На листах розмарина

      На той стороне реки нас зовут мёртвыми, хотя мы дышим. На той стороне реки нас считают потерянными, хотя у нас есть цель — выжить. На той стороне реки нас боятся, хотя мы всего лишь безвольные существа.       Я даже смутно припоминаю противоположный берег. Такой суетливый, вечно кричащий, словно избалованное дитя, тянущийся куда-то за горизонт, извивающийся между домов и деревьев и прячущий свою неизбежную конечность где-то в другой цивилизации. Припоминаю горделивых горожан, слишком вспыльчивых и стремительно краснеющих из-за любой моей шалости. Припоминаю бездушный хаос зданий.       Какое интересное умение — припоминать. Почти никто не может похвастаться своей памятью.       Мы давно забыли, что такое воспоминания.       Раньше, когда я была совсем глупенькой, меня огорчало папино равнодушие, даже немного пугал его стеклянный взгляд. Но теперь я стала умнее и поняла: он всё так же любит меня, как и до нашествия Тумана, просто забыл обо мне. Но если бы он мог вспомнить — обязательно бы обнял и поцеловал меня в лоб, как прежде.       Иногда, когда меня душат слёзы, я воображаю, что папочка ничего не забывал. Где-то в глубине души он ещё помнит меня. И любит.        «Какая же ты эгоистка, Виолетта!» — упрекаю себя. Я должна любить всех одинаково, как бы грустно мне порой не приходилось: мой народ нуждается в заботе, хоть он и сам этого не понимает. И если рок судьбы сохранил мне рассудок — значит, мне уготовлена особенная миссия. Но иногда мне тяжело. Как бы позорно это не звучало, но я просто не могу любить всех своих братьев и сестёр. Меня всё ещё пугает их неживой взгляд.       От стыдливых мыслей меня отвлекает неестественный шум воды — лодка стремительно плывёт к нашему берегу, даже не останавливаясь на границе Тумана. Какой решительный мужчина, уверенный в своих желаниях. Я знаю, что нельзя радоваться чужим несчастьям, но я так давно не видела лодок! Обычно гости добирались к нам вплавь: закон той стороны реки запрещал навещать нас. Сюда отправляли только каторжников. По своей воле осмеливались приплыть только те, кому больше нечего терять.       Краснея от стыда, я осторожно вспоминаю, как папочка катал меня по серебряным водам реки и играл на скрипке. В те минуты всё замолкало, завороженно вслушиваясь в протяжную мелодию. Папа играл о страстной любви, о рождении любимой дочери, о счастье, а потом резко музыка начинала рыдать и стонать от боли: папа играл о прекрасной женщине, чью красоту закопали под берёзами.       Я нетерпеливо мнусь у деревьев. Я знаю, что Туман не выпустит меня на свободу: он уничтожил лодки, чтобы я не смогла сбежать. Но эту он сохранил. Она качалась на волнах даже тогда, когда мой новый брат сошёл на берег и окончательно потерял рассудок.       — Добро пожаловать домой. — Я искренне улыбаюсь и беру мужчину за руку. — Позвольте мне отвести вас к семье.       Он не отвечает мне. Уже никогда не ответит.       Иногда я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на лодку. Она ещё качается на волнах, отражающих звёздный свет, искажённый поволокой Тумана. Река кажется мне лентой ночного неба. «Если тёмные воды — отражение космоса, — размышляю я, — то смогу ли я поведать свою печаль Вселенной?»       Глупая, глупая Виолетта! Но как же сладки эти мысли.       Я никогда ещё не чувствовала такого сильного страха. Вдруг лодка исчезнет? Вдруг волны унесут её далеко-далеко за горизонт? Моё утешение, моё спасение находилось так близко.       Мужчина наконец отпускает мою руку и, пошатываясь, бредёт к кузнице: Туман уже отыскал ему место в нашем упорядоченном хаосе. Нашим сонным лошадкам и правда нужны новые подковы. Как же они будут рады, когда им подарят…       Кого же я обманываю? Лошадям так же всё равно, как и всем мои братьям и сёстрам. Это фальшивые мысли. Стыдно признаться, но я никак не могу забыть о лодке. Туман не очищает мой разум. Перед глазами — чёрная река, усыпанная звёздами, и маленькая деревянная надежда, качающаяся на волнах. И музыка. Музыка, что рождается во мне, заглушает ветер и вялое ржанье.       Когда-то я хотела стать скрипачкой, как и папа. Я мечтала творить историю, плести её из нот и развеять по всему миру. «Поумнеешь когда, — говорил папочка, — то вручу тебе свою душу — скрипку. То наша реликвия семейная. Обещай мне, милая, что без разрешения моего не прикоснёшься ты к ней».       Я знаю, что скрипка пылится на чердаке. Если бы я осмелилась её взять, забыв обещание, со мной бы ничего не случилось. Такой пустяк — скрипка! Но сейчас она не даёт мне покой, тревожит память и уничтожает меня изнутри. Скрипка — последняя ниточка, что связывала меня с семьёй.       Поднявшись на чердак, я дрожащими руками тянусь к музыкальному инструменту. Холодный. Как из мёртвого куска дерева рождается живая музыка? Как я расскажу о своей боли, если меня услышит только Туман? Но что-то шевелится в моей душе, молит вернуться к реке и сыграть под сиянием звёзд и шумом волн, в отчаянии и одиночестве.       Я тихо спускаюсь к папе. В свободное от работы время от сидит в кресле, как статуя, пока не наступит утро. Я сажусь на колени, сжимаю его ледяную руку и шепчу:       — Ты будешь гордиться мной. Кажется, я готова сыграть что-то великое.       Он не отвечает мне. Но я воображаю, что где-то в мыслях он улыбается.       Я осторожно крадусь к реке, обнимая скрипку. Каждый шорох почему-то пугает меня, в стеклянных глазах братьев и сестёр я вижу призрачное осуждение: «Как ты могла бросить нас?» Но я никогда не покину их! Это неправда!       Лодка продолжает качаться на волнах. Удивительно, что её не унесло дальше от берега, куда я бы не смогла доплыть. Она ждёт меня. Туман ждёт меня.       — Тебе тоже одиноко, правда? — говорю я, поднимая голову. Над макушками деревьев кружится полупрозрачная поволока. — Папа говорил, что искусство рождается из любви. Наверное, надо любить всех. И тебя тоже.       На мгновение мне кажется, что небо мерцает.       Какой же Туман пугливый и глупенький. Он напоминает мне ребёнка, который боится себя. Когда я была маленькой, я злилась на него и винила в своём одиночестве, а сейчас понимаю: не так уж мы и отличаемся.       Когда я сажусь в лодку, волны мягко бьют по корме и меня уносит дальше от берега. Я задыхаюсь от восторга, смешанного со страхом: я ещё никогда не покидала свой дом, никогда не чувствовала вкус свободы, никогда не… радовалась? Мелодия, которую я сочиняла ещё на берегу, обрастает новыми нотами, оживает и рвётся из моей души.       Я тянусь к звёздному небу, поднимаясь на ноги. Река замирает. Скрипка и смычок словно дрожат от нетерпения.       Над водой рождается мелодия.       Я играю о своей жизни. Моё детство начинается со звонкой музыки, воспевающей счастье невинной, но шаловливой девочки, любящей попадать в неприятности и пока не знающей о своей горькой судьбе. Удар. Мелодия резко меняется: становится тревожной и надрывистой, звучат истеричные нотки. Одиночество и страх. О да, как я ненавидела свой сохранившийся разум! Так хотелось потеряться в безумии, превратиться в куклу со стеклянными глазами и работать, работать, работать… Музыка кричит: «Почему? Почему? Почему?» Нет ответа, никакой вести, хотя бы зацепки — только отчаяние.       А за отчаянием я слышу ноты надежды.       Я играю о жизни маленького потерянного существа, скитавшегося по свету. Он мечтал не только обрести покой, но и отыскать себя в несправедливости: весь мир трепетал перед ним, превозносил как безжалостного бога. Существо боялась себя. Какое же великое страдание он нёс миру, будучи бесплотным невидимым духом! Его страх, в конце концов, перерос в эгоистичное желание найти такого же одинокое и страдающее существо. Создать себе подобного.       Я играю о бесконечной любви, растворяюсь в музыке и забываюсь. Может, моё возбуждение слегка мутит мне разум, однако на короткое мгновение мне кажется, что сердца моих братьев и сестёр вздрогнули.       Когда скрипка перестаёт петь, я поднимаю голову. Корабли. Мигающие огни. И настоящие люди. И между нами — тонкая граница Тумана, за пределами которой меня ждёт свобода.       — Музыка! — кричит кто-то на той стороне реки. — Это музыка! Оттуда!       — Не может быть!       Связная речь. Живые голоса! Я пытаюсь сдержать слёзы, закрывая лицо руками.       Разумные люди испепеляют меня взглядом, пытаются разглядеть через поволоку Тумана. От страха я прячу скрипку под скамьёй. Руки дрожат. Нет — я вся дрожу.       Только одна мысль бьётся в голове: «На меня обратили внимание!»       — Невозможно. — Голос на той стороне реки. — Все там — сумасшедшие. Они не могут так делать.       — А вдруг нет? Вдруг чары спадают?       — Девочка там! Девочка!       Туман боязливо развеивается, и теперь я могу лучше разглядеть разумных людей. Они потрясены. И я потрясена.       Что мне делать?       Столько лет я жаждала покинуть остров, стать свободной и навечно забыть о своих братьях и сёстрах. Столько лет я плакала и училась терпению. Столько лет я презирала свою судьбу. Столько лет я…       …хотела стать обычной?       Разумные люди поражённо смотрят на меня, ждут. Боятся, глупые. И правильно делают: страх помогает избежать ошибок.       Я поднимаю голову. Нарочно смотрю куда-то сквозь корабли, словно не вижу их, и многие вздрагивают. Их пугает мой стеклянный взгляд.       — Безумная!       — Её не спасти!       Да. Меня, к счастью, уже не излечить от привязанности к моей семье. Они, эти потерянные и лишённые рассудка люди, нуждаются в моей любви. И эти моряки нуждаются. Те горожане, краснеющие из-за моих проступков, нуждаются.       Весь мир, каждая цивилизация, каждая живая душа нуждается во мне.       Туман, читая мои мысли, поглощает подплывающие к границе корабли. Их притягивает моя музыка. И благодаря моему таланту они отыщут дом на моём острове и станут наконец любимыми.       Отныне каждую ночь я подплываю к границе двух миров и играю о жизни девочки, нашедшей счастье в бесконечной любви к своему безумному народу. Глупые разумные люди, удивлённые музыкой, подплывают ближе, и Туман нежно душит их рассудок.       Я хочу полюбить весь мир.