Сказки "Пьяной Луны"

Тому, кто открыл мне глаза.

      Льдинки сею в снег глубокий, плачет ветер одинокий,       Что зимою я пожну? С ветром в чащу я иду.       Слышу когти, зубов скрежет, и скрыпит в ногах хрусталь -       Воют волки в полнолунье, им неведома печаль.       Давным-давно, в северном королевстве, исполненном льда и снега, жила одна девушка. Молода она была и наивна, неведомы были ей ложь и корысть, а сердце её было теплым, как весеннее солнце, и грело оно её даже в самый страшный холод, ибо было чисто и непорочно. Глубоко в лесной чаще жила она, куда не совался род людской - ибо водились там и волки, и медведи. Редкий луч солнца проникал туда под покровом долгой зимы, и только в середине лета, когда звезда гневливо становилась посреди небосвода, таял снег, выпуская из своих объятий землю. Дивные цветы распускались, почуяв ласку и заботу сердитого солнца, и девушка делала из них отвары и порошки, которые относила в город на продажу. Все знали её как травницу из леса - её любили, но в то же время и боялись. Много слухов о ней ходило - что она волчица, надевающая человеческую шкуру, что ест сырую оленину и видели её высоко в горах с копьем из китовой кости. Но девушка, заслышав такое, лишь смеялась и прикрывала глаза. Нелегко жить одной в лесу, но был у неё некогда наставник, что обучил её хозяйству и знахарству.       В её двадцать пятую зиму случилось это - вестник короля принёс травнице письмо, заверенное печатью. Девушку требовали в замок, где заболел юный королевич - придворные целители не смогли ему помочь, а сам юноша таял, как льдинка на тёплой ладони. Слово короля закон - собрала девушка свои пожитки и пошла на зов. Пугали её пышные наряды слуг и высокие своды палат, наводили ужас скульптуры в просторных залах. Наконец, привели её к больному - в огромной постели лежал, распластанный, молодой королевич. Золотые кудри покоились на высокой подушке, лицо его было бледно, как заморский жемчуг, а руки от боли сжимали одеяло. Сколько красоты было в его боли, и сколько боли в красоте! Взяла травница свой мешочек с сон-травой и выпросила у слуг пройти на кухню, ибо должна была сотворить отвар. Нежный шепот просачивался сквозь ткань, запретные для простых людей слова впивались в лиловые цветы, и наполняли их силой - дивились слуги, а спросить боялись. Пылал синий огонь, кипели котлы и вздымались в воздух переливающиеся пузыри - страсть, что творилось. Шептались придворные, негодовали целители, а девушка варила лечебные цветы, и напевала старую песню, какую ей давно-давно пел её наставник.       Я в руке кинжал сжимаю, им я сон-траву сжинаю,       Гой, сума моя полна! Гой, дурманит сон-трава.       Я траву ту отварю, милой я отвар даю,       Выйдет солнце из-за гор, выйдет милая во двор,       Ножки её голеньки, черевички б новеньки.       Ножки ей я обогрею, чтоб не мёрзла милая,       Лапти ей сплести сумею, чтоб не знала инея.       Звенел юный голос, раздавался эхом по каменным сводам. Сам король спустился с трона, чтобы увидеть, кто же осмелился навести такую суету. А девушка пела и пела, мешая свое варево. Наконец, всплыл со дна последний цветок - подала тогда травница слугам знак, что всё готово. Наполнили королевскую купальню отваром, отнесли королевича омываться. Оставили девушку у дверей, дабы рядом была, если что случилось бы, и продолжала она свою песню, как если бы слова эти были сильнее трав.       Я отвар заговорю, настрогаю янтарю,       Солнце сердце ей согреет, а моё - заледенеет.       Я уйду к волкам в леса, где не видно небеса,       Шкуру волчию надену, буду спать в снегу и сене,       Только б милая моя не забыла бы меня -       Так я волком обернусь и к избе как волк вернусь.       Буду выть я под окном, вспоминая родный дом -       А она меня прогонит в черевичках новеньких,       А она жена другому, стал я ей чужой ведь.       Не сознавала всей горечи песни травница, и пела её без боли и печали, без того, что её наставник в неё вложил. И не знала она конца всей песни - и хвала лесу, что забрал он те слова глубоко в свою землю, чтобы никто и нигде их более не слышал.

***

      Шли дни, поправлялся королевич на травах девушки. Входила она в палату, молча, передавала ему лекарства и уходила, не проронив ни слова. Только за работой слышен был её голос, и смирились с ним слуги и придворные, ибо таков был указ короля. Наконец, настал тот час, когда вновь обратились к травнице - смог наконец юноша встать с постели. "Что же ты с ним сделала, что он здоровей стал? Те же травы варили мои слуги, теми же отварами омывали его тело, но ему только хуже становилось". "Не серчай, властитель, а сказать я не могу. Учил меня знахарь этому таинству, и остаться оно должно при мне. Коли расскажу - исчезнет".       Подивился король, а не сказал ничего. Так и разошлись. Вернулась девушка к своей избе, вернулся королевич к своей службе. Да вот только жили в их памяти звонкий голос и золотые кудри, да вот только не сказала травница королю, что за болезнь была у его сына.

А было это сердце, дырявое сердце из чистого льда. И каждое слово, впитанное сон-травой заполняло эти дырья.

      Годы прошли, а эти двое помнили друг друга. Так судьба сложилась, что в этих белых снегах и синих льдах было им суждено вновь встретиться. Но было суждено и вновь разойтись. Сколько бы ни проводили они вместе времени, как бы ближе не становились, сладкие речи королевича были горьки, ибо не было в них ни слова правды. А травница верила, ибо не знало живое сердце, что есть ложь.       Пришёл день, когда северному королевству потребовался наследник. Когда ему потребовался новый король. Но разве может быть король без королевы? Много невест побывало в замке, столь же много ушли из него в слезах. Никого не любило ледяное сердце, и лишь травница знала к нему дорогу - но боялась разбить то, что было так хрупко, а потому молчала все дольше и дольше. Но настал миг, когда мальчишке предстояло стать мужчиной, а королевичу - настоящим королём.       Изящная, как аромат ландышей, белая, как свет луны. Губы её были красными, как свежая кровь, а в глазах таилась бездна. Юная, но властная. Холодная, как Борей. Молодая императрица из стеклянных городов объявилась в королевстве, и были решены тысячи судеб. Сыграли свадьбу, пышную и торжественную. Но только одного человека не было на ней - и именно этот взгляд не нашёл королевич в толпе.       Бежала травница в слезах, бежала к своему дому. Каждая слеза, оброненная ею в снег, обращалась в лёд, и распускались там синие, невиданные цветы. Там, где капала кровь с её ступней, таяло всё до самой до земли. Распахнута была её шубейка, и ветер прошиб ей грудь насквозь - и поросло сердце колючими сосульками, которые не была в силах растопить её тёплая кровь.       День за днём всё холоднее становили её руки, всё суше - волосы. Пропал блеск из глаз, сошёл цвет с губ. Ушла она ещё глубже в лес и унесла своё ледяное, измученное сердце с собою. Шли за нею волки и выли ей в след, но волкам неведома людская печаль.

А чужое сердце, что она лечила с неподвластной ей самой любовью, таяло.

      Много лет ушло, утекло. Унялась боль в груди, притупились ледяные колья. Очередная весна поднялась над королевством - и вышла травница из ледяного своего дома. Не мерзли более её ноги на снегу, не кровоточила кожа от колких веток. Собрала она зимние травы, что выросли на её слезах, и пошла в город - город, который когда-то знала. Но не встретила она ни знакомых ворот, ни детского смеха, ни лая собак. Зеркала стояли вокруг города - и увидела она себя в отражении. Выпала сума из рук, да только тут же она её подняла и отвернулась. Треск раздался, да никто его не услышал.       Весь город был в стекле и льде, всё сверкало, как звезды в чистом небе. Люди ходили... А только тихо было там. Не болтали старики, не ругалась молодежь, не кричали дети. Тени ходили - тени, а не люди. И не было знакомых травнице лиц, столько прошло лет. Да вот только нашлись те, кто помнил её саму - и тут же доложили об этом императрице. Привели травницу в новый дворец, как пленённого зверя, и увидела она там лицо, ничуть не изменившееся за эти годы. Всё те же красные губы, да надменный взгляд. И бросила императрица своё ледяное копьё в зверя пред собой.

"Помнишь ли ты короля, нечестивая? Как ты посмела его предать?"

      Поднялся ветер, закрыли небо снеговые тучи. Ярко-синий, аки лёд, свет разразился в зале - и вышибло бурей стёкла. Летели осколки, ревели ветры. И слышали люди, как за спустившейся на землю грозой звенела песня.       Раз забыла милая, расплела раз косыньки,       С щёк её сотру когтями ледяные слёзыньки,       Приголублю я клыками её шею беленьку,       И спою ей на ночь песню - свою колыбеленку.       Пели разбитые зеркала, пели стены. Пел лес, вспомнивший слова песни. Пела земля, исторгшая на поверхность чужие страдания. Шумели деревья, сбрасывая с себя вековые снега, и завывали волки, услышав знакомую тоску.       В тот день стала она ведьмой - окрасились её волосы в цвет бури, расцвело ледяное сердце, распустило бутоны на её теле. Проклято было королевство, прокляты все, кто видел её. Проклят был и уцелевший король - да только от увядшей любви травницы стал он бессмертен. И век теперь ему судьба бежать от неё, и век ей теперь судьба пытаться покончить с ним. Коли видишь ты женщину с волосами, синими, как небо перед штормом - знай, это ведьма. Одна из тех, что проклинали свет после неё, и примкнули к ней. Беги от них, ибо лёд в их глазах обжигает. Беги от них, ибо яд на их губах смертелен. Беги от них, ибо сердца их давно похоронены в синем лесу, куда не суются люди и где повсюду волки и медведи. И если ты увидишь тень - беспокойную и измученную - молись, ибо это тот трусливый король, что бежал, оставив свою жену и город.