Все налаживается

      Однажды все налаживается. Любые раны затягиваются, даже самые глубокие, даже самые болезненные. Однажды ты находишь себя среди вороха бумаг: пустых счетов, ненужных отчетов. Но находишь себя живым, хотя тебе казалось, что живым тебе из той передряги не выйти. Но ты дышишь, ешь, говоришь:       — Мэри, сделай кофе.       И твоя секретарша, виляя пухлыми бедрами, до которых тебе совершенно нет дела, отправляется к кофеварке и наливает горячий напиток. С пенкой, как ты любишь. Он не похож на сливочное пиво, но это и к лучшему.       Сливочное пиво — напиток из детства. А ты давно вырос. Вы все выросли. Нет отца, которому можно пожаловаться на тех, кто не нравится. Нет Темного Лорда, который в любой момент может убить тех, кто тебе дорог. Нет никого. Есть только ты. Ты, который несет ответственность за все, происходящее вокруг тебя.       Это и делает тебя живым. Производительным.       Ты точно знаешь, что сегодня нужно: подписать договор с французами, наведаться в бухгалтерию и заглянуть в кондитерскую по пути домой. Обожаемые муссовые пирожные Астория ждет уже второй день.       В целом, тебя все устраивает. В меру спокойная и, главное, подходящая тебе жена, высокая должность, доверху забитые счета в банке и, даже странно, абсолютное душевное равновесие.       Это раньше ты мог себе позволить быть перемолотым в труху, как кофе в кофемашине, введению которых в Министерстве магии поспособствовал Артур Уизли. Это раньше ты плакал в туалете и вел задушевные разговоры с Миртл. Это раньше ты гладил кудрявые волосы и целовал губы одной гриффиндорки. Занозы в заднице, если точнее.       Ты был кретином. Разве можно это было считать счастьем?       Ладно. Взрослую жизнь нужно жить по-взрослому. Астория чудо как хороша: длинные, прямые волосы, утонченные манеры, неизмеримое терпение, кротость и интеллигентная красота.       Что до Грейнджер, то… то лучше не говорить о ней. ***       В целом, все складывается удачно. Старикан-француз в восторге от твоего проекта, и он рад заключить договор с Министерством, а, если точнее, с твоим отделом международных отношений, чтобы наконец-то провести магические спортивные игры.       В казну потекут реки галлеонов, не только тебе светит баснословная премия, но и всему отделу. У вас уже три дома. Один из них — на берегу Индийского моря, но Астория не любит туда ездить. От морского воздуха у нее болит голова, поэтому фактически дома два, но какие. Пятиэтажные красавцы, обставленные по последнему слову моды. Моды и величия. Статусности. Такие дома можно было даже показать отцу, не боясь, что он скривит губы и произнесет:       — Я разочарован в тебе, сын.       Нет, от созерцания этих домов он бы, улыбаясь, говорил:       — Это прекрасно, сын. Прекрасно. Будьте там счастливы.       Вот незадача — кости отца гниют в склепе Мэнора, а в сыне он все-таки был разочарован. Потому что он спутался с грязнокровкой. ***       Странная штука — жизнь. Великая и странная. Маленькие моменты, обрастающие событиями, становятся большими. Исполински огромными. Значимыми. И, когда тебе кажется, что такое малюсенькое событие ничего не изменит, оно меняет абсолютно все. В край. Швыряет тебя о стену, и ты перестаешь быть прежним.       Губы Грейнджер стали таким событием. Когда омела не отставала от вас третий день, ты настолько взбесился, что был готов поцеловать даже соплохвоста, лишь бы она отстала. Что там Грейнджер…       И да — ты никогда так не ошибался. Омела отстала, а твои чувства — нет. ***       Кто ты такой, чтобы спорить с родителями?       — Щенок, — говорил отец.       Ты тявкал, соглашаясь.       Грейнджер ушла гордо, задрав голову, взяв все свое самообладание в кулак, не проронив ни слезинки. Ушла, и ты понятия не имеешь где она сейчас — в Африке ли, помогает голодным. В Англии ли — спасает эльфов. В Египте ли — поит верблюдов. Или у черта на куличках прячется от тебя. Ты не знаешь. И тебе все равно. Все равно. ***       Она никогда не была похожа ни на кого, кого ты знал. И дело даже не в ее смелости, которая, конечно, если разобраться, была глупостью. Она была всегда другой. Изначально не вписывалась в привычные тебе с детства рамки, какой должна была быть женщина. Она воспитывалась с Уизелом и святым Поттером. Она не расчесывала волосы (наверное, принципиально), она говорила то, что думала, а думала она много. Она носила растоптанные туфли, но это не мешало ее ногам быть ослепительно красивыми. Она не знала, какой вилкой нужно есть рыбу, а какой — салат, но она точно знала, что верность — прежде всего. Она знала, что любые ошибки можно простить и знала, что даже хорошее имеет конец.       Наверное, поэтому она и не удивилась вашему разрыву. ***       И, наверное, от этой самой непохожести, от этой необычности ты среди океана дел, чванливости и закоренелых устоев, скучаешь по ней.       — Мистер Малфой, к вам посетитель, — произносит секретарша, которая является скорее предметом интерьера твоего кабинета, чем функционально пригодным сотрудником.       — Я же сказал: меня сегодня ни для кого нет, — поясняешь ты, лениво крутя сигарету между пальцами и периодически стряхивая пепел на белый ковер. Ты не куришь — тебе просто нравится смотреть, как она тлеет.       — Но девушка очень настырна, — оправдывается секретарша, — она говорит, что вы однокурсники, и… — секретарша вдыхает, от чего ее пышная грудь поднимается, — я, если честно, боюсь ей отказать.       Ты хмыкаешь, потому что твою секретаршу вообще ничего не способно напугать. Ее устроил Блейз — и кроме девяносто-шестьдесят-девяносто, у нее еще высшее образование и великолепные боевые навыки. Чтобы защищать такое тело от надоедливого мужского внимания, уровень защитной магии должен быть высок.       — Ладно, — ты сегодня добрый, — пусть войдет.       Но на самом деле, тебе интересно, что за огненная особа рвется в твою обитель. ***       — Привет, Малфой! — ты сначала слышишь, а потом видишь этот вихрь Грейнджер, которая по-свойски хлопает твою дубовую дверь с такой силой, что начинает звенеть в ушах.       Ты не видел ее сотню лет, но знаешь, что она злится: ее волосы растрепаны, на щеках — опасный румянец, а в руках — папка с бумагами, которой она тебя, видимо, собирается избить.       — Что ты себе позволяешь?! — шипит она, как кобра, приготовившаяся к прыжку. — С чего ты взял, что имеешь права перетягивать французов на спонсирование твоих дурацких международных игр, когда они должны были выделить деньги для спасения популяции нюхлеров на востоке! Я вела эти переговоры три года! — кричит она, бухая папку на стол. — На каждую встречу я готовила подробный отчет, план, смету, привлекала магозоологов, поисковые отряды, договаривалась с местами временного содержания, а в итоге ты!!! — тыкает она пальцем, проклиная…       — Один раз поужинал с ними, — хвастаешься ты.       Почему что сейчас так важно похвастаться ей. Чтобы она поняла, как тебе круто живется, поняла, как ты нисколечко не жалеешь о том, что потерял ее. Как ты… Как ты, мать его, счастлив.       Хочешь рассказать про дом на берегу моря, который ей бы, конечно, понравился бы. Да ты уверен, она жила бы там, не вылезая. Собирала бы персики, пачкала бы пальцы в их соке. Купалась бы в море до гусиной кожи. Строила бы песочные замки и имела бы теплый загар.       Почему-то ты хочешь сказать о том, что у тебя есть кофеварка, маггловская, и ты с ней отлично ладишь, и кофе пьешь просто чудесный.       И хочешь сказать, что твоя жена всегда может рассчитывать на вкуснейшие муссовые пирожные из самой дорогой кондитерской.       Ты хочешь сказать, что отец уже умер, и ты совершенно свободен, чтобы принимать решения сам.       Но все, что ее волнует, это нюхлеры.       — Они вымрут, Малфой! — кричит она. — Вымрут, как вымерли морские коровы и дронты.       Ты стряхиваешь пепел на ковер, зная, что твои уборщицы получают достаточно, чтобы тебе перед ними не было стыдно за это.       — Я купил дом, — все же говоришь ты, — точнее три.       Она замолкает от твоей наглости, а потом, откинув упавшие на глаза пряди, отодвигает стул и плюхается на него.       — Да? — спрашивает. Ты даже не знаешь, перестала ли она злится или нет, но на всякий случай говоришь дальше:       — И у моего отдела самые высокие показатели прибыли.       — Да что ты говоришь, — уже спокойнее говорит она. И ты снова не понимаешь: с сарказмом или с одобрением.       — Мы с Асторией планируем завести ребенка, — продолжаешь ты, переходя на опасную территорию. Ты специально переходишь на опасную территорию, потому что знаешь, что за ней — чувства. А тебе так этого не хватает в спокойной, но до жути пустой жизни.       — И ты рад всему этому? — говорит она уже спокойным голосом. Тем самым голосом, которым она шептала перед сном слова любви. Тем самым, который лучшей мелодией до сих пор звучит в твоих снах, и тот самый, который встретит тебя на смертном одре, чтобы проводить в новую жизнь. В ту жизнь, где ты больше не ошибешься. В ту жизнь, где все сделаешь правильно.       — Что ты чувствуешь, Драко?       И этим вопросом она перечеркивает все. Твою успешность и состоятельность, твою зрелость, твою обворожительную жену, далеко идущие планы, заключенные контракты, спокойную жизнь. Все сразу, не постепенно. Чиркает, грохает пустоту о стену, и та разбивается. И из тебя сочиться боль, густая, темная. Опасная.       «Я чувствую себя той самой вымершей морской коровой» — хочешь сказать ты, но не говоришь это.       — Я счастлив, — беззастенчиво лжешь, — я счастлив, Грейнджер. Видишь?       Все налаживается. Рано или поздно все становится на свои места. Иногда — это сложно. Иногда — лживо. Но все налаживается. Если делать все правильно — налаживается. И ты знаешь это. Ты, черт возьми, знаешь, но почему же так больно? ***       Она не верит: просто смотрит на тебя своими карими глазами с дикой поволокой, и ей явно плевать, сколько у тебя денег, какая у тебя жена и какой ты успешный. Ей абсолютно все равно.       — Славно, — заключает она, — так что насчет нюхлеров?       Момент упущен. Грейнджер вернулась в свое обычное состояние приставучей мегеры.       — Отдел международных магических отношений будет так любезен и спонсирует твой проект, — сухо говоришь ты, лишь бы она отстала, ушла и прекратила ворошить огромную дыру, воронку внутри твоей груди.       «Убирайся, Грейнджер, вали из моей головы», — хочешь сказать ты.       — Я зайду завтра, — кивает она, — не зря же я приехала в Лондон. ***       Запах гари и копоти — вот что остается, когда она уходит. Запах гнетущего ожидания и ностальгии. Запах опустошения и осознания.       Что представляли собой другие женщины, встречавшиеся на пути? Бесцветность лиц, безропотность фраз, полное отсутствие огня. Грейнджер обрушилась на тебя лавиной и поэтому ты нарочно поджигаешь белый ковер, который обошелся в тысячу галлеонов, а потом тушишь его, чтобы хоть как-то унять рвущееся наружу сердце. ***       Завтра не случается. Просто не наступает. Ты сидишь у себя в кабинете тогда, когда твоя секретарша цокает каблучками, уходя домой. Сидишь в кабинете, как офисный клерк, когда твоя жена присылает тебе сову. Вашего теперь общего семейного филина с письмом в клюве. Астория просто интересуется, в порядке ли ты и когда будешь дома. Ей надо отдать распоряжение домовикам, к какому времени готовить ужин. Ты карябаешь про завал на работе, не собираясь приходить домой, не сегодня, когда воспоминания переезжают тебя катком и норовят раздавить.       Надо взять себя в руки. Надо перестать быть слизняком. Надо. Надо. И ты снова превосходишь сам себя. Когда всем вокруг и тебе кажется, что ты не можешь, ты можешь — ты встаешь, очищаешь ковер, свои ботинки, дорогой рабочий костюм, поправляешь эмблему «ММ» на мантии и гордой, величественной походкой, выходишь из кабинета. Бар и огневиски — вот что решает детские проблемы во взрослой жизни. ***       Несколько шотов делают мир лучше. Не успеваешь оглянуться, как трахаешь какую-то весь вечер заигрывающую с тобой кареглазую ведьму. Ты не изменяешь жене. Ты клялся ей не изменять, и с того момента, как вы женаты, ты не нарушал это обещание. И даже сейчас, вдавливая в скрипучий матрац богом забытой гостиницы тонкое тело, ты изменяешь не ей — не Астории, лучшему украшению Мэнора. Ты изменяешь Грейнджер. Бесячей тебя до чертиков Грейнджер, которая вновь ворвалась в твою идеальную жизнь, как к себе домой, и снесла весь твой покой ко всем чертям. Ты мстишь ей, заглядывая в пустые глаза женщины, лежащей под тобой, и недоумеваешь, чем тебе так нравился карий взгляд. Этот вот вполне обычный — холодный, расчётливый. У Грейнджер был другой — теплый. Она доверчиво смотрела на тебя, шестнадцатилетнего, сломленного, надрывного и предлагала помощь. Предлагала вытащить тебя из лап темной магии. Предлагала себя — живую, целую, молодую.       Больше не предлагает.       Она уезжала. Ты знал, что ее не было в Лондоне. Всегда знал, чувствовал. Пустота Министерства подсказывала это, подтверждала. Сейчас же она вернулась. И что тебе с этим делать? ***       Что может быть хуже сделанных дел? Только дела не сделанные. Не совершенные поцелуи, которые были так когда-то нужны. Несдержанные обещания. Отрицания еще живых чувств. Оставшееся невзятым девчачье тело, которое мечтало побывать в твоих объятиях.       — Тебе еще рано, Грейнджер, — сказал ты. И поверил в свои слова.       Тогда она заплакала. В первый раз. ***       Она появляется внезапно. Впрочем, как и всегда. Ты едва замечаешь, во что она одета. Кажется, это маггловские джинсы и безобразная блузка: с глубоким вырезом. В таком виде прийти в Министерство магии может только она. Ей, как героине войны, это позволено.       Ты тоже не сплоховал. Успел переодеть рубашку, побрился, удалил все следы развратно-бурной ночи и наконец-то пришел в чувство. Ты готов поговорить. Более того — ты даже хочешь этого.       Но когда она появляется на пороге твоего кабинета раньше секретарши, которую ты уже миллион раз обещал уволить за опоздания, но не увольнял, ты немного теряешься.       — Вот документы, — после краткого приветствия кладет на стол она, — можешь ознакомиться. Ты качаешь головой.       — Просто напиши номер счета, — говоришь ты, — это же я увел у тебя французов, а они, я уверен, все досконально успели изучить.       Она немного склоняет голову. Вероятно, не ожидала от тебя такого благородства. Да его и нет.       — Слушай, Грейнджер, — встаешь со своего места ты, чтобы быть с ней на одном уровне, — почему ты сбежала?       Она вздрагивает, как от удара, сжимается, вытягивается струной. К счастью, вы не на экзамене, а это не тот вопрос, на который Грейнджер не знает ответа, она знает — лишь поэтому она так реагирует.       — Захотелось, — сухо отвечает она.       — Раньше тебе хотелось другого, — парируешь ты.       Она поднимает бровь в немом восхищении твоей наглостью.       — Разве? К счастью, я этого не помню.       — Зато помню я.       Ты подходишь к ней близко, так близко. Ты хочешь сжать ее в объятиях и испепелить на этом самом месте, чтобы не ходила, не рассыпала свои тянущие флюиды и не портила все. Мир горел под ее ногами. Горел ты. Но она не боялась — смело смотрела тебе в глаза.       Ей не было стыдно. Ей было не страшно. Она просто была тут, и это ровным счетом ничего не меняло.       Ты с силой сжал кулаки, чтобы не коснуться ее.       — Еще обижаешься?       Этот вопрос неуместен. Он не соответствует ни чувству такта, ни ситуации, ничему. Но ты произносишь его достаточно громко, чтобы она услышала.       — Ни капельки, — тотчас отвечает она, — я просто ненавижу тебя.       Теперь врет она. И даже не пытается это скрыть. Ты знаешь, что она любила тебя. Было так мало людей, которые тебя любили, и она была в их числе. К сожалению. Без этого было бы проще.       -Тогда ты просто обязана со мной поужинать, — говоришь ты, потому что не можешь ее отпустить.       Тебе кажется, что она откажет. Уйдет, взмахнув непослушной гривой, и потеряется в жизни, в городах и странах. Исчезнет, будто ее никогда не было. Больше не появится. И ничего не изменится.       — Ладно, — кивает она.       Так просто.       Сначала кажется, что ты ослышался, но она повторяет:       — Ладно. ***       Есть деловые встречи. Есть встречи-свидания. Есть встречи, предназначенные для друзей. Есть встречи, обозначающие начало отношений. Есть судьбоносные встречи. А эта встреча была, чтобы расставить все точки над i. Ты понимал это, она понимала это. И все равно она смотрела на тебя так, что кровь стыла в жилах.       Вы сидели напротив. В маггловском ресторане, как простолюдины. Она была в тех же джинсах. Ты не достоин, чтобы она наряжалась для тебя. Вырез ее блузки немного отвлекал от беседы, и оставалось только с ужасом представлять, как бы тебя отвлекало обтягивающее вечернее платье, которые носила твоя жена.       Астория была терпелива и воспитана. Она не высказала недовольства, узнав о том, что и сегодня дома тебя не ждать. Поэтому ты ее и любил: она идеально подходила тебе во всем.       Грейнджер ковырялась вилкой в салате с мидиями и понятия не имела, как их есть. Ты наливал вина: алая жидкость медленно наполняла стаканы и тишину.       Сначала вы разговаривали. Ты интересовался, где она путешествовала. Ты спрашивал, какие у нее дальнейшие планы. Вы болтали, как старые друзья или внезапно встретившиеся знакомые. Она улыбалась. Но не тебе, а пустоте вокруг. Уголки ее губ каждый раз приподнимались и тут же падали вниз. Она задала один единственный вопрос.       — Главное, быть хорошим человеком, — сказала она, отпивая вино, — вот ты хороший человек, Драко?       — Сама же знаешь, что нет, — скривился ты, не видя смысла лгать. Одно присутствие твое тут говорило о многом, — но если это так важно, то я не стал хуже того, каким ты меня знала.       Тебе кажется, что лимит твоих грехов закончился тогда в твои шестнадцать, когда смерть дышала в спину, а руки были в крови. Когда ты ее бросил по велению отца, будучи слишком жалким, чтобы пойти наперекор семейным устоям. Ничего страшнее ты больше не совершал. И тебе хотелось, чтобы Грейнджер это знала. Должность ты получил честно. Восстановил состояние семьи тоже.       — Поэтому ты собираешься изменить своей жене? — грустно спросила она.       С того момента вы молчали. Словами вам уже было не помочь. ***       На следующий день ты нашел ее посреди коридора Министерства.       Вчерашний вечер закончился не очень для вас обоих. Когда вино было допито, она аппарировала. Ты знал, что так будет и не пытался остановить ее. Какой в этом был смысл? Ты любишь свою жену. Грейнджер любит кого угодно, но не тебя. Она выпотрошила твое нутро, вновь обмакнув в грехи. Она бы не позволила себе стать твоей любовницей. Это место было не для нее. Грейнджер была гребаным Эверестом, который ты больше никогда не покоришь. Вакантные места в твоей жизни закончены.       Она была на втором этаже, за шторой, и думала, что ее никого не видит. Видимо, своего кабинета ей еще не предоставили.       Она повернулась, почувствовав твое приближение, и ты видел, как на ее бледных щеках блестят две полоски слез. Она всхлипнула и вытерла нос рукой. Как маленькая.       — Опять ты?       Наверное, ты ей тоже надоел. Впрочем, как и она тебе.       Слезы на ее щеках вызывали ярость. Ты снова злился, но уже не на нее, а на того, кто ее заставил плакать. Потому что больно исключительно тебе. Свою боль она уже пережила. Прочувствовала. Сейчас — все закончилось. Так с какого хера она плачет?       — Что тебе от меня надо? — спрашивает она.       — Узнать, почему ты ревешь, — отвечаешь ты.       Она обводит тебя медленным взглядом, под которым ты съеживаешься, скисаешь, как пропавшее молоко.       — Тебе это не интересно, — отворачивается она, — катись к черту и оставь меня уже в покое.       Действительно — тебе неинтересно, кто там стоит ее слез. Потому что ты не стоишь.       В этой комичной ситуации ты веришь своим выводам. От этого дышать становится проще. ***       Грейнджер уезжает собственноручно спасать нюхлеров. Это так в ее стиле — снова уехать.       Кровати в Мэноре кажутся удобными, а рука Астории на твоей груди такой правильной. Ты не знаешь, какая на ощупь рука Грейнджер. Не знаешь, как выглядит ее тело в белье и как — без белья. Ты даже не знаешь, есть ли у нее мужчина и был ли когда-нибудь. Ты ничего не знаешь о ней. Только обрывки единственного разговора и школьных воспоминаний. Не удовлетворяет ни одно, ни другое.       После ее отъезда ты возрождаешься, как феникс Дамблдора возрождался из пепла.       Это и называется взрослая жизнь: как бы ни было тяжело, ты открываешь глаза по утрам и живешь дальше. Это взросление. Вы больше не дети. Это не черновик — не переписать, не исправить. Не изменить. И ты понимаешь это. Понимаешь так четко, что бы ты исправил, если бы у тебя был шанс.       Ты понимаешь, где ошибся.       Ты взрослеешь и обретаешь мудрость. И так хочешь этой мудростью поделиться, что заделываешь с женой запланированного наследника, которого ты воспитаешь правильно. С которым поделишься своим опытом. И который не ошибется, как ты.       Если у тебя была бы другая жизнь, вот ее-то ты прожил бы правильно. Сделал бы сердцем. Послал бы всех к черту. А в этой жизни ты растишь сына и ждешь, когда вихрь-Грейнджер вновь залетит в твою жизнь и разрушит там все к херам.       А ты соберешь и склеишь. И будешь жить дальше. Потому что взрослый.       Все налаживается. Медленно, постепенно, иногда больно. Все налаживается.