переночевал у себя дома, Крис смог уговорить Бэка, и провел ночь в больнице вместо него. Еще через пару дней они назначают график дежурств, в котором даже Тао имеет место быть, хотя Крис долго не хотел пускать его одного на ночь в больницу. Спустя еще пару дней Лухан снова грызет зубами подушку и подумывает привязать себя к батарее, потому что желание проскользнуть к Крису в комнату, снова начинает его побеждать. Спасает только то, что Бэкхен пока перебрался к Крису, не в силах появляться в их с Чанёлем комнате. В общем и целом, неизменным остается только одно: спустя и еще пару дней Чанёль не приходит в себя. Первый день в университете становится для Лухана настоящим испытанием. Он натыкается на список погибших из универа и сдавлено охает. Семь человек. Семь человек просто возвращались в Сеул после выходных, возможно, проведенных у родственников, друзей, любимых, и на этом оборвалась их жизнь. Он оказывается не один, кто старается избегать вопросов о пришествии, но от этого не становится легче. Их не объединяет горе, замечает он, с легкостью выделяя из толпы тех, кого коснулась трагедия. Горе их расставляет в разные углы, потому что каждому, совершенно каждому, кажется, что ему больнее. Почти выбегая из университета, Лухан с удивлением обнаруживает Криса возле ворот. Душит в себе надежду на то, что он здесь ради Лухана, ведь корпус, в котором занимается Крис, намного дальше. - Привет. - Что-то в лице Криса настораживает Лухана. Резко, на выдохе, он спрашивает: - Чанёль? Тот мотает головой и добавляет уже затертое у них всех на языке "Без изменений". Лухан вопросительно смотрит на него, чуть приподняв подбородок. - Мне звонил Чонин, помнишь его? Как такого забыть, думает Лухан. Их хорошего знакомого, Лэя, с которым они вместе еще пару лет назад приехали из Китая, этот смуглый малолетний танцор просто свел с ума. Лэй, отличавшийся просто слоновьим спокойствием и вообще-то слывший натуралом, тогда, кажется, поставил на уши всех своих знакомых, ноя и причитая по поводу своей пассии. Слава богу, все у них пошло хорошо, правда, с тех пор они редко виделись с Луханом, так как Лэй пропадал с Чонином на тренировках и выступлениях. Да и вдвоем им, кажется, и так было хорошо. - И что? Крис опускает голову. - Лэй... Был в том чертовом поезде. Возвращался с выступления. Лухан закрывает глаза. Лухан закрывает уши. Лухан опускает голову. Хватит, это уже слишком, думает он. Какого черта так много людей едут из Пусана в Сеул? Крис сжимает его предплечье. Как всегда, он оказывается сильнее Лухана и справляется с тем, что вроде называет болью, но что на самом деле стало уже чем-то большим, быстрее и легче. Лухан сосредотачивает всё свое внимание на теплой руке Криса на своем предплечье. Сосредотачивается на запахе Криса. Сосредотачивается… Лэй умер, отчетливо произносит кто-то в голове Лухана, и он надламывается и плачет. После того, как он успокоился, они с Крисом идут на кладбище, где их ждет Чонин. Лухан все еще дрожит и поэтому цепляется за руку Криса тонкими пальцами, только глазами спрашивая «Можно?» И Крис хочет сказать «Отпусти». Но не может. Он думает, что потерял весь контроль, он не может ничего. Только не подавать вида, что ему, также как и всем, плохо. Щурясь на апрельское солнце, он вдруг говорит: - Все будет хорошо, Лухан. Успокойся. И слова эти, кажется, сильнее Лухана, потому что останавливают его и заставляют прочувствовать неприятное дежавю. - Не говори так. – Тихо просит он старшего на китайском. – Именно этого мне не говори. И Крис отпускает его руку, в секунду, когда он заканчивает предложение, и они сворачивают на кладбище. Чонин приветствует их кивком и Лухан узнает печать горя на его лице. Молча, они стоят вокруг могилы, а Лухан всё не может поднять глаза на надгробие. Смотрит на свои кроссовки, ботинки Чонина, цветы у могилы, землю… Он не может поднять глаза. Все как в том сне, с ужасом понимает он и вскидывает голову. На надгробии высечено: «Джан Исин»