твоя кровь

Чонгук, словно заворожённый следит за движением прозрачных капель дождя по стеклу, что сливаются воедино в жарком танце. Мелкие капли образуют извилистые дорожки, закрывая весь обзор на сад непроглядной пеленой. Гук открывает окно, выдыхая в прохладный воздух облако сизого дыма, что моментально улетучивается куда-то вдаль. Он поджимает сухие губы, покрытые мелкими трещинами, вглядываясь в то, что происходит за окном. Там, среди густых извилистых деревьев замечает копошение и омегу, которого встретил сегодня после приёма. Мужчина быстрым шагом спускается по крутым ступенькам, чуть не свернув себе шею, но в конечном итоге всё же оказывается на твёрдой земле. Бесшумно, подобно дикой пантере, что выслеживает свою жертву, готовится к прыжку, оттягивает время. Близко не подходит: спугнуть боится. Омега, будто бы и не чувствует буравящий взгляд, который, кажется, не пожалев ни секунды, прожжет сквозную дыру в его чистом естестве. Тот со стороны необычайно красив, отчего внутри всё невольно сжимается, заставляет с удвоенной силой перегонять по венам никогда не спящую кровь. Точенный профиль, который веками высекали древнегреческие архитекторы, теперь высечен в сознании мерными полосами, что, не будоража, не позволят о себе забыть. Хотелось нажать на вздёрнутый, аккуратный носик, которым омега то и дело пошмыгивал то ли от холода, то ли простудился. Доверчивые глаза будто бы и не видели скорбь этого мира, будто игнорировали её, концентрируясь лишь на хорошем, на том, что вызывает детскую невинную улыбку и неясный трепет в груди. Таких очень мало. Омега счастливо улыбается, поливая водой очередную клумбу и поддается вперёд, к пёстрым цветам. Он носом втягивает приятный аромат, заполняющий лёгкие, и счастливо улыбается. Внезапно омега замечает следящего за ним Чонгука и инстинктивно сжимается, приобнимая себя руками. Он пятится назад, забывая, что находится в самом конце сада и сзади только холодная стена, не позволяющая покинуть вольер с опасным зверем. Рассекреченный Чон, словно кобра, моментально подползает к своей жертве, готовясь напасть. У омеги, кажется, замирает дыхание, когда как тело бьет мелкая дрожь. Он боится выпустить воздух, смертельно томя его в лёгких, задыхаясь и пряча от него затравленный взгляд. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди, норовя пробить грудную клетку довольно хилого тела. Чонгук любуется, превосходит, упивается своей властью. Он невесомо подцепляет острый подбородок, грубо смыкая пальцы, отчего слышится негромкий хруст, а напуганный омега, кажется, взвизгнул. Теперь тот не смеет отвести глаз — Чонгук запрещает. Он глядит в самую душу, в самые недра, наблюдая за извержениями тысячи вулканов внутри, за страхом, что липкой паутиной расползается в зрачках напротив, заполняя белки глаз. Чёрные, словно, уголь, добытый из самых недр земли непосильным трудом тысячи падких к слабостям мира и чёрной магии. В глазах напротив Чонгук чёрные дыры видит: такие же необъятные, несоизмеримые, неизведанные. Вдруг Гук переводит взгляд ниже, цепляясь за то, что весит на тонкой шее омеги, как утопающий за спасательный круг. С хрупкой шеи свисает кулон, он едва касается молочных ключиц, манящих изучать их часами. Розовый кварц приятно переливается на редких лучах солнца, будто являясь последним источником света, способным осветить эту кромешную тьму. Гук пальцами тянется к драгоценному украшению, уверенный, ни с чем не спутает его. Осечки быть не могло. — Ю…Юнги? — наконец может произнести в слух имя, на которое по сей день было наложено табу. — Г…Господин… — мямлит омега, всё сильнее вжимаясь в холодную стену, будто бы может слиться с нею. — Меня зовут Шуга. — Наглая ложь, — кулак бьётся о стену в нескольких сантиметрах от лица напуганного. — Ты врёшь! — не сдерживается Чонгук и кричит во всё горло, заставляя поджилки омеги всё больше трястись от страха. Альфа грубо пригвождает Шугу к стене, встречаясь с непониманием и страхом в глазах. Он не спеша приближается к напряжённой бледной шее, носом ведя от дергающегося кадыка до острых ключиц, которые, кажется, можно сломать одной лишь рукой. Чонгук носом все сильнее к омеге прижимается, все родной запах уловить пытается. Нет запаха. Гук жмурится до красных кругов перед глазами, до побелевших костяшек и скрежета зубов. В голове творится хаус, под ребрами бьет барабанная дробь, эхом своим оглушая его помутневший рассудок. Вулканы внутри взрываются один за одним, не давая даже малейшего шанса выжить в этой смертоносной агонии. Он отползает назад, тяжело дышит, пытается собрать себя по крупицам. Ошибки быть не могло. Омега, как и в первый раз, пользуясь случаем, ускользает из-под альфы, скрываясь в дверях особняка. Пусть бежит, пока может.

***

В мрачной полупустой комнате веет могильным холодом, пронизывающим своими ледяными нитями тело, заставляя внутри все сжиматься. На одиноком кресле около камина курит мужчина, задумчиво глядя на танец тлеющих огней. Сухие поленья медленно догорают, клубами дыма струятся вверх, рассеиваясь, словно предрассветный туман над таёжной рекой. Языки пламени охватывают деревяшки, словно морское чудовище пиратское судно, обречённое на неминуемую гибель. Альфа делает глубокую затяжку до приятных покалываний в прокуренных лёгких и выпускает удушливый табачный дым в мертвую комнату, заполняя ту зыбкими мрачными облаками. Мужчина откидывает голову, что будто наполнена свинцом, на спинку кресла и прикрывает усталые глаза. Темнота. Кто бы мог подумать, что в ней может быть столь уютно, как в детской колыбели. Ничего другого видеть отнюдь не хочется. Мертвая тишина позволяет расслабиться, поникнуть на мягком кресле в приятных объятиях. Мозолистые пальцы уже в который раз отстукивают по согнутому колену, давно приевшуюся мелодию, которую омеги, убаюкивающе, поют своим детям. Внезапно тишину, что окутала мрачную комнату, разгоняет до боли раздражительный звонок телефона. Альфа вымучено потирает глаза до пятен перед собой и берёт злосчастную трубку. — Восточные границы прорваны, — сообщает гнусавый голос с противоположного конца, а мужчина, в свою очередь, всем телом напрягается. Вены на жилистой шее вздулись, выдавая в нём проснувшуюся злость, когда как кулаки сжимаются сильнее, грозясь лопнуть тонкую кожу на побитых костяшках. Он до скрежета сжимает белоснежные зубы, будто бы тотчас готов выпустить клыки и впиться ими в несчастного. Острые носки дорогих туфель с силой бьются о мраморный камин, пытаясь хотя бы часть распирающего изнутри гнева выместить на окружающие предметы. — Отправь туда ещё несколько отрядов оборотней. Видимо, мне самому необходимо наведаться к нашим гостеприимным соседям, — животно скалится Намджун, сдерживая внутреннего зверя, — пора показать, кто здесь хозяин.

***

— Мы прорвали их восточные границы, — с обыденным холодом в голосе сообщает Хосок, следя за переменами в настроении брата. До этого задумчивый Чонгук растягивает губы в злорадной ухмылке, языком проводит по белоснежным зубам. — Я и не сомневался, — улыбается старший альфа, с облегчением опускаясь на дубовое кресло, и откупоривает бутылку с янтарной жидкостью. Это событие нужно отметить. — Думаешь, стоит ждать визита Намджуна? — делает большой глоток виски. — Непременно, — кидает ему Хосок, даже не сомневаясь в том, что лидер оборотней будет искать встречи.

***

Атласная ткань струится по широкой спине, обнажая матовую упругую кожу и предоставляя взгляду красивые изгибы. Ткань падает на пол, оставляя альфу лишь в широких домашних штанах. На его спине выбита смерть с клыками: старуха раскрывает широкую пасть, сожрать целиком хочет, без остатка, а глаза её, кажется, красным пламенем загораются, дай только кровью вдоволь насытиться. Звонок телефона привлекает внимание мужчины. Хосок кидает быстрый взгляд на очередного омегу, дремавшего в его кровати после сумасшедшей ночи, явно выжавшей из него все соки. Чон хмыкает проделанной работе, поднимая трубку, и уходит в другую комнату. — Да? — хриплым голосом оглашает Хосок, но на другом конце тишина. — Х…Хосок? — после секундного молчания слышится слащавый тембр, который альфа узнает из тысячи. — Тэхён? — не менее удивлён альфа. Победная улыбка расплывается по худому лицу, и мужчина присаживается в кресло, закидывая ногу на ногу. Разговор обещает быть интересным, в чём он даже не сомневается. — Я хотел… — запинается Тэхён, по неуверенному голосу слышно, что в душе все вверх дном. — Ладно, забудь. Пока, — напоследок кидает омега, намереваясь повесить трубку, как грубый голос останавливает его. — Стой, — теряет всё хладнокровие Хосок на несколько секунд. — Ты не хочешь поужинать со мной? — вкрадчиво спрашивает, ведь другого шанса может и не быть. — Например сегодня в восемь? На том конце трубки долгое смущенное молчание, тогда как у него всё застыло внутри. Тэхёну кажется, что ритм, который отбивает его сердце слышит даже Хосок. — Эм… Да, давай, — кидает Тэхён, вешая трубку. Омега сидит, уткнувшись в свои колени и долго счастливо улыбается. Он чувствует, как мягкими волнами разливается по его телу тепло, полностью затапливая собой всё нутро. Коралловый румянец не сходит с персиковых щёк, а ритм сердца и правда отдается в горле. Даже солнце так не грело его, как этот, казалось бы, короткий разговор. С лица Хосока ещё долго не сходит широкая улыбка, свидетельствуя о хорошем начале дня. Шаг сделан. Одна мысль о том, что тот сам позвонил ему, не даёт альфе трезво мыслить, выбивая почву из-под ног. Он почти что ребенок, только что научившийся ходить. Чон последний раз окидывает спящего омегу презрительным взглядом и, кинув на стеклянный комод пачку денег, вышел из комнаты.