твоя кровь

Во двор въезжают несколько черных внедорожников, оставляя за собой седые клубы пыли и пачкая серый бетон под собой маслянистыми мазками. Из авто выходит рослый альфа лет тридцати и, не дожидаясь своих друзей, следует ко входу в особняк. — Чонгук, подожди, — кричит ему вслед молодой омега. Золотые локоны аккуратно спадали на серые кукольные глаза, что были подобны утреннему туману, рассеявшемуся над зелёной равниной, а пухлые губы цвета персика так и манили к себе дикие и заинтересованные взгляды. Чимин пятерней зачёсывает густую шевелюру назад, запрокидывая голову. Молочная кожа, будто покрытая глянцем вся светится на весеннем солнце. — Чимини соскучился? — кривит губы в злорадной ухмылке старший, даже бровью не ведя. — Иди к папочке, сладкий, — пока никого во дворе нет, вжимает в стену, отделанную черным мрамором, Чимина альфа, вгрызаясь в сочные губы грубым поцелуем. Не целует — рвёт, кусает, наровится вырвать кусок плоти, делает всё, но только не целует. Гук окольцовывает округлые бедра омеги и с силой мнет так, что с искусанных губ того слетает первый стон: не то боли, не то наслаждения. Альфа пользуется случаем и проникает языком в горячий рот, исследуя каждый уголок, медленно проводит по острым клыкам шершавым языком, щекоча нёбо. Внезапно Гук слышит посторонний звук, и моментально отрываясь от приторных губ, кидает взгляд на его источник. Молодой омега стоял около колонны, видимо случайно забредя сюда. — Оу… Прошу прощения, я не хотел мешать… — без остановки пискляво тараторит мальчик, поняв, что ему непоздоровиться, срывается к дому. Чонгук моментально реагирует, срываясь в догонку, и уже через двадцать метров нагоняет мальца, рукой придавливая миниатюрное тело к сырой земле. Из закрытых глаз, кажется, брызнули слёзы, а в воздухе повис болезненный стон: видимо Гук сжал слишком сильно. Альфа уже чувствовал, как от омеги не останется и мокрого места, потому что сейчас он был просто в ярости, но омега неожиданно открывает глаза, всматриваясь в темноту напротив. Время будто остановилось, оставляя этих двоих единственными участниками. Старший, кажется, не дышит, а просто приоткрывает рот, пытаясь вобрать в лёгкие больше воздуха, который сейчас казался губительным. Сердце забилось в ускоренном ритме, разгоняя ледяную кровь по синим венам. Он снова заглядывает в маленькие бездонные обсидианы, которые не мог спутать ни с чем. Он несколько раз моргает, пытаясь проверить, реальность ли это или просто глупый сон. Но омега, пользуясь моментом, тут же отшатывается от Чонгука, скрываясь за дверьми в особняк. В воздухе остаются лёгкие ноты ванили, накрепко сплетенные с кокосом и табаком. Этого не может быть. Старший внюхивается, всё пытается отделить сон от разбивающей на куски реальности — не способен. Слова стеклом застревают в горле, а в голове пустой лист. К альфе подбегает Чимин, помогая подняться с земли и что-то говорит, обильно жестикулируя. Гук слышит всё словно через толщу воды, всё вернуть свое трезвое сознание пытается. Вот только кажется ему и не мерещится вовсе, он до сих пор здесь. Младший заводит его в особняк, прикрывая за собой дверь. В машине остаётся сидеть Хосок, который, точно сейчас был не здесь. Мыслями он всё ещё был на приеме, с которого так хотели свалить Чонгук и Чимин. Он поначалу тоже противился поездке на это мероприятие, но после совсем не пожалел о своем решении. Весь приём он и глаз не отвел от сына одной шишки, известной в высших кругах, который как раз и устраивал этот прием. Омега был чертовски красив, да настолько, что мог бы стать восьмым чудом света. А имя этому чуду — Ким Тэхён. Шестнадцатилетний парень весь вечер учтиво улыбался каждому гостю, не обделяя вниманием и младшего Чона. Несмотря на столь ранний возраст Тэхён будто бы жил на этих приемах, идеально владел правилами этикета, в каждом непринужденном движении читалась грамотная и усердная отточенность. От одной его улыбки — улыбаться уже хотелось Хосоку. Вспоминая себя в свои шестнадцать, Хосок ухмыляется, а в голове сразу всплывают картинки их с братьями озорства. Помнится, он даже не задумывался обо всём этом, но сейчас всё уже давно не так. Как только Дуонга скосила болезнь, главенство пришлось занять Чонгуку, что был этому нескрываемо рад. Хосок и не вспомнит, когда Чонгук стал таким: холодным, безжалостным, жаждущим лишь крови и беспочвенных убийств. А главное, что же этому послужило? Альфа и на этот вопрос ответить не смог. Чон тяжело вздыхает, откидывая голову, которая будто наполнилась свинцом, на сиденье и выдыхает клубы густого дыма в салон.

***

Чонгук стоит на третьем этаже дома, из панорамного окна наблюдая за тем, что происходит в саду. Здесь всё как обычно. Он часами мог так стоять и наслаждаться видом прекрасного сада, разбитого на заднем дворе поместья. Раздумия всё сильнее обволакивают альфу, и в какой-то момент он чувствует, что уже не в силах вынести эту ношу одному. Гук покидает свою спальню и, минуя извилистый коридор оказывается у отца. Дуонг, прикованный к постели, иногда сам не в состоянии даже поесть. От былого короля вампиров сейчас осталась только пустая оболочка, которая изжила себя. Чонгук подходит к кровати, опускаясь на стул около нее, и думает, с чего же ему начать этот разговор. — Отец, — после минуты молчания хрипло произносит альфа, нарушая могильную тишину мрачной комнаты. Дуонг глаз не открывает, Гук всё понимает по размеренно вздымающейся груди: тот его слушает. — Истинные могут принадлежать разным классам вампиров? — немного думает, прежде чем озвучить этот вопрос. Дуонг, словно набрался сил, широко распахивает глаза, но тут же жмурится: силы покинули его тело так же быстро, как и появились. — Не… Невозможно, — судорожно хрипит Дуонг, напрягаясь всем телом. — Этого просто не может быть. Гук резко встаёт со стула и выходит из комнаты, хлопая дверью за собой. Старый альфа так и остаётся лежать, а из глаз постепенно стекают прозрачные слёзы: старые раны разворошили. Венка на крепкой шее альфы вздулась, и все в особняке почувствовали его агрессию. Он тяжело ступает по деревянному полу, шаги эхом отражаются от голых стен. В коридоре он случайно сталкивается с Хосоком, что ещё больше злит его. Брюнет смотрит на брата с видимым раздражением, а в глазах Хосока всё такой же лёд и равнодушие. — Опять не в духе? — холодно кидает ему Хосок. — Отъебись, — моментально сменяет настроение Гук, понимая, что не хочет вымещать агрессию на брата. — Лучше съезди к господину Ыну, — встречается с недоумением в глазах напротив. — Ну тот, на чей прием мы сегодня ходили, и подпиши там пару бумаг. На секунду Хосока озаряет, и он понимает, что возможно встретит там того, с кого глаз не сводил весь день и воодушевленно направляется к выходу.

***

В доме у Кимов витала атмосфера уюта. Всё обставлено со вкусом, преобладал минимализм. Ким Ыну оказался очень гостеприимным, поэтому сразу сказал, что не отпустит альфу, пока тот с ним не выпьет. Мужчина проводил Хосока в светлую просторную гостиную, где расположились два мягких кресла около включенного камина. На полу был расстрелян бежевый персидский ковер, что приятно обволакивал стопы. Альфа сел в кресло, заметив его мягкость и комфорт, невольно сравнивая его с жёсткими кожаными сидениями у него в авто и наконец позволил себе расслабиться. Дом был просторный и светлый, глаза Чона, привыкшие до этого к тьме их особняка, сейчас немного пощипывали. — Отец, я… — Хосок оборачивается на мелодичный голос, застывая. На верхушке лестницы на первом этаже стоял сын Ыну — Тэхён. Домашняя рубашка, что была на несколько размеров больше доходила до середины угловатых бёдер, а растрёпанные каштановые волосы, создавали ещё более домашнюю атмосферу. Тэхёну хочется спрятаться от этого взгляда, пробирающегося острыми иглами под кожу. Он инстинктивно тянется к подолу рубашки, опуская его вниз, старается прикрыть как можно больше обнаженного тела. Хосок втягивает носом воздух, надеясь услышать запах омеги, но все четно, его словно и нет вовсе. Он так и замирает, не в силах отвести взгляда от глаз, которые находились так далеко, но одновременно и так близко. Тэхён также, будто прикованный не отрывает взгляда: в гляделки играет, заранее зная, что в проигрыше будет. — Вы уже познакомились? — мило улыбается глазами Ыну, будто игнорируя напряжение, повисшее в комнате. — Это Чон Хосок, он был на сегодняшнем приеме, помнишь? «Да как же не помнить», — про себя думает Тэхён, что сам весь вечер украдкой глядел на этого альфу, внимание его заполучить пытаясь. — Хосок, это Ким Тэхён — мой сын и самый прекрасный омега из всех, — посмеивается альфа, бросая взгляд на сына, а Хосок не может не согласиться. — Папа-а, — страдальчески тянет Тэхён, поставленный в неловкое положение. Щеки заливает пунцовый румянец, а губы расходятся в стеснительной улыбке. — Он у меня стеснительный, — вежливо улыбается Хосоку Ыну, приобнимая за плечи своего сына. — Ты вроде что-то хотел, солнце? — Да, апельсинку, — притворно дует губы младший, удаляясь на кухню, под пристальным взглядом Хосока, который мысленно уже разложил его на столе в гостиной, даже не стыдясь подобных мыслей. Ыну взглядом провожает своего сына, сразу возвращая внимание к Хосоку: — Так на чем мы остановились? *** В темной комнате по стенам разливался приглушенный свет, тенями играя на голых стенах. Единственный источник света здесь — тусклая лампа, что не давала комнате увязнуть во мраке. На широкой кровати лежат два человека, тяжело переводящих дыхание. Лишь тусклый свет от лампы был свидетелем этого, но унесет это с собой в могилу, затухнув так же, как и загорелся. Чимин седлает крепкие бедра альфы, поддаваясь навстречу твердому члену. Он извивается, прогибается в спине, запрокидывая голову и открывая вид на молочную кожу, словно на чистый холст, что никем не тронут. Чонгук это исправит. Альфа щедро рассыпает алые бутоны по тонкой шее, одаривает ими, словно драгоценными камнями. Сад на шее у омеги разбивает, пачкает, марает, намеревается след свой оставить. Чон грубо мнёт бедра Чимина, на что тот выпускает гортанный стон, что разбивается о стены комнаты, подобно волнам, разбивающемся об острый причал. Омега стонет, извивается словно ядовитый змей, что вот-вот вонзнит острые клыки в твою шею. Чимину мало: он хочет больше, хочет всего Чонгука себе. Чон лишь смеётся на напористость омеги и припадает к его шее. Без разрешения он вонзает острые клыки в лебединую шею, другой рукой прикрывая рот взвизгнувшего Чимина. Несколько алых капель падает на шелковые простыни, дикими розами расцветая на них. Гук довольно слизывает кровь, смакует на языке каждую каплю, позволяет своему зверь насытиться. Белоснежные клыки окропляют алые арабески, а оскал становится хищным. — Сладкая, — шепчет он, страстно целуя омегу, и передаёт ему в рот несколько капель, разделяя с ним это удовольствие. Кто сказал, что кровь можно пить только у истинных. Им правила не писаны. Чимин с упоением наблюдает за танцем двух теней на стенах, отпечатывая каждый момент на подкорках сознания, в ларец на тысячи замков запирает. Вдвоем уже не так холодно и одиноко. Каждый из них ищет спасение в другом, притворяется. Альфа делает ещё несколько размашистых толчков и, выходя из омеги, обильно кончает тому на быстро вздымающийся живот. Спину будто прошибает мелкими разрядами тока, а на лбу выступает испарина. Обессиленные тела падают на мягкую кровать, сгребая друг друга в теплые объятия. Чонгук практически никогда не проявлял нежность, сейчас Чимин наслаждался этим, отдавая всего себя без остатка. Пытался запомнить каждую минуту, каждое случайное слово, вырвавшееся у первого в порыве страсти, а для второго ставшее спасением от вечного холода внутри. Тлеющий огонёк затухает, и Чимин проваливается в теплые объятия сна, зная, что утром постель рядом с ним будет холодной и пустой.