Думаю об Энни

Память прорывается сквозь туман, возвращается какими-то обрывистыми картинками. Помню, как мы шли с Энни к Коббл-Хилл ближе к вечеру того первого дня в школе, когда Салли рассказала мне, что мисс Стивенсон и мисс Уидмер уволили. Тогда снова шел дождь – это я тоже помню, и в маленьком доме с садиками спереди и сзади никого не было. Помню, как Энни, глядя на входную дверь, сказала: – Я не могу его ненавидеть, Лиза, а ты? Я не поняла, что она имела в виду, и переспросила. Она объяснила: – Я боялась, что буду ненавидеть этот дом. Но я не могу. Я люблю его. Из того, что здесь произошло, было столько чудесного. Энни поцеловала меня тогда – под дождем у закрытой двери. А потом мы вернулись в субботу, и дверь была открыта. Внутри везде громоздились картонные коробки и чемоданы, в углу стоял «шедевр» мисс Стивенсон из арт-студии, а кошки сидели в переносках – чтобы не выбежали в суете наружу и не потерялись. Маленький домик в Коббл-Хилл раздевали догола, лишали всех вещей, которые делали его теплым, любимым, обжитым. Мисс Уидмер была во внутреннем дворике: выкапывала какое-то растение и явно пыталась храбриться. Мисс Стивенсон, одетая в старые джинсы, упаковывала последние книги. – О, привет, – сказала она нам и даже улыбнулась. О том, что я сделала после, я никогда не пожалею: я ее обняла. Мы стояли, держась друг за друга, долгую минуту, после чего она слегка оттолкнула меня с улыбкой и сказала: – Послушайте, все не так уж плохо. Нам на самом деле повезло. У нас есть местечко за городом, мы в любом случае собирались туда переезжать на пенсии. Я давно уже думала о том, чтобы всерьез заняться живописью, а Ка… Ну, она всегда хотела большой огород, куриц, а еще – самой писать поэзию вместо того, чтобы цитировать других. Теперь мы можем… – Но вы же учителя! – сказала я. – Такие хорошие учителя, и дети вас любят… – Ну что ж, у нас было больше двадцати лет преподавания. В наше время многие люди меняют работу. Но мы переглянулись с Энни, и думаю, обе поняли в тот момент, как это было серьезно: что обе эти смелые, чудесные женщины, возможно, никогда больше не будут работать в школе. Энни, сегодня я вышла на улицу, слепила из снега на заднем дворе своего детского монстра и пожалела о том, что тебя нет рядом. Мой снежный монстр был белым, чистым и невинным. Я посмотрела на него, Энни, и поняла, что он никогда не станет уродливым и черным, как монстр из моего детства, потому что его невинность заключается в том, что он есть, необязательно в том, что он делает. Даже если иногда он совершает плохие, или трусливые, или глупые поступки, внутри он нормальный, не злой. Иногда он может быть хорошим, и смелым, и мудрым – во всяком случае, если стремится к этому. И тогда, Энни, я разрушила его и снова пожалела о том, что тебя нет рядом… Мы с Энни в ту последнюю субботу присоединились за обедом к мисс Стивенсон и мисс Уидмер. Ели сэндвичи с ростбифом, пили колу. Это было похоже на пикник в помещении – посреди разложенных коробок и чемоданов, и мы все пытались поддерживать жизнерадостность, но получалось у нас не очень. – Надеюсь, все любят ростбиф, – сказала Энни. – М-м-м, – мисс Стивенсон откусила от сэндвича, – супер! – Она помахала сэндвичем и добавила: – Вы ешьте, ешьте. Хватит изображать из себя испуганных крольчих. Все будет нормально. Да, в жизни бывают несправедливости, и да, гомосексуальные люди часто становятся их мишенями. Но не только они, да и вообще все это не имеет большого значения. Что важно – так это правда любви, когда люди находят друг друга. Вот это – самое главное, не забывайте об этом. Энни мне улыбнулась, и я почувствовала, как ее ладонь сжимает мою. Мне кажется, мы обе тогда одновременно почувствовали, как это приятно – иметь возможность сидеть рядом с такими же людьми, как мы, и держаться за руки. Но даже при всем при этом скребущее чувство внутри меня никуда не делось. – Я… Я понимаю, вы хотите нас успокоить, – сказала я, – но сама мысль о том, что вы… не сможете теперь преподавать… Мисс Уидмер сунула в бумажный пакет использованную салфетку. – Надо рассказать им, Изабель, – сказала она, – о том, что случилось, когда мы были школьницами. – Когда мы были школьницами, – кивнула мисс Стивенсон, – и наши родители узнали о нас… точнее, заподозрили, они сказали, что нам больше нельзя будет никогда видеться… – Боже! – воскликнула Энни. – Да, но мы, конечно, все равно виделись, – сказала мисс Уидмер. – Мы встречались тайком, – пояснила мисс Стивенсон, – больше года, и это было ужасно. Несколько раз нас ловили, причем однажды почти так же, как вас, – Ка мне любезно об этом напомнила, когда я слишком разозлилась, чтобы вспомнить самой. – Так что мы знаем, каково это, – мягко сказала мисс Уидмер. – Какой грязной себя в итоге чувствуешь, причем в тот момент, когда хочешь чувствовать себя чудесно – и это действительно чудесное чувство, когда ты полна новизны, чистоты, любви и жизни… Мисс Стивенсон встала и подошла к окну. Затем присела и нежно дотронулась до носа рыжего кота через сетку переноски. – Послушайте, – тихо сказала она, – не буду вам врать и утверждать, что потерять работу для нас просто. Непросто. Но все наладится, наша жизнь точно наладится. И нам хотелось бы знать, что и у вас тоже все будет в порядке. Мисс Уидмер подалась к нам. – Изабель какое-то время служила в Женском корпусе, – сказала она. – Между школой и университетом. И кто-то обнаружил мои письма к ней. К вопросу обо всяких разбирательствах: никакая школа Фостер не сравнится в этом с армией, уверяю вас! И хотя Изабель выставили из корпуса и в то время казалось, что ни в один колледж ее не примут, она все-таки в итоге поступила, а потом нашла первую работу учительницы и держалась за нее больше года… В итоге все это перестало иметь значение – во всяком случае, в практическом смысле, и… – мисс Уидмер с любовью улыбнулась мисс Стивенсон, – самое важное – что мы прошли через это сложное время и до сих пор вместе. Мисс Стивенсон похлопала мисс Уидмер по руке, после чего повернулась ко мне и положила руки мне на плечи. – Еще хочу сказать, – она повернулась к мисс Уидмер, и та кивнула, – что Ка чуть не бросила меня после того, как меня уволили из Корпуса. Ей было гораздо тяжелее, чем мне, Лиза, ведь она винила себя в том, что написала мне те письма. Хотя именно я оставила их там, где не следовало. Она все думала, что, если бы их не написала… – И если бы я не была лесбиянкой, – добавила мисс Уидмер тихо. – …тогда ничего этого бы не случилось. Ни военного трибунала, ни увольнения… – У меня ушло два года, чтобы осознать, – сказала мисс Уидмер, – что я ни в чем не была виновата. И дело было не в моей гомосексуальности, а в отношении к ней людей, которые уволили Изабель. Энни сжала мою ладонь еще крепче и шепнула мне: – Видишь? – Думаю, – сказала мисс Уидмер, – что мне пришлось сначала принять, что я лесбиянка, прежде чем я поняла, что не виновата в увольнении Изабель. – Она хохотнула. – Именно поэтому я так люблю цитату про то, что правда освобождает. Это действительно так, какой бы ни была эта правда. Мисс Стивенсон тогда что-то сказала, но я уже не помню, что именно. Кажется, я промямлила что-то еще раз про их работу в школе. И еще я смутно помню, как мисс Стивенсон на меня смотрела – словно пыталась залезть мне в голову и понять, о чем я думаю. Она снова положила руки мне на плечи, все еще пристально на меня глядя, и сказала: – Лиза, Лиза, забудь ты про нашу работу! Выброси пока это из головы. Вот что тебе нужно помнить: самое ужасное для меня и Ка было бы, если бы нас разлучили. Или если бы мы настолько устали и измучились от чувства вины, что сами расстались. Все остальное… – Все остальное – это просто плохо, – сказала мисс Уидмер, – но не хуже, чем плохо. Плохие вещи всегда можно пережить. – Вы никакого вреда нам не причинили, – мягко сказала мисс Стивенсон. – Если вы двое больше ничего из этих событий не запомните, – добавила мисс Уидмер, – запомните хотя бы это, пожалуйста. Не наказывайте себя за невежественные реакции других людей на то, какие мы. – Не позвольте победить невежеству, – добавила мисс Стивенсон. – Победить должна любовь. Лиза отодвинула стул и перевела взгляд от последней длинной части письма к фотографии Энни. За окном падал снег, и она вспомнила, как он падал почти год назад, когда они с Энни на Эспланаде дарили друг другу кольца. Она посмотрела на часы: в Калифорнии было еще только шесть вечера. Время ужина. Я не буду об этом думать, сказала она самой себе, поднимаясь. Я просто пойду и сделаю. Она нашла первое письмо Энни из Беркли и переписала телефонный номер ее комнаты в общежитии. Потом пересчитала монетки, которые у нее были, и одолжила еще четыре четвертака у девочек из комнаты напротив. К моменту, когда она подошла к телефонной будке на первом этаже, во рту у нее пересохло, а сердце колотилось, как сумасшедшее. Ей пришлось два раза повторить «Энни Крейон» девушке-оператору, – студентке? – которая безлично ответила на звонок на другом конце. Потом послышался голос Энни, в котором звучало легкое любопытство: – Алло? Лиза закрыла глаза. – Энни, – сказала она. – Это Лиза. Пауза. Затем: – Лиза? Лиза, о Боже! Это правда ты? Лиза, где ты? Я как раз… – Я… Да, это я. Я в МТИ. Я… Энни, прости, что не писала… – Лиза услышала собственный смех. – О Боже, как это глупо! Энни… Энни, ты приедешь домой на Рождество? Ответный смех – глубокий, полный восторга. – Конечно, приеду. Лиза… Поверить не могу! Тут один парень, он из Бостона, но хочет повидать кое-кого в Нью-Йорке. И вот он только что предложил поменяться билетами на самолет. Я ему о нас рассказала, и он предложил поменяться билетами, чтобы я приехала и повидала тебя в МТИ. Я ему сказала, что не знаю, что мне нужно об этом подумать. Каникулы начинаются завтра. Я… Я все набиралась храбрости позвонить тебе. Лиза… Ты слушаешь? – Я… Да. Энни, прости, я… я плачу… Как хорошо снова слышать твой голос. – Я знаю. Я тоже плачу. – Поменяйся билетами, пожалуйста. Мы сможем вместе поехать домой, у меня каникулы только через пару дней начнутся. Я тебя встречу в аэропорту Логан, только скажи номер рейса. Энни? – Да! – Энни, мисс Уидмер была права. Помнишь… Насчет того, что правда освобождает? Энни… Я теперь свободна. Я люблю тебя. Я так тебя люблю! В ответ Лиза услышала четкий шепот: – Я тоже люблю тебя, Лиза. О Боже, я тоже тебя люблю!