Думаю об Энни

О следующих нескольких днях я почти ничего не помню. Я точно виделась с Энни всего два раза, и оба раза мы вели себя друг с другом скованно и много молчали, словно все страхи, которые мы чувствовали когда-то, вернулись, и между нами заново выстроились барьеры. В пятницу, когда мы с Чэдом сидели дома и смотрели матч «Метс», я получила тонкий белый конверт. Чэд спустился за почтой во время рекламной паузы, и, пока я лениво думала, поменяют ли они когда-нибудь эту дурацкую рекламу пива, которую я была вынуждена смотреть уже миллионный раз, в скважине раздался скрежет ключа, а потом послышался голос Чэда: – Лиза, по-моему, это оно. Пришло. Он отдал мне письмо от школы Фостер – клянусь, в тот момент Чэд казался более испуганным, чем я сама. Он особо не распространялся о том, что происходило в школе последние две недели, когда я туда не ходила, но уверена, ему было тяжело. Как-то раз он небрежно заметил, что Салли с ним не разговаривает. Пусть даже он учился на класс младше, они всегда поддерживали достаточно приятельские отношения, чтобы здороваться в коридорах и все такое. Бедный милый Чэд! Как-то раз он вернулся из школы с разбитым носом и кровью в кудряшках. Он тогда побежал прямиком к папе, со мной разговаривать не стал. Они с папой и позже так и не рассказали мне, что случилось, но я уверена, что знаю, и меня до сих пор тошнит, когда я об этом думаю. – Ты что, не будешь открывать? Может, хочешь, чтобы я ушел? Буду матч смотреть, – сказал он и развернулся к телевизору. Забавно, но я практически ничего не чувствовала, когда пристально смотрела на конверт, прежде чем его открыть. Может, потому что я к тому моменту особо не хотела возвращаться в Фостер, даже если бы мне разрешили. Наверное, в каком-то смысле перспектива вернуться была такой же жуткой, как перспектива быть отчисленной. Единственным, из-за чего я переживала, был МТИ и вопрос, сообщат ли попечители в институт об отчислении и его причине. Телевизор взорвался ревом – «Метс» получили очко. Но Чэд не ревел вместе с остальными, а ведь обычно его крики были слышны с лестницы. Я подцепила край конверта, и он открылся так легко, что я даже испугалась: вдруг он расклеился по дороге, и письмо выпало на виду у всех на почте. Дорогая мисс Уинтроп, Совет попечителей академии Фостер с радостью сообщает вам… – Чэд, – сказала я, – все в порядке. Чэд набросился на меня с объятиями и криками «ура». Потом он отступил на шаг – видимо, я выглядела совсем бледной, потому что он усадил меня в папино кресло и спросил, не хочу ли я, чтобы он принес мне воду, аспирин или еще что-нибудь. Я покачала головой, но он все равно принес воду, а после того как я сделала глоток, спросил: – Так ты не будешь дальше читать? – Прочитай ты. – Уверена? Я кивнула, и Чэд прочитал вслух: Дорогая мисс Уинтроп, Совет попечителей академии Фостер с радостью сообщает вам, что, рассмотрев итоги дисциплинарного слушания, проведенного 27 апреля этого года, мы не нашли никаких оснований для каких бы то ни было действий относительно вас, дисциплинарных или иных. Миссис Пойндекстер согласилась, чтобы вы продолжили занимать должность президента школьного совета. Никакие сведения о слушании не попадут в ваше личное дело и не будут посланы в любой колледж, куда вы подавали документы или в который вы были приняты. С наилучшими пожеланиями Искренне Ваш, Джон Тернер, председатель – Тут еще одна бумажка есть, – добавил Чэд, демонстрируя мне ее. – В ней говорится, что ты можешь вернуться в школу в понедельник. – Жду не дождусь, – сухо заметила я. – Лайз? – Хм-м. Чэд недоуменно на меня посмотрел. – Лиза, это значит… ну, знаешь. Это значит, что ты не… Что ты не была… Но я думал… Ну, знаешь. – О боже, Чэд, – сказала я, потому что не могла сказать ничего другого. Потом я вышла из комнаты, чтобы позвонить Энни, оставив бедного брата в еще большей растерянности. После разговора с Энни я несколько раз пыталась дозвониться до мисс Стивенсон и мисс Уидмер, но не смогла. Я снова звонила в воскресенье, мы с Энни даже обсудили, не дойти ли нам до их дома, но Энни заметила, что, наверное, более разумно не делать этого, чтобы мисс Бакстер или кто-нибудь еще не заметил нас там. По крайней мере, пока ситуация не улеглась. Понедельник был первым по-настоящему теплым днем, практически летним, но я знала, что вовсе не из-за этого так вспотела к тому моменту, как мы с Чэдом дошли до школы. Я надеялась, что смогу войти в нее с невозмутимым видом как ни в чем не бывало, но поняла, что у меня не получится. – Чэд, если хочешь, иди отдельно от меня, я не против. – Ты с ума сошла? – спросил он. В итоге он еще и открыл мне дверь, пронзив уничижительным взглядом парочку хихикнувших десятиклассников. – Удачи, сестренка, – шепнул он. – Кричи, если я понадоблюсь. У меня неплохой хук слева. Я обняла его прямо в вестибюле, наверняка сильно смутив при этом. Школа в тот день, когда я спускалась из вестибюля к своему шкафчику, ощущалась местом, в которое я забрела впервые в жизни. Наверное, по большей части потому, что я не чувствовала доверия ни к кому из окружающих и даже знакомые потертые стены казались потенциально враждебными. Вокруг были те же классные комнаты, те же люди, те же лестницы, та же темная древесина и спертый запах, та же столовая с маленькими вазочками с фиалками из школьного сада на каждом столе, та же доска объявлений, на которую Салли сто лет назад вывесила рекламу прокалывания ушей, тот же старый обшарпанный шкафчик… Найду ли я в нем очередную записку? Нет, записки не было. Пара ребят подошла к своим шкафчикам, когда я запихивала вещи в мой. Я поздоровалась, они тоже, но, конечно же, это прозвучало скованно и неловко с обеих сторон. Валери Крэбб из моего класса по физике, однако, приложила усилия. Она протянула мне руку и сказала: – С возвращением, Лиза. Нужна будет помощь по физике – только скажи. Это было правда очень приятно. Но потом я пошла в туалет, и там уже приятно не было. Никто не сказал ничего особенного, но одна поздоровалась так, что это прозвучало как предупреждение: «ПРИВЕТ, ЛИЗА!» – и тут же она и ее подруга, которая до этого расчесывала волосы, вышли. Еще одна девочка, которая только что зашла в кабинку, мгновенно спустила воду, выскочила и выбежала из туалета, даже не помыв руки и не взглянув на меня. Я попыталась было убедить себя в том, как это будет здорово – иметь в распоряжении все кабинки туалета пустыми, но не смогла. По дороге на урок химии я столкнулась с Уолтом. Он остановился как вкопанный в середине коридора, когда я еще не дошла до него несколько футов, и протянул мне руку. – Привет, Лиза, – сказал он, улыбаясь от уха до уха. – Как приятно, что ты вернулась. Я серьезно: это правда здорово. Я попыталась переложить книги под мышку, чтобы пожать ему руку, раз уж он так настойчиво ее протягивал. – Привет, Уолт, – сказала я и продолжила путь, как только мы разжали руки. Но он пошел рядом. – Послушай, Лиза, – сказал он. – Надеюсь, ты не позволишь, чтобы это все… ну, в общем, как-то на тебя повлияло. Я имею в виду – понятно, что Салли очень расстроилась, но я хочу сказать, что я тебя поддерживаю… То есть я понимаю реакцию Салли, но лично я не собираюсь бросать друга только из-за… небольшой сексуальной проблемы или чего-то подобного. Я на это смотрю… ну… как на какой-то физический недостаток… К счастью, к этому моменту мы дошли до кабинета химии, а у Уолта был урок латыни, так что он ушел. Я толком не заметила, что на химии рядом со мной сидели одни мальчишки, особенно учитывая, что, когда мы разбились на пары для проведения эксперимента, моей партнершей оказалась серьезная и умная девушка Зельда, которая собиралась стать врачом. Она тут же принялась задавать мне вопросы, впрочем, начала достаточно невинно, сказав: – С возвращением, Лиза. Я искренне рада. Я нейтрально ее поблагодарила, надеясь, что она не будет развивать эту тему, и задумалась, сколько мне надо пропустить страниц в тетрадке по химии, чтобы потом дописать в них ход и итоги пропущенных экспериментов. Зельда, не глядя на меня, настраивала оборудование, но потом проговорила странным, сдавленным голосом: – Если ты хочешь поговорить об этом, Лиза, я буду только рада тебя выслушать. Я подняла взгляд, увидела выражение ее лица, и в животе у меня опять образовались сосульки. – Спасибо, – осторожно ответила я, – но я не хочу. Лицо ее выглядело очень серьезным, а вот глаза нет. – Лиза, а можно тебя кое о чем спросить? – Спрашивай, – неохотно ответила я. – Ну… Думаю, ты меня достаточно хорошо знаешь, чтобы не подумать, что это я чисто из нездорового любопытства интересуюсь, да? – Сосульки в животе совсем покрылись льдом. Я пожала плечами, чувствуя себя в ловушке. – Так вот, учитывая, что я хочу стать врачом и все такое… К этому моменту я осознала, что вокруг нашего стола собралась целая толпа – по большей части девочки, но и несколько мальчиков тоже. Словно они хотели одолжить у нас мензурку или что-то спросить – но для этого их было слишком много. Зельда продолжила говорить так, словно рядом никого не было, но я видела, что она прекрасно осознает их присутствие: – Я просто хотела узнать… – сладким тоном произнесла она, – не могла бы ты мне объяснить, разумеется, чисто с научной точки зрения, что именно две девочки делают в… В итоге ситуация все-таки улучшилась, хоть и прошло какое-то время, прежде чем девочки снова стали садиться рядом со мной на уроках. Это было даже отчасти смешно. В школе Фостер у нас не было закрепленных мест в классе, и, как я уже сказала, я и не заметила на уроке химии, что что-то не так, но уже ко второй половине дня эта тенденция стала совершенно очевидной. Когда я поняла, что происходит, я специально стала слегка опаздывать на уроки, чтобы самой выбирать, где сесть, а заодно, возможно, показать девочкам, что не собираюсь их насиловать прямо в разгаре урока математики. Не знаю, возможно, я и преувеличиваю, но поначалу все это и правда казалось мрачноватым. Хотя, если посмотреть объективно, думаю, получится, что на каждого ученика, который вел себя по отношению ко мне мерзко – а их и было-то всего несколько человек, – нашлись и такие, как Валери и все ребята, которые просто дружелюбно здоровались со мной в коридорах и таким образом уравновесили первых. Например, Мэри-Лу Диббинс подошла ко мне и сказала: – Какое счастье, что ты вернулась, Анджела даже и не пытается противостоять миссис Пойндекстер на собраниях. Еще была девочка на уроках истории, которая просто улыбнулась, подошла, словно ничего не случилось, и спросила, нет ли у меня лишней ручки. А еще был Конн и то, что он мне сказал. Это случилось позже тем первым днем в школе, когда я подошла к доске объявлений в главном вестибюле. На ней висела сегодняшняя записка от миссис Пойндекстер, отменяющая два следующих заседания совета. Это означало, несмотря на слова Мэри-Лу, что, скорее всего, я смогу провести только одно собрание, ведь совсем скоро выпускные экзамены. Когда я увидела эту записку – это было как последняя капля в один из особенно неудачных дней. Конн подошел как раз в тот момент, когда я стояла перед доской, и явно понял, что именно я чувствовала в тот момент, отчего мне стало одновременно и лучше, и хуже. – Жизнь, – заметил он, глядя на доску, а не на меня, – это куча сама-знаешь-чего, и наступают в эту кучу не те, кому надо бы. И все-таки ты слышала про Пойндекстер? – Нет, – ответила я, пытаясь сморгнуть с ресниц влагу. – Что с ней случилось? – Уходит в конце года. Приказ от Совета попечителей. В школе пока не знают, но я видел в ее кабинете конверт официального вида, Бакстер над ним рыдала. Что-то там про «демонстрацию недальновидности и чрезмерной реакции на незначительные инциденты», а еще «чрезмерное расширение полномочий до степени подрыва демократических принципов». Еще тебе, возможно, будет интересно узнать: в пятницу днем мистер Пикколо объявил, что пожертвования наконец-то начали поступать. – Конн положил ладонь мне на руку. – Лиза, – сказал он, – послушай, я уверен, что в МТИ у тебя все сложится просто отлично. Ты ведь и сама это знаешь, правда? Я умудрилась кивнуть, он похлопал меня по руке, сказал: – Не забывай об этом, пожалуйста, – после чего у него даже хватило такта уйти, а я так и осталась стоять перед доской. В тот момент меня не особо не волновало, как хорошо на школе скажется уход миссис Пойндекстер. Другой фактор был важен: ее явно выгнал Совет попечителей, и, даже если дисциплинарное слушание не было единственной причиной, оно точно повлияло на это решение. Однако я в тот момент могла думать только о том, что все это случилось из-за меня, а я не хотела влиять ни на чью жизнь, даже на жизнь миссис Пойндекстер. Я хотела быть безымянной и не имеющей никакого значения, как какая-нибудь первогодка – и чтобы никто не замечал меня до самого выпуска. Но я решила, раз уж это был мой единственный перерыв между уроками, все-таки сделать то, что я и собиралась, когда остановилась на пути перед доской объявлений: дойти до кабинета мисс Стивенсон и узнать, как в итоге прошло их с мисс Уидмер слушание. Английского у меня пока не было, поэтому я еще не видела мисс Уидмер. Но в кабинете мисс Стивенсон обнаружилась какая-то незнакомая женщина, копавшаяся в шкафах. Она подняла на меня ничего не выражающий взгляд, когда я вошла, и спросила: – Да? Я могу чем-то помочь? Сейчас же вроде бы здесь нет занятия, так? – Женщина дружелюбно рассмеялась, после чего подошла к доске для рисования и взяла в руки расписание. – Интересно, когда же я наконец запомню… Что-то случилось? Мисс Стивенсон снова простудилась, твердила я себе, когда выбежала за дверь. Ее просто нет на месте. По-моему, я бежала всю дорогу до кабинета мисс Уидмер. Там проходило занятие, но прямо перед закрытой дверью, у питьевого фонтанчика, обнаружилась Салли. – Если ищешь мисс Уидмер, – сказала она, слегка улыбаясь, – боюсь, здесь ее не найдешь. – Но она сегодня должна была выйти на работу, – с глупой растерянностью сказала я. – То есть… ну, как я. Я же получила извещение в субботу, так что и она… – Уверена, что она свое тоже в субботу получила, Лиза, – сказала Салли чуть ли не сочувствующим тоном. – Именно поэтому ее здесь нет. Кажется, я сказала в ответ: «О боже» – и пошла прочь. Но Салли припустила за мной. – Лиза, – сказала она, – послушай. Может, ты мне не поверишь, но… Мне правда жаль, что мне пришлось поступить так, как я поступила. И жаль, что я так разозлилась. Я… Я хочу помочь тебе, Лиза. Уолт знает одного очень хорошего врача, в смысле психотерапевта, и… Я попыталась отвязаться от нее, сказала что-то резкое вроде: «Мне не нужна твоя помощь», но она не отставала. Я думала только о том, чтобы как можно скорее позвонить мисс Стивенсон и мисс Уидмер. – Попечители должны были так поступить, неужели ты не понимаешь? Даже если бы сейчас не шла кампания по сбору средств, они все равно должны были уволить мисс Стивенсон и мисс Уидмер. Такие учителя в штате – это ведь как моя затея с прокалыванием ушей, только еще хуже. Гораздо хуже. Подумай только – как это может разрушить шансы людей на женитьбу, детей, здоровую сексуальную жизнь, да просто на то, чтобы быть счастливыми и нормальными. Дело в том, что… Только подумай о том, какое влияние оказывают учителя. – Она грустно улыбнулась. – О, Лиза, да ты подумай о себе, о том, как они на тебя влияли! Особенно мисс Стивенсон, мне кажется, ты ее просто идеализировала… Я сдерживалась из последних сил, чтобы как следует не встряхнуть ее. – Ничего я ее не идеализировала! – закричала я. – Да, мне они обе нравились, как и большинству детей в школе. Я даже не знала, что они… Я имею в виду, я не… – Я запнулась и несколько раз молча открыла и закрыла рот, судорожно думая о том, что это может быть слишком рискованно – говорить вслух об их ориентации. Вместо этого я сказала: – Салли, я в любом случае была бы гомосексуальной, как ты не можешь это понять? Я была гомосексуальной еще до того, как узнала про них. – И еще добавила: – Я, наверное, всегда была такой. Мне никогда не нравились мальчики в этом смысле… – Гомосексуальной, – тихо повторила Салли. – О, Лиза, какое грустное слово! Ужасно грустное. Это мне мисс Бакстер сказала, и она права. С другими проблемами, вроде наркотиков или алкоголя, используются более честно негативные слова: под кайфом, пьяный в стельку… Кажется, в тот момент я все-таки схватила ее за руку: не для того чтобы встряхнуть, а чтобы заставить замолчать. – Это не какая-то проблема, – сказала я, – не что-то негативное. Ты что не понимаешь, что говоришь о любви? Ты говоришь о том, что я чувствую по отношению к другому человеческому существу и что она чувствует по отношению ко мне, а не о каком-то заболевании, от которого ты хочешь нас излечить. Салли покачала головой. – Нет, Лиза, это не любовь. Это незрелое чувство, глупая влюбленность, или какая-то проблема с психикой, или… Может, ты просто боишься мальчиков. Я тоже… вроде как побаивалась, пока не встретила Уолта. – Салли чуть застенчиво улыбнулась. – Я правда побаивалась, Лиза, хоть это и смешно звучит. Но он такой… такой понимающий, и… может, ты тоже встретишь такого парня когда-нибудь, и… О, Лиза, разве ты не хочешь быть готовой к тому, что произойдет? Психотерапевт точно поможет тебе, Лиза. На слушании как раз сказали, что… Я уставилась на нее. – Ты что, была на слушании? – Ну да, – ответила она удивленно. – На слушании дела мисс Стивенсон и мисс Уидмер. Я думала, ты знаешь. Я же вошла как раз когда вы с родителями выходили. Я и на твоем слушании собиралась выступать, но попечители решили, что мне нельзя, раз я учусь с тобой в одном классе и мы дружим, так что я согласилась. Но миссис Пойндекстер хотела, чтобы я рассказала, какое влияние оказывали мисс Стивенсон и мисс Уидмер на учеников и особенно на тебя. – И ты сказала?.. – Ну, мне пришлось сказать правду, а как же? Сказала, как ты их идеализировала, потому что так и было, Лиза. Ты говоришь, что это не так, но я тебе не верю. Мисс Стивенсон-то ты точно боготворила. И я сказала, что, возможно, ты думала, что раз они такие хорошие, то и то, что они делают, хорошо, значит, ты… вроде как хотела быть как они. – О боже, – сказала я. Идет снег, Энни, написала Лиза, но эхо слов Салли и ее собственных мыслей сбило ее. Все крутится, и крутится, и крутится в голове… Что? Лиза ухватилась за предыдущий образ и продолжила писать: Идет снег, и кампус выглядит таким белым, таким чистым. Однажды, когда я была маленькой, – я тебе вообще об этом рассказывала? – я увидела в журнале изображение какого-то ужасного черного и перекрученного существа. Вроде старой паровой батареи, но с головой и короткими когтистыми лапами. Кто-то, кажется мама, сказал в шутку: «Видишь, как ты выглядишь внутри, когда плохо себя ведешь». Я навсегда запомнила ту картинку. И именно так я постоянно чувствую себя с весны. У меня в голове все крутится, и крутится, и крутится… Энни, если бы я была на их слушании, я бы сказала правду. Возможно, я смогла бы их спасти, если бы была там. И даже на собственном слушании я могла им помочь. Я ведь могла сказать, – я и хотела сказать! – что они не оказывали на меня никакого влияния, что моя ориентация от них не зависит… Лиза надела куртку, вышла на улицу и остановилась у пустого берега реки, глядя, как снег лениво кружит и падает на поверхность воды. Если бы я не была лесбиянкой, подумала она, как только в голове немного прояснилось, если бы в том доме, в той спальне, ничего не произошло… – Но, черт побери, – сказала она вслух, – ты лесбиянка, Лиза, и случилось то, что случилось, потому что ты любишь Энни. Ты не любила бы ее так, как любишь, если бы это было неправдой. Ты лесбиянка, Лиза Уинтроп. Отталкивайся от этого и иди, подумала она, отходя от берега. Взберись на последнюю гору…