Вокалист

Воскресенье, 8:47 утра. Кухня в квартире Учиха. Сарада сидела за столом, поджав под себя одну ногу, и рассеянно помешивала давно остывший кофе. Перед ней были разложены конспекты по гражданскому праву — три разноцветные закладки, маркер с почти высохшим колпаком, план эссе, которое нужно было сдать во вторник. На экране ноутбука, приглушённый до минимума, висел открытый документ с ещё одной курсовой — той, что она планировала добить к вечеру, но уже понимала, что не успеет. За окном моросил дождь — не летний, не весенний, а какой-то затяжной, ноябрьский, хотя на календаре был конец сентября. Вода барабанила по карнизу с монотонной размеренностью, и этот звук одновременно успокаивал и раздражал. Квартира была просторной, но не показушной — три комнаты, большая кухня-гостиная, панорамные окна, из которых открывался вид на мемориальный парк. Жить в квартале Учиха вообще-то было дорого, но Сакура когда-то настояла на этом варианте, и Сарада с детства привыкла к высоким потолкам, к паркету, который не скрипел, к тому, что из их окон видно то, чего больше нет. Когда-то на этом месте стояло старое поместье клана — огромный деревянный дом с садом и каменными фонарями. Она знала об этом только по фотографиям. От поместья остался только парк — тихий, ухоженный, с теми самыми фонарями, которые зажигали по вечерам. Она иногда сидела там на скамейке, когда нужно было подумать. Местные до сих пор понижали голос, проходя мимо их дома. Сарада привыкла. Она вообще ко многому привыкла. На стене в гостиной висела фотография — чёрно-белый снимок, сделанный отцом лет десять назад. Горный пейзаж, размытая дымка над вершинами, одинокое дерево на склоне. Ничего особенного, если не знать контекст. Сарада знала — это был один из первых снимков, которые он сделал после того, как уехал из Конохи. Не после скандала — скандал случился раньше, когда ей было около года. А после того, как он вернулся, попытался жить нормальной жизнью и понял, что не может. Тогда он собрал камеру, пару объективов и уехал на три месяца в Непал. Снимать горы. С тех пор это стало его жизнью. Мама говорила об этом редко. Не потому что было больно — хотя, наверное, было, — а потому что она давно приняла это как данность. Саске не мог сидеть на месте. Он не мог быть «нормальным мужем» и «нормальным отцом» в том смысле, в каком это понимали другие. Он мог присылать фотографии. Мог звонить раз в неделю. Мог приезжать на несколько дней и молча сидеть на кухне, пока мама рассказывала о своих операциях. Этого было достаточно. Или недостаточно. Сарада так и не решила. Телефон завибрировал. Она покосилась на экран. Боруто. Она не ответила сразу — просто смотрела, как его имя пульсирует на дисплее, и считала гудки. Один. Два. Три. На четвёртом она всё-таки сдалась и провела пальцем по экрану. — Ты вообще спишь по воскресеньям? — спросила она вместо приветствия. — А ты вообще не спишь? — его голос звучал бодро, слишком бодро для человека, который вчера допоздна зависал в студии. — Я тебе уже третий раз звоню. — Я занималась. Не слышала. — Врёшь. Ты просто игнорировала. — Игнорировала, — согласилась она и отпила кофе. Кофе был отвратительный, холодный и горький, но она всё равно сделала ещё глоток. — Слушай, короче. У меня для тебя новость. Ты должна пойти со мной сегодня вечером. — Куда? — На концерт. — Боруто... — Нет, ты не поняла. Это не просто концерт. Это KARA. Он произнёс название группы с такой интонацией, будто одного этого слова было достаточно, чтобы она немедленно всё бросила и побежала собираться. Сарада моргнула, перебирая в памяти всё, что знала о KARA. Немного. Совсем немного. Боруто уже месяц талдычил о них при каждой встрече, ставил их треки в машине, скидывал ссылки на интервью. Она слушала вполуха, как обычно слушают то, чем увлечён кто-то другой — уважительно, но без особого интереса. — Боруто, у меня курсовая. — У тебя всегда курсовая. Ты умрёшь в окружении курсовых, и на твоей могиле напишут: «Здесь лежит Сарада Учиха, которая так и не сходила на концерт KARA». Ты этого хочешь? — Я этого хочу, — сказала она безжалостно. — Сарада. — Что? — Пожалуйста. — Он сделал паузу, и его голос вдруг стал серьёзнее. — Я правда хочу, чтобы ты их услышала. Это важно. Я не знаю, как объяснить. Просто... важно. Она молчала. Боруто редко говорил таким тоном. Чаще всего он либо дурачился, либо спорил, либо пытался что-то доказать. Но иногда — очень редко — он переставал притворяться, и тогда становилось слышно, что ему действительно не всё равно. Это всегда действовало на неё безотказно. Они знали друг друга с детства. Не просто «выросли в одном городе» — они реально знали друг друга. Боруто был тем, кто в восемь лет притащил ей половину своей коллекции комиксов, когда она сломала ногу и сидела дома. Он был тем, кто в тринадцать вступился за неё перед старшеклассниками, хотя сам получил в глаз. Он был тем, кто в шестнадцать, когда она провалила первый важный экзамен, просидел с ней на набережной до двух ночи и нёс какую-то чушь про то, что оценки не важны и что она всё равно станет «самым крутым прокурором в истории». Она тогда смеялась сквозь слёзы, но запомнила. Они не были парой. Никогда не были. В детстве это казалось невозможным — слишком разные, слишком свои, слишком привычные. В подростковом возрасте она иногда ловила себя на том, что смотрит на него слишком долго, но тут же одёргивала себя. Боруто был... Боруто. Солнечный, шумный, безалаберный, вечно влипающий в какие-то истории. Он мог забыть про её день рождения, но потом притащить букет полевых цветов в три часа ночи, потому что «вспомнил и не мог ждать до утра». Он мог проспать её выступление на конференции, но потом устроить вечеринку в её честь с дурацкими колпаками и тортом, купленным в последний момент. Он был её лучшим другом. — Ладно, — сказала она. — Во сколько? — В восемь. Я заеду в семь. Оденься... ну, как обычно. Только без этих твоих очков. — Я ношу очки, потому что у меня зрение минус четыре, а не потому что это аксессуар. — Я знаю. Но ты без них красивее. — Я в очках красивая. — Ты в очках тоже красивая. Но без очков ты такая красивая, что люди забывают дышать. — Боруто... — Всё, в семь, я заеду! — выпалил он и бросил трубку. Сарада отложила телефон и уставилась в стену. «Люди забывают дышать». Он всегда так говорил — легко, небрежно, будто это ничего не значило. Может, и правда не значило. Может, для него это было просто словами, очередным способом заполнить паузу, разрядить обстановку, заставить её улыбнуться. Он не вкладывал в это смысла. Он никогда не вкладывал. Она потёрла переносицу и вернулась к конспектам. Строчки расплывались перед глазами. В пять тридцать она всё-таки отложила учебники и пошла в душ. Стояла под горячей водой дольше обычного, пытаясь смыть с себя липкое ощущение усталости, которое преследовало её всю неделю. Экзамены, курсовые, конспекты — она сама выбрала этот путь, больше того, она хотела его. Сарада Учиха, двадцать один год, третий курс юридического факультета университета Конохи. Лучшая на потоке. Староста. Член студенческого совета. Будущий прокурор — если всё пойдёт по плану. А она очень хотела, чтобы всё шло по плану. Не потому что ей нужна была карьера ради карьеры. Потому что фамилия Учиха до сих пор заставляла людей оборачиваться. Не в столице — в Токио о старом скандале давно забыли, там своих скандалов хватало. Но здесь, в Конохе, помнили. Помнили Фугаку Учиху, её деда, который был замешан в той истории. Помнили Саске, который оказался в центре. Помнили, что Учиха — это «тёмная лошадка», «неприятности», «будьте осторожны». Сарада выросла с этим. Она научилась не реагировать на взгляды и перешёптывания за спиной. Но где-то глубоко внутри она хотела доказать — не им, себе, — что Учиха может быть силой, стоящей на страже закона. Что фамилия не приговор. Что прошлое можно переписать. Она вытерлась, натянула джинсы и достала из шкафа чёрное боди с глубоким вырезом — простого кроя, без лишних деталей. Надела, поправила лямки. Сверху накинула свободный пиджак из мягкой шерсти, тоже чёрный. Посмотрела на очки, лежащие на тумбочке. Вспомнила слова Боруто. Взяла линзы. Глупо, конечно. Но она не хотела, чтобы очки запотевали в толпе. По крайней мере, так она себе сказала. В семь вечера к дому подъехала его машина — старая, немного потрёпанная Honda Civic, которую Боруто называл «мой верный скакун» и которую Сарада про себя называла «эта развалюха». Он купил её два года назад на деньги, заработанные на летней подработке, и с тех пор отказывался менять, хотя отец предлагал ему что-то более приличное. «Это не просто машина, — говорил он. — Это символ моей независимости». Сарада считала, что это символ его упрямства, но вслух не говорила. Она села на переднее сиденье, пристегнулась, и он тут же врубил музыку. — Вот, — сказал он, не здороваясь. — Слушай. Из динамиков полился голос. Низкий, хрипловатый, неожиданно резкий — он не пел, он почти кричал, но в этом крике была какая-то странная, выворачивающая душу честность. Сарада замерла, не донеся ремень до замка. — Это тоже их? Новая? — спросила она. — Ты мне такую не ставил. — Да. Это Каваки, — ответил Боруто и выехал на дорогу. — Вокалист KARA. Тот самый, про которого я тебе говорил. Это их последний сингл, неделю назад вышел. Сарада слушала. Песня была тяжёлой — гитарные рифы накладывались друг на друга, создавая плотную, почти осязаемую стену звука, и сквозь эту стену пробивался голос. Не мелодичный, не красивый в привычном смысле этого слова — слишком резкий, слишком ломкий, с хрипотцой на высоких нотах. Но именно эта неидеальность цепляла. — Ну как? — спросил Боруто, когда трек закончился. — Это... — она запнулась. — Это не похоже на то, что я обычно слушаю. — Я знаю, что ты слушаешь. Ты слушаешь подкасты про право и попсу. — Я слушаю не только подкасты. — Ага, ещё ты слушаешь саундтреки к фильмам. — Это другое. — Это очень другое. Но тебе понравилось? — Я ещё не поняла. Он усмехнулся, и они замолчали. Машина катилась по вечерним улицам Конохи. Сарада смотрела в окно и думала о том, как мало, в сущности, изменился этот город за последние десять лет. Те же двухэтажные дома с черепичными крышами, те же узкие улочки, затенённые старыми клёнами, та же набережная вдоль реки Нака, где они с Боруто сидели подростками, свесив ноги над водой. Менялись вывески, открывались новые кафе, закрывались старые магазины, но дух города оставался прежним — спокойным, немного провинциальным, очень знакомым. Коноха не была мегаполисом. Здесь жило около восьмидесяти тысяч человек — достаточно, чтобы не знать каждого в лицо, но недостаточно, чтобы затеряться. Если ты родился здесь и носил одну из старых фамилий, тебя знали. Не обязательно по имени — по контексту. Учиха. Узумаки. Хьюга. Нара. Акимичи. Яманака. Семьи, которые формировали этот город на протяжении поколений. Семьи, чьи дети учились в одних школах, ходили в одни и те же бары и рано или поздно пересекались — на студенческих вечеринках, в очереди в кинотеатр, в библиотеке университета. Боруто свернул на узкую улочку, ведущую к кварталу Яманака. Здесь начинался другой город — не тот, что она знала по дневным маршрутам от дома до университета. Этот район когда-то был промышленным: старые склады, кирпичные стены с облупившейся краской, ржавые пожарные лестницы. Лет десять назад его начали обживать художники и музыканты — аренда была дешёвой, места много, соседей мало. Постепенно здесь открылись галереи, кофейни, маленькие клубы. Теперь это был культурный центр — не парадный, не туристический, а настоящий, живой, со своей атмосферой. — Почти приехали, — сказал Боруто, паркуясь у тротуара. — Дальше пешком. Они вышли из машины. Воздух был влажным после дождя, пахло мокрой листвой и чем-то ещё — может, жареными каштанами из ларька на углу. Улица была заполнена людьми — в основном молодёжью. Девушки в кожаных куртках, парни с цветными волосами, компании, которые шумели и смеялись слишком громко для тихого воскресного вечера. — Это всё на концерт? В воскресенье?— спросила она. — Ага. И это только начало. В прошлый раз народу было раза в три меньше. Они растут быстро. Клуб «The Hideout» находился в бывшем складе — кирпичное здание с граффити на стенах и единственной неоновой вывеской над входом. Очередь растянулась на полквартала, но Боруто, взяв её за руку, потянул к служебному входу. — У тебя что, везде связи? — спросила Сарада. — У меня браслет, — он продемонстрировал силиконовый браслет с логотипом группы. — Дэймон дал. — Кто такой Дэймон? — Соло-гитарист. Самый младший в группе. Я с ним познакомился на их первом концерте, когда ещё почти никто не ходил. С тех пор он мне всегда билеты оставляет. — Ты был на их первом концерте? — Ну да. Я же говорил. — Ты говорил, что слушаешь их. Ты не говорил, что был на первом концерте. Он пожал плечами, как будто это не имело значения. Но Сарада знала этот жест — он означал, что на самом деле это имеет значение, просто он не хочет об этом говорить. Внутри было темно и душно. Пахло потом, пивом, чем-то сладким — может, вейпом, может, энергетиками. Зал был небольшим: сцена высотой по колено, несколько рядов стоячих мест, барная стойка в углу. Над сценой висели простые лампы, заливавшие всё красноватым светом. Народу было много — человек триста, не меньше, — и все они стояли плотной массой, колышащейся в такт фонограмме, которая играла из колонок. Сарада пристроилась у стены, подальше от основной толпы, пока Боруто пробирался к бару. Она огляделась. Публика была разномастной: много студентов, пара девушкек с цветными волосами, которые, кажется, знали тексты всех песен наизусть, несколько парней в кожаных куртках, которые выглядели так, будто пришли сюда не ради музыки, а ради атмосферы. Но больше всего было обычных людей — в джинсах и футболках, с пивом в руках, которые просто хотели хорошо провести вечер. — Держи, — Боруто вернулся, протягивая ей бутылку. — Местное, неплохое. Она взяла бутылку и сделала глоток. Пиво было холодным и слегка горьковатым — как раз то, что нужно. Зал постепенно заполнялся, и воздух становился всё плотнее. Где-то за сценой слышались обрывки настройки — бас-гитара, ударные, гитара. Техники сновали туда-сюда, проверяя оборудование. — Ты нервничаешь? — спросила Сарада, глядя на Боруто. Он действительно выглядел взволнованным — не так, как обычно перед выходом на сцену сам, а как-то... тревожно. — Немного. — Он отпил из её бутылки, даже не спросив. — Я просто хочу, чтобы ты поняла. Это не просто группа. Это... ну, ты сама увидишь. — Ты уже это говорил. — Потому что это правда. Она хотела спросить ещё что-то, но в этот момент свет погас, и зал взревел. Сарада машинально прижалась к стене, чувствуя, как вибрация от басов проходит через пол и отдаётся в груди. Это было почти физическое ощущение — звук не просто слышался, он пронизывал насквозь, заставляя сердце биться в такт ритм-секции. На сцену вышли музыканты, про которых Узумакт уже успел рассказать: сначала Дельта — высокая женщина с короткой стрижкой и бас-гитарой на перевес. Она двигалась уверенно, как человек, который провёл на сцене половину жизни. За ней — Боро, крупный, бородатый, с добродушным лицом, которое совершенно не вязалось с той мощью, с которой он через минуту обрушится на ударную установку. Потом Коджи — худой, собранный, с ритм-гитарой, человек, который выглядел так, будто никогда не улыбается, но при этом не казался злым. И наконец — Дэймон, почти мальчишка, который запрыгнул на сцену так, будто не мог дождаться ни секунды, и тут же принялся настраивать свою гитару, одновременно жестикулируя и что-то крича технику. И наконец — Каваки. Он вышел без приветствия, без улыбки, без единого слова. Просто взял микрофон и замер на секунду, глядя куда-то поверх голов. Сарада заметила, что он не пытается выглядеть крутым. Он не позирует, не играет на публику. Ему, кажется, вообще всё равно, смотрит ли на него кто-то. Он просто стоит и ждёт, пока группа начнёт играть. Она разглядывала его, пользуясь тем, что он не смотрел в зал. Высокий, худой, с резкими чертами лица. Волосы тёмные, небрежно спадающие на лицо. Одежда — простая чёрная футболка, джинсы, никаких украшений, никаких попыток выглядеть «как рок-звезда». На тыльной стороне левой ладони — татуировка, которую она не могла разглядеть с такого расстояния. Пальцы длинные, с разбитыми костяшками — как будто он недавно дрался. Или, может, это было что-то другое. Что-то, связанное с тем, о чём он пел. И они начали. Первый же аккорд ударил в грудь, и зал взорвался. Сарада вжалась спиной в стену, чувствуя, как звук проходит сквозь неё — не через уши, а через всё тело. Это было громко. Очень громко. И на удивление... правильно. Она ожидала хаоса, нестройного шума, подростковой агрессии. Но музыка была сложной, многослойной, с неожиданными переходами и ритмическими сдвигами. Дэймон, который до этого выглядел как клоун, играл с такой скоростью и точностью, что у Сарады перехватило дыхание. Дельта держала басовую линию так, будто это был не инструмент, а продолжение её тела. Боро был... Боро был стихией — его удары были настолько мощными, что пол дрожал под ногами. А Коджи, самый незаметный на сцене, создавал тот самый ритмический каркас, на котором держалось всё остальное. А голос... голос Каваки был отдельным инструментом. Он не просто пел — он проживал каждое слово, и в его интонациях было что-то такое, от чего у Сарады по спине пробегал холодок. Она поймала себя на том, что не может отвести взгляд. Он стоял на сцене — высокий, худой, в простой чёрной футболке, — и казался одновременно самым уязвимым и самым опасным человеком в этом зале. Песни сменяли друг друга. Сарада не знала названий, не знала текстов, но это не имело значения. Она просто слушала. И постепенно до неё начало доходить, почему Боруто так настойчиво тащил её сюда. Это была не просто музыка. Это была исповедь. Каждая песня — история, и большинство этих историй были невесёлыми. Одна из них, медленная, почти разговорная, врезалась в память особенно остро. Каваки пел о человеке, который потерял всё. Не в переносном смысле — буквально. Дом. Семью. Имя. Себя. Голос его звучал так, будто он сам был этим человеком — не играл роль, не примерял на себя чужую боль, а просто рассказывал свою. Сарада заметила, как Боруто рядом с ней замер, перестав дышать. Она тоже замерла. После концерта, когда толпа начала рассасываться, Боруто потащил её за кулисы. — Ты серьёзно? — спросила она. — Абсолютно. Ты должна с ними познакомиться. — Я не уверена, что... — Сарада. Просто пойдём. За сценой было тесно и сумбурно. Техники сматывали провода, кто-то пил пиво прямо из банки, кто-то, кажется, спорил о чём-то в углу, размахивая руками. В воздухе висел запах пота, сигаретного дыма и ещё чего-то — может, разогретого усилителя. Сарада держалась чуть позади Боруто, машинально отмечая про себя детали: треснувшее зеркало на стене, заляпанный чемодан с логотипом какой-то давно забытой группы, пожелтевшую афишу на двери. Всё здесь выглядело так, будто существовало уже очень давно и не собиралось меняться. Дэймон заметил Боруто первым. Он сидел на низком усилительном кабинете, закинув ногу на ногу, и что-то быстро печатал в телефоне. Когда он поднял глаза, на его лице мелькнуло узнавание — не восторженное, не удивлённое, а скорее снисходительное. Как будто он ждал, что Боруто придёт, и был слегка разочарован тем, что тот не появился раньше. — О, — сказал он, растягивая губы в улыбке, которая была чуть шире, чем требовалось для вежливости. — Наш главный фанат. Уже думал, ты не придёшь. — Я всегда прихожу, — сказал Боруто, и они обменялись тем странным рукопожатием, которое бывает только у людей, давно знающих друг друга: не формальным, но и не совсем свободным. Дэймон перевёл взгляд на Сараду. Он не рассматривал её в открытую, не пялился — просто задержал взгляд на секунду дольше, чем это было бы комфортно, и улыбнулся иначе. Мягче. Почти дружелюбно. Но Сарада почему-то не почувствовала дружелюбия. — А это кто? — Сарада, — сказал Боруто. — Мой друг. Она впервые на вашем концерте. — Сарада, — повторил Дэймон, пробуя имя на вкус. — Красивое. Редкое. — Спасибо, — сказала она нейтрально. — Я Дэймон. — Он не протянул руки, просто чуть наклонил голову, как делают люди, которые привыкли, что им представляются сами. — Соло-гитара. Ещё немного — и я буду самым известным участником этой группы. — Дэймон, — донеслось от стены, где Дельта методично вытирала гриф бас-гитары, — ты и так считаешь себя самым известным. — Потому что это правда! — Он обернулся к ней, и на секунду его лицо стало почти детским, обиженным. Но Сарада заметила, как быстро это выражение исчезло, стоило ему снова посмотреть на неё. — У меня самый популярный инстаграм в группе. Это объективный факт. Спроси у Боро. — У Боро самый популярный инстаграм, — сказал Боро, не отрываясь от разбора установки. Он сидел на корточках и методично укладывал тарелки в чехол, но при этом каким-то образом умудрялся выглядеть так, будто всё вокруг должно вращаться вокруг него. — Потому что я, в отличие от некоторых, умею общаться с людьми. — Ты умеешь только пить с людьми, — заметил Дэймон. — Это и есть общение. — Это алкоголизм. — Это культура, — Боро наконец поднял голову и подмигнул Сараде. — Не слушай их. Я душа компании. Меня все любят. — Тебя любят только те, кто не знает тебя дольше недели, — бросила Дельта, не оборачиваясь. — Этого достаточно. За неделю можно полюбить кого угодно. Сарада невольно усмехнулась. В этом обмене репликами было что-то... отрепетированное. Как будто они повторяли его каждый вечер с небольшими вариациями. Это не было похоже на настоящую вражду — скорее, на устоявшийся ритуал. — Ну и как тебе концерт? — спросил Дэймон, снова поворачиваясь к ней. Теперь он смотрел иначе — не оценивающе, а с каким-то почти детским любопытством, хотя что-то в его глазах подсказывало, что он гораздо старше своих лет. — Только честно. Если скажешь «нормально», я обижусь. — Тогда я не знаю, что говорить, — ответила Сарада, и уголки её губ дрогнули. Дэймон драматично схватился за сердце. — Ты слышишь, Дельта? Она даже не пытается мне польстить! Мы старались, между прочим! — Заткнись, Дэймон, — бросила Дельта, прижимая бутылку с водой ко лбу. — Дай людям отдохнуть. Они не обязаны тебя развлекать. — Я вот не устал! Я могу играть ещё три часа! — Дэймон для убедительности подпрыгнул на месте. — Ты можешь болтать ещё три часа, — уточнил Боро, проходя мимо с чехлом для барабанов. — Играть — вряд ли. Дэймон фыркнул, но спорить не стал. Вместо этого он снова посмотрел на Сараду — теперь уже спокойнее, без театральности. — А если серьёзно? Тебе правда понравилось? Или ты просто из вежливости? Сарада задумалась на секунду. Она не хотела врать — во-первых, потому что не умела, во-вторых, потому что эти люди заслуживали честности. — Это было... неожиданно, — сказала она наконец. — Я не слушаю такую музыку обычно. Совсем. Поэтому мне сложно судить. Но я не скучала. Ни минуты. Для меня это редкость. — Это круто, — сказал он искренне. — Серьёзно. Лучше, чем «мне понравилось». «Не скучала» — это сильно. — Я рада, что ты оценил. — О, я оценил. Я вообще много чего оцениваю. Кроме шуток Дельты. Её шутки ужасны. — Мои шутки прекрасны, — донеслось от стены. — Ты просто не дорос. Сарада наблюдала за ними и чувствовала, как напряжение, которое держалось в ней весь вечер, начинает отпускать. Эти люди были... нормальными. Просто нормальными людьми, которые занимались своим делом и не пытались казаться кем-то ещё. Она поймала себя на том, что ей нравится эта атмосфера — хаотичная, громкая, но честная. Вокалист стоял у окна и курил. Он не оборачивался на шум — то ли не слышал, то ли не хотел слышать. Сарада заметила, что он уже не в той футболке, в которой был на сцене — успел переодеться в сухую, тёмно-серую, без принтов. Он стоял, привалившись плечом к косяку, и смотрел на тёмную улицу так, будто она была интереснее всего, что происходило в этой комнате. — Это Каваки, — сказал Боруто, проследив за её взглядом. — Пойдём, познакомлю. Каваки не обернулся, когда они подошли. Боруто шагнул вперёд и хлопнул его по плечу — не сильно, но достаточно, чтобы тот наконец повернулся. — Здорова, Каваки. — Здорова, — ответил тот. Его голос был низким и чуть хриплым — то ли от сигарет, то ли от двухчасового концерта. Они обменялись коротким рукопожатием — не формальным, не вялым, а тем, каким обмениваются люди, которые не виделись пару недель и не нуждаются в лишних словах. Боруто тут же отступил на полшага, освобождая место. — Это Сарада, — сказал он. — Моя близкая подруга. Каваки перевёл взгляд на неё. У него были серые глаза и под ними залегли глубокие тени. Он не рассматривал её, не оценивал — просто смотрел. — Привет, — сказала она. — Привет. — Мне понравился концерт. Особенно медленная песня. Та, где ты пел про человека, который всё потерял. — Ага. — Он затянулся. — Круто. Сарада подождала, не скажет ли он что-то ещё. Он не сказал. В комнате за их спинами Дэймон громко спорил с Дельтой о том, кто забыл настроить мониторы перед вторым выходом на бис, Боро методично укладывал тарелки в чехол, что-то насвистывая себе под нос, а Коджи молча сматывал провода, не обращая внимания на хаос вокруг. Где-то в углу техник уронил стойку, и все на секунду обернулись — все, кроме Каваки. Он даже не шевельнулся. — Я, правда, не очень разбираюсь в такой музыке, — добавила Сарада, просто чтобы заполнить паузу, которая становилась неловкой. — Но это не помешало. — Ну и хорошо. — Он выпустил дым в приоткрытую створку и даже не посмотрел в её сторону. — Значит, не надо разбираться. Повисла ещё одна пауза, ещё более неловкая, чем первая.  — Ладно, — сказала она, решив не продолжать. — Приятно было познакомиться. — Бывай, — бросил он и отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Боруто, почувствовав неловкость, потянул Сараду к остальным. Дэймон тут же принялся рассказывать, как они записывали последний трек — «четыре дубля, потому что Боро уронил палочку, а потом ещё два, потому что Каваки решил, что второй куплет звучит как дерьмо». Дельта закатила глаза и добавила, что «на самом деле всё звучало нормально, но Каваки — перфекционист». Коджи молча кивнул. Боро притащил всем пива, и внезапно оказалось, что они сидят на старых диванах в углу, смеются над какой-то глупой историей про тур. Когда они вышли на улицу, было уже далеко за полночь. Дождь перестал, воздух был влажным и прохладным. Улицы опустели — только редкие фонари освещали мокрый асфальт. Боруто молчал, что было на него не похоже. Сарада тоже молчала. Они сели в машину. Боруто завёл двигатель, но не тронулся с места — просто сидел, положив руки на руль, и смотрел на тёмную улицу. Сарада знала этот жест. Он означал, что он хочет что-то сказать, но не знает, как начать. — Ну? — спросила она сама, чтобы помочь ему. — Что «ну»? — Ты весь вечер хотел, чтобы я их услышала. Я услышала. Теперь ты молчишь. Это не в твоём стиле. Он усмехнулся — невесело, скорее задумчиво. — Просто... странно. Я их знаю уже два года. Ну, не всех. Каваки и Дэймона. Ещё когда они только начинали. — Ты говорил, что был на их первом концерте. — Был. Но это было позже. А сначала я увидел его в студии. — Чьей студии? — Амадо. — Боруто наконец тронулся с места, и машина медленно покатилась по пустым улицам. — Это их продюсер. Он несколько лет назад открыл проект для молодых музыкантов — типа продюсерский центр, но на деле это было место, где он собирал странных, проблемных, но очень талантливых людей. Там он и нашёл Каваки. — И как ты туда попал? — Случайно. Мне было восемнадцать, я тогда делал проект для универа — что-то про современную музыку, инди-сцену, всё такое. Кто-то из преподавателей дал контакт Амадо, сказал, что он пускает студентов на экскурсии. Ну, я и пошёл. Думал, будет скучно — обычная студия, обычные музыканты. А там... Он замолчал, вспоминая. — Что? — Там был Каваки. Сидел на полу в коридоре, прямо у входа в аппаратную. Курил, хотя в здании нельзя. Смотрел на меня так, будто я ему должен денег. Я говорю: «Привет, я на экскурсию». Он говорит: «Мне плевать». Я говорю: «Я Боруто». Он говорит: «А». И всё. Весь разговор. — Очень содержательно. — Он конечно хамло ещё то, и с людьми общаться не умеет, как ты заметила. — Боруто вырулил на главную дорогу и прибавил скорость. — Но потом, когда я уже собирался уходить, я услышал, как он поёт. Не на сцене — просто сидел в углу студии, с гитарой, и напевал что-то себе под нос. Даже не для записи — для себя. И я замер. Буквально. Не мог пошевелиться. Это было... не знаю. Как будто он не пел, а выдирал из себя слова. Честно. До мурашек. — Ты ему сказал? — Что? — Что тебе понравилось. — Нет. Он бы меня послал. Он тогда вообще ни с кем не разговаривал нормально. Амадо говорил, что он только-только начал вылезать из какой-то жопы. Не спрашивай, из какой — я не знаю деталей. Знаю только, что мой отец ему как-то помог. У них была городская программа для трудных подростков, и батя лично с ним встречался. Не знаю, что именно он сделал — может, просто выслушал. Но Каваки его уважает. Это редкость. — Твой отец помогал ему? — Ну да. У него тогда была целая серия встреч с разными людьми — он пытался запустить эту программу, хотел показать, что система может работать. Каваки был одним из тех, с кем он говорил. Я не знаю подробностей — отец не рассказывает о таких вещах. Но Каваки однажды сам упомянул. Сказал: «Твой отец — единственный, кто отнёсся ко мне как к человеку, а не как к проблеме». Это было... неожиданно. Сарада молчала. Она пыталась представить себе эту картину: мэр города, вечно занятой, вечно на бегу, сидит и разговаривает с проблемным подростком, которому никто не верил. И этот подросток потом становится тем, кого она видела сегодня на сцене. Это было странно. И почему-то трогательно. — А потом? — спросила она. — А потом я начал ходить на их концерты. Сначала просто как зритель. Потом познакомился с Дэймоном — он единственный, кто нормально общается с людьми. Через него уже стал чаще бывать за кулисами. Каваки меня не прогонял — уже прогресс. Мы с ним достаточно сблизились за это время. Хоть так и не скажешь. Он даже учил меня играть. — Ты говоришь о нём так, будто он твой старший брат. Боруто хмыкнул. — Может. У меня никогда не было старшего брата. — У тебя есть Мицуки. — Мицуки — это другое. Мицуки не посылает меня нахрен каждые пять минут. С ним скучно. — С Мицуки скучно?! — В хорошем смысле. В смысле, он слишком... идеальный. А Каваки — нет. Он настоящий. И когда он говорит, что моя музыка — дерьмо, я знаю, что это честно. Они замолчали. Машина катилась по пустым улицам, и в динамиках тихо играла та самая песня, которую она слышала на концерте. Сарада узнала её — медленная, почти разговорная, та, где голос Каваки звучал так, будто он не пел, а исповедовался. Она поймала себя на том, что слушает внимательнее, чем обычно. Что-то в этом голосе задевало её — не так, как её обычная музыка, под которую можно было готовиться к экзаменам или ехать в машине. Это требовало внимания. Боруто покосился на неё и, кажется, заметил, что она задумалась. — А как он тебе вообще? — спросил он. — Ну, Каваки. Не как человек, а как... то, что он делает. Его песни. Сарада пожала плечами. — Ну, это не похоже на то, что я слушаю, — сказала она. — Совсем. — У тебя ужасный вкус, Сарадочка. — Тебе просто не нравится, когда музыка не орёт. — Мне нравится, когда музыка живая, — поправил он. — А твоя попса — она как пластик. Красиво, но не настоящее. — Зато под неё можно думать, — возразила она. — А под твою KARA я думать не могу. Она... ну, мешает. Боруто усмехнулся. — Значит, хорошая музыка. — Я не сказала, что она плохая. Просто она другая. — Сарада помолчала, подбирая слова. — Он поёт так, будто ему всё равно, слушают его или нет. Как будто это для него самого. Я такое редко слышала. Обычно люди стараются понравиться, правильно взять ноту, улыбнуться вовремя. А он просто... вываливает всё, что внутри. И ты стоишь и не знаешь, что с этим делать. — Вот именно, — тихо сказал Боруто. — Вот именно. — Я, наверное, ещё пару раз послушаю, — добавила она. — Чтобы понять. — Серьёзно? — он оживился. — Ты сама? — Сама. Мне интересно. У него там, в песнях, что-то есть. Не могу пока понять, что именно. Но это цепляет. — Я же говорил. Я же говорил! — Не зазнавайся. Я просто хочу разобраться. — Разбирайся, — он улыбнулся шире. — Я тебе скину альбом. Только не включай на фоне, пока зубришь свои конспекты. Это не фоновая музыка. — Я заметила. Машина остановилась у её дома. Сарада отстегнула ремень и взялась за ручку двери. — Спасибо, что поехала, — сказал Боруто. — Ты меня практически заставил. — Ну да. Но ты не жалеешь? Она на секунду задержалась. — Нет, — сказала она. — Не жалею. Дома она сняла линзы, надела очки и села за стол. Конспекты лежали нетронутыми. Она смотрела на них и не видела ни строчки. В голове звучал голос Каваки. Она закрыла ноутбук и легла спать. На следующий день она открыла Spotify и набрала в поиске «KARA».