«Моё проклятие мешает мне любить»

В маленькой теплой ванной над белой квадратной раковиной склонился молодой мужчина. Он только что умылся, выключил воду, но не изменил позы, и с его мокрых волос и покрасневшего осунувшегося лица капала вода. Шею парня окружает цепочка с небольшим серебряным крестиком, на котором изображен известный в христианском мире человек. Крестик бьется о кран и позвякивает. Голые плечи парня вздрагивают от вновь настигших его рыданий, что он так отчаянно пытается подавить вот уже час с лишним. Он поднимает голову и смотрит на свое лицо в отражении овального зеркала. Отросшие черные волосы частично закрывают яркие фиолетовые глаза, под которые залегли тени — следы полуночной работы за компьютером и не только. Через штору волос выступает прямой и острый нос. Рот чуть-чуть приоткрыт, видно кончики нижних зубов. Острый подбородок без малейшего намека на бороду. Красивая шея с пульсирующими жилками, выступающие ключицы. Фёдор смотрит на себя с отвращением, его злит этот вид, этот образ совершенно несчастного человека, который сам себя загнал в угол. По щеке скатилась очередная слеза и упала прямо в раковину, за ней скатилась еще одна. От этого кожа лица начинает визжать, потому что соль уже кажется ей кислотой. Фёдор включает воду и снова умывается, чтобы успокоить воспаленную кожу, он даже не вытирает ее полотенцем, чтобы она не визжала еще больше. Однако на парня опять нахлынуло и он начинает горько плакать... хотя постойте. Нет. Это больше похоже на вой подстреленной собаки. Фёдору сейчас очень больно, и у него болит именно то, что никак нельзя потрогать или увидеть (Хотя насчет последнего он не уверен. Ведь бывают же люди, которые умеют видеть души других?). Одновременно с болью в его достаточно умной голове крутится миллион разных мыслей, словно клубок шерстяных ниток, с которым играет его внутренний демон (или демоны, кто их знает). Но это скорее даже не мысли, а воспоминания: они окутывают от пят до темени, и заставляют человека чувствовать вину. А еще, это что-то типа ритуала по оплакиванию собственной жизни. Фёдор плачет, потому что до сих пор не понимает, почему родился именно таким и почему весь этот непрошенный ад свалился именно на его хрупкие плечи. Его руки все в крови, но не по его воле. Просто так получается. "Но почему?! Почему?! Почему?! Почему?!": что я сделал, что меня так наказывают?! Внезапно сил стало вдвое меньше, чем было до этого, и Фёдор резко прекращает плакать. Он чувствует себя опустошённым, но также он вспомнил, что обычно помогает ему справляться с подобной сильной душевной болью. Это боль физическая. Нужно что-нибудь с собой сделать, чтобы отвлечься. Конечно, Достоевский осознаёт, что это плохо, что так делать нельзя, что должен быть другой способ, чтобы стало лучше, но его нет! И помощи ждать не от кого, потому что он одинок! Так и живет. Ах да, то что это большой грех он тоже знает, но, увы, ничего изменить не может, потому что боль смертного тела помогает ему ненадолго отвлечься от тяжелых и гнетущих мыслей, переполняющих голову и составляющих липкий след в уже гнилой душе. Мальчик хочет перестать винить себя в большинстве своих несчастьях, но это даже звучит глупо (глупее может звучать только "во всем виноват гребаный ретроградный Марс"). Рядом с белой раковиной стоит прямоугольная деревянная коробочка. Достоевский открывает крышку и берет оттуда новое лезвие. Обёртка тихонько шуршит и падет в мусорку, обнажая острую сталь. Парень шмыгает носом и вытирает капельку влаги ребром ладони. Если сейчас он увидит свою кровь, то вспомнит, что все еще жив, что все еще смертный человек. На левой руке у Достоевского есть метка, похожая на замысловатую татуировку. Он с ней родился. К слову, такие метки есть у всех живых людей в этом мире, и каждая из них по-своему уникальна. Однако это еще не всё. По некоторым причинам метки имеют цвет, например, у большинства людей они светло-зелёные или салатовые, у бездарных — просто белая, ее почти что не видно на коже, а вот у тех, кто наделен неким даром метка, грубо говоря, синего цвета. В момент, когда родственные души касаются друг друга, их метки меняют окрас. Так, метка на левой руке Достоевского имеет цвет индиго. Ему уже почти двадцать пять, а своего соулмейта он так и не встретил. Поэтому с каждым прожитым днем он по чуть-чуть умирает. Хотя самый ненавистный период начинается холодной ночью, когда множество страхов, рождающихся один из другого словно тараканы, терзают его всего. Возникает такое ощущение, что к душе прикасаются чьи-то ужасно грязные руки, и их очень много: они лапают тебя везде, где только можно (и нельзя). Это до дрожи мерзко, но Фёдор спокойно лежит на спине, прижав ладонь к груди, к своему крестику, и одними губами читает отче наш. Это помогает, но совсем чуть-чуть. А если парню все же удается уснуть, то его периодически мучают кошмары, связанные со страхом неизбежного одиночества. Он пытается сопротивляться сущностям в своих снах, которые обожают издеваться над ним, а затем просыпается в холодном поту от того, что его тело оскверняют эти самые сущности. "Отвратительно...", — измучено выдыхает Фёдор, и тянется к тумбочке за успокоительным. Он не хочет быть один, он устал! Возможно какой-то группе людей в этом мире в кайф быть одинокими, но не ему, нет. Ему тяжело в одиночку. Из-за частых плохих мыслей о будущем парня жрет отчаяние и тревога. Но самая худшая из его проблем — это способность. По правде говоря, именно из-за неё и происходят все беды: она опасна как для окружающих, так и для федоровской психики. Сам парень до сих пор не понимает, как она устроена, и поэтому он был вынужден превратиться в отшельника, обитающего в огромном современном мегаполисе. Его способность — убивать одним лишь прикосновением. Ранее, в детстве, Достоевский пробовал общаться с людьми, среди которых искал своего соулмейта, однако тогда всё закончилось большой трагедией.       Фёдору было около 15-ти лет. Он жил и учился в российском интернате для детей сирот, куда однажды перевели нового воспитателя — то был молодой мужчина около 25 лет. Владимир прибыл рано утром и его еще никто не успел предупредить об одном ребенке, в котором, по словам батюшки, обитало что-то нечистое. Мужчина стучал каблуками по коридору и случайно наткнулся на подростка, который шел в библиотеку. Между ними произошел немного робкий, но приятный диалог, после чего Владимир улыбнулся Фёдору и зашагал дальше в кабинет заведующей. Тогда Достоевский ощутил нечто странное внутри себя, будто бы под ребрами ни с того ни с сего начало разливаться тепло.       Позже, в тот же день только вечером, они встретились снова в общем зале. Фёдор сидел в своем любимом уголке и читал сборник стихов, а когда в комнате появился Владимир, стихи как-то сразу перестали его интересовать. Новый воспитатель подошел к мальчику и с той же дружелюбной улыбкой предложил сыграть в шахматы. Достоевский сначала обрадовался, но через мгновение вспомнил и с грустью признался, что не умеет играть. И уже хотел было расстроиться, что Владимир пойдет искать в напарники другого ребенка, но мужчину это ничуть не смутило: он сказал, что с радостью научит его.       В жизни юного Достоевского это была первая дружба, а после нежная влюбленность, от которой трепетало всё сердце. И было так радостно, так хорошо, что даже не верилось! Владимир был таким добрым, таким внимательным и заботливым. С ним было весело, и Фёдору хотелось быть с ним постоянно. Слушать его голос, чувствовать его запах, таять от его лучезарной улыбки. Владимир был слегка кучерявым брюнетом с карими глазами. Любил длинные пальто светлых оттенков, книжки, медленные прогулки и черный чай со свежим лимоном.       Бывали такие моменты, когда все уходили наверх спать, а они оставались в общей комнате одни. За окном стояла холодная зима, но в комнате было достаточно тепло. Горела одна настольная лампа. Они уютно лежали на диване и тайком смотрели старые фильмы. Однажды смотрели художественный фильм про войну, в финале которого Фёдор неожиданно разрыдался. Тогда Владимир впервые спросил мальчика об его родителях. "Умерли", — ответил Достоевский. — "Почти так же, как в кино". Владимир почувствовал себя виноватым, поскольку выбор фильма принадлежал ему. Ничего не сказав, он обнял мальчика, чтобы побыстрее успокоить. Ласково поглаживая Фёдора по спине, Владимир напомнил ему, что сейчас он не один: у него есть брат по имени Вова. Достоевский обнимал его за шею, улыбался и плакал одновременно. Брат, да. Но, увы, не соулмейт.       (Будучи взрослым Фёдор рефлексировал на эту тему, и пришел к выводу, что тогда он крайне нуждался в человеке, которому мог довериться; которому было не страшно положить голову на колени и задремать; которого хотелось держать за руку, во время прогулки. Фёдору также искренне хотелось быть нужным и это вполне нормально. И еще... он очень скучает по тем прекрасным чувствам...)       Страшная способность проявилась совершенно неожиданно. Достоевского попросили отнести лекарства одному мальчику, который недавно заболел. Войдя в чужую комнату, Фёдор оставил лекарства на столе и хотел уйти, но мальчик попросил воды. Вздохнув, Фёдор наполнил стакан водой и протянул товарищу, а тот случайно коснулся его руки. Стакан упал на пол, а мальчик стал дергаться в конвульсиях. Фёдор выскочил в коридор и начал звать на помощь. Прибежал Владимир и еще пара человек. Но мальчик умер. Фёдор стоял весь белый как поганка, его трясло. Когда же к нему хотел прикоснуться Владимир, он резко дернулся и ударился спиной о стену. Мужчина испугался не меньше.       "Федя, что случилось?" — мягко спросил наставник. У стены Достоевский съехал на пол, так как ноги его не держали, а рядом валялись куски битого стекла. Он с сожалением посмотрел на Владимира полными слез глазами, а сам схватил самый большой кусок и... его руку перехватили. Владимир потянулся к нему, чтобы вытереть слезы с красивого лица, но вдруг дернулся словно его кто-то толкнул в спину. Изо рта у него пошла кровь. Он глядел в любимые фиолетовые глаза, а потом умер.       Что было потом Достоевский почти не помнит. Он потерял сознание. А когда очнулся, то мало походил на себя прежнего. Распарывающее лезвие прошлось по тонкой бледной коже и темно-синюю метку на левой руке залило кровью. С каменным лицом Достоевский смотрит, как его жидкая энергия быстро капает в раковину, пачкая белую поверхность. Завораживающее зрелище однако. Но никакой боли почему-то нет. — Господи всемогущий, прости меня — раба твоего грешного Фёдора... Помоги мне стать обычным человеком!.. Мне не нужен этот дар. Это даже не дар! Это проклятие. За что мне это, Господи? За что ты меня так ненавидишь, за что ты заставляешь меня так страдать? — бормочет себе под нос Достоевский. — Я ведь хороший. Я хороший человек, правда... Я не демон. Помоги мне. Фиолетовые глаза вновь наполняются слезами, горькими и солеными. Он плачет и одновременно достает из аптечки перекись водорода и стерильный бинт. Смотрит в коробочку и понимает что нужно кое-что прикупить, те же самые бинты, например. Но в таком состоянии Достоевский точно никуда сейчас не пойдет. Он бережно промывает и забинтовывает раненную руку, надевает приготовленную чистую белую рубашку и возвращается в спальню. В тёмной комнате горит одинокий монитор компьютера. Фёдор садится за рабочий стол, открывает сайт и заказывает все необходимые лекарства, жмёт на иконку «заказать» и оплачивает картой. Заказ оформлен, остается лишь немножко подождать. Курьер скоро придет. Обычно Фёдор коротает свободное время серфингом в интернете, играет в видеоигры или что-нибудь смотрит/читает. К слову, работает он удаленно, но кем именно — секрет. Однако сейчас парню ничего не хочется делать. Он чувствует себя пустым и ложится спиной на кровать, кладет ладони на живот. Порезы на левой руке неприятно ноют, но это хорошо. Боль отвлекает от пессимистичных мыслей о прошлом и будущем. Только вот взамен этим мыслям приходит самое гадкое чувство — жалость к себе. По векам льются слезы, влага заливается в уши, становится неприятно. «Долго ли я смогу ещё вот так держаться?» — думает он, глядя в потолок. — «Ради чего все это?» Он уже знает, что будет дальше: сначала пожалеет себя, потом разозлится, что опять это сделал... Как же душно. На руках уже живого места почти что нет. Пару раз Фёдор царапал себе грудь и живот, но руки подходят для этого лучше. Пальцы эспера нащупывают серебряный крестик, который прячется под тканью белой рубашки. И тут раздается внезапный звонок в дверь! Пришел курьер. Фёдор будто бы просыпается или выныривает из зыбучей трясины и возвращается в реальность. Он резко садится и смотрит на часы. Потом проводит ладонями по лицу, прикрывает опухшие глаза чёлкой, встает и идёт к двери. Смотрит в глазок. На пороге перед дверью стоит молодой человек, одетый в рабочую форму курьера. На голове серая кепка, а волосы коричневые и немного вьются. В руках курьер держит бумажный пакет. Достоевский ощущает некий странный зуд на левой руке, но думает, что это чешутся порезы. Щелкнув замком, он приоткрывает дверь. — Добрый день! Это квартира номер девять? — уточняет курьер. — Да, все верно. — Вы Фёдор Д… Дост… — Достоевский. — Ага! Вам доставка. — Курьер отрывает взгляд от накладной бумажки и смотрит на заказчика с милой, даже скорее с лучезарной улыбкой. В следующий миг у него отчего-то ужасно начинает чесаться спина. — Ой-ой-ой! — И он дергается так, будто у него по спине ползают муравьи. — Вот, можете расписаться здесь, пожалуйста! — Он протягивает вперед накладную. — Положи всё на пол. Я так возьму. — Что? Э-э, ладно. — Курьер выполняет странную просьбу. Достоевский наклоняется, берет накладную и свой заказ из аптеки. Из-за страшного зуда курьер поздно вспоминает, что забыл дать парню ручку. — Ох! Вот, возьмите, пожалуйста. — Он протягивает руку вперед, отчего Достоевский пугается и резко дергается назад. Курьер смотрит на него широкими глазами. — Э-эм… С вами всё в порядке? — Д-да. — Верится что-то с трудом. Фёдор несильно опирается об дверную раму левой рукой, и из-под его белого рукава показывается окровавленный бинт. Курьер сразу же замечает это и заметно напрягается, ощущая очень странное, даже можно сказать неприятное чувство. — Скажите, Фёдор, вам нужна помощь? — Шатен говорит спокойным, мягким голосом, хотя внутри у него всё дрожит. Достоевский же смотрит на него с опаской, словно раненный волк на человека с ружьем. — Нет. Не нужна, — твердо, даже немного злобно отвечает он. Затем быстро стравит корявую подпись, кладет планшет с накладной на пол и закрывает дверь, но курьер успевает его остановить. — Подождите! Простите меня, пожалуйста. Я полез не в свое дело. Но у меня в вам просьба. Вы могли бы мне вот тут почесать, а то я щас просто с ума сойду! Просьба крайне удивляет Достоевского. Ему кажется это сверхнаглостью, которая, ко всему прочему, еще и смертельно опасна. Но вид курьера кажется ему многострадальческим, поэтому он аккуратно берет ручку и вторым её концом чешет наглецу спину. От волнения по вискам катятся капельки пота, ведь одно неверное движение и все. Будет еще один труп на его совести. Не дай бог, конечно. — Ох божечки, как же это приятно! Спасибо большое! — стонет от удовольствия курьер. — Не знаю, но спина что-то вдруг так ужасно зачесалась! — Х-х… всё? — спрашивает напряженный Достоевский. — Вот тут ещё можно. — Курьер берет его руку и направляет в эпицентр чесотки. — Вот туть! Фёдор бледнеет как полотно и резко отдергивает руку, затем теряет равновесие и шарахается в сторону, спотыкается, падает на пол в своей квартире и с глазами как шары смотрит на курьера. — Придурок! Зачем потрогал меня?!! — закричал он на парня. Здоровая рука начинает активно чесать левую, отчего подсохшие раны вскрываются и бинт и ткать рубашки пачкаются в крови. Увидев это, шатен бросается к Фёдору. — Не трогай меня! Даже не думай! — Но ведь у тебя кровь! Тебе нужна срочная помощь. — Отвали! Не нужна! Уйди, не трогай меня! — Фёдор на грани истерики. Парень в кепке подтаскивает к себе пакет с лекарствами, быстро находит и достает какой-то бутылек. — Нужно обработать рану вот этим и заново перевязать. Но я также могу вызову «скорую помощь». — Стой! Не надо! Пожалуйста, не надо «скорую». Я… Я — эспер. И моя способность... она смертельно опасная! Я могу убить человека одним лишь касанием. Правда. Мне никто не сможет помочь, потому что любой, кто ко мне прикоснется, умрет. — По щекам в очередной раз заскользили слезы. — Ты вроде коснулся меня, вот я и испугался. Поэтому так среагировал. Прости... — Тебе не за что извиняться. Со мной все в порядке. — Мне никто не поможет. — Нет, не правда. Позволь мне. — Парень смело кладет руку на согнутое колено Фёдора, и тот смотрит на него, как на совершенно отбитого додика. — Видишь? Ничего страшного не происходит. — Я тебе не вру! — Я знаю. Я тебе верю, потому что тоже эспер. И моя способность — это обнуление чужой способности через прикосновение. Достоевский ошеломленно смотрит на него. — Что?.. Обнуление, это как? — Ну, например, ты плюешься огнем, но если я к тебе прикоснусь, ты больше не сможешь плеваться огнем. Так происходит со всеми эсперами, к которым я прикасаюсь. Они словно теряют свою способность. Кстати, меня зовут Дазай. Осаму Дазай. — Юноша мило улыбается. Фёдор смотрит в теплые карие глаза, и у него возникает чувство, будто бы он уже видел эти глаза раньше. Сердце пропускает больной удар, а по коже пробегаются мурашки. Закрыв входную дверь, парни идут на кухне. Фёдор присаживается на стул и кладет покалеченную руку на стол. Дазай тщательно вымыл руки и тоже сел за стол напротив него. Он аккуратно разрезал мокрый от крови бинт и сморщил лицо от увиденного безобразия: рука Фёдора было почти что в мясо. Затем обильно намочил ватный диск перекисью и принялся бережно счищать запекшуюся кровь. Чувствуя прикосновения к своей коже, Фёдор не верил в происходящее до конца. Неужели нашелся на свете человек, которому он не в силах причинить вред?! — О, у тебя есть соулмейт, — сказал Осаму, увидев линии метки. — Нет. С чего ты взял? — спросил Достоевский. — Но ведь линии-то у тебя фиолетовые. Разве нет? Метка на левой руке Фёдора и вправду из синей окрасилась в фиолетовый. К тому же перестала чесаться. Через несколько секунд Дазай понял, что и его метка на спине тоже больше не зудит. Парни резко посмотрели друг другу в глаза с раскрытыми ртами. — Да ладно... — выдохнул Дазай, не веря своим глазам. — Так ты че типа мой соулмейт?! Достоевский ничего не смог сказать, потому что слов у него не было. Но он чувствовал, что да... похоже так и есть. — ТЫ ДУРАК! — крикнул Дазай, скорее всего из-за натянутых нервов. — Ты где был все это время?!.. Блин. — Я был здесь. Прости... Дазай закрывает лицо руками, длинные пальцы немного испачкались в чужой крови, хотя эта кровь ему не чужая, как выяснилось. Он наконец-то встретил свою родную душу, но в таком паршивом состоянии. — Нет! Это ты меня прости! Мне следовало найти тебя раньше. — Осаму встает со стула и подходит к Фёдору, нежно обнимает его голову и прижимает к себе. Гладит волосы. — Мой родной... Хах, так странно это вслух говорить. — Достоевский в свою очередь обнимает Осаму за пояс здоровой рукой. — Мне очень жаль, что тебе пришлось пройти через такие страдания. Но мне тоже было нелегко без тебя все эти годы. — Я виноват... — Нет. Ты не виноват. Тут вообще нет виноватых. Давай не будем так говорить. — Хорошо. — Кстати. — Дазай улыбается, когда смотрит на Достоевского. — А ты очень красивый. Иностранец что ли? — Ага. Русский. — Здорово. Я прям чувствовал, что у меня иностранная родная душа. Достоевский слабо улыбается. Он пока что еще не верит, но вскоре поймет, что теперь все будет иначе. Все будет хорошо.