Резаться

Рэй давно выжжен собственной болью изнутри. И рыдать, забившись в угол, вышло у него из привычки лет в семь. У Рэя нет эмоциональных всплесков, как у Эммы. Если веснушки — поцелуи солнца, то эту девчонку солнце просто беззастенчиво облизало. Вся гамма чувств парня выражается в скривленных губах — Рэй переломанный и смирившийся. Он сидит на холодной плитке санузла, подстелив под себя теплый кардиган. Расстегнутая ночная рубашка, спущенная до локтей, открывает исполосованные плечи и грудь. Белесые и розоватые борозды перекрывают друг друга так, что кожа уже напоминает какое-то месиво. Глубокие уродливые рубцы, разодранные приютским скальпелем, стали будто частью его ежедневного существования. Рэй грубо проводит по шрамам пальцами. Уже сложно понять, болит внутри или снаружи. Парням его возраста и в его ситуации не по статусу пускать сопли, поэтому Рэй пускает кровь. В бункере при осмотре вещей он почти ликовал: кухонные ножи, бритвы, охотничьи ножи и все это ему доступно без ограничений. Он зажимает зубами пластинку лезвия и выпутывается из белоснежных рукавов. Эмма точно прицепится, если вдруг обнаружит на его пижаме бурые следы. Думает, где бы найти место поживее, чтобы не вскрывать еще не до конца затянувшиеся раны. В книгах приюта про самоповреждения не было ни слова, зато уже здесь в бункере библиотека не была подвергнута цензуре в отношении двенадцатилетних детей. Даже, скорее, наоборот. Про болезни была уйма книг, так что покопаться и найти что-то про расстройства психики было несложно. Справляться он с этим, разумеется, не собирался, зато узнал название и выдохнул. На одно неизвестное меньше в безумном уравнении его жизни. Не то чтобы порезы на плечах как-то радикально сказывались на их повседневности, так что отказываться от подобного способа эмоциональной перегрузки было просто нельзя. Рэй не умел по-другому. Он опустошен и раздавлен тяжестью обозленной реальности. Он огрызается на эту жизнь, потому что уверен — терять уже нечего. И он с большим удовольствием сдохнет от пули, собственноручно пущенной в глотку, чем от рук Ратри и его псов. У него еще при рождении отобрали право на настоящую жизнь, поэтому, Рэй уверен, он отберет у них право его сожрать. Не только его — всех детей Благодатного Дома и любой другой плантации. Рэй хотел бы хотел выть, как подыхающая собака, но он легким движением руки рассекает кожу на левом плече лезвием, вынутым из бритвы. Режет глубже поперек и еще два раза вдоль, вычерчивая какой-то безумный рисунок. Боль отдается в кисть, и вся рука начинает глухо ныть. Парень придавливает разрезы бинтом, чтобы не заляпать одежду, и откидывает голову назад. Пялится в потолок. И нет, мир магическим образом не становится приятнее и легче. Просто болит. Он не знает, зачем делает это уже не первый год. Просто не может остановиться. Рэй уже не идеальное мясо с идеальной фермы. Он, максимум, теперь годится на фарш, и это осознание заставляет его тихо хохотнуть. Наверное, и мозги с расстройствами уже не такой премиальный товар. Ему кажется абсолютным безумием чувство легкости или спокойствия. Рэй пребывает в каком-то больном напряжении каждую секунду своего существования. Кажется, что даже во время сна ледяные пальцы держат его за глотку. Он пытается выпустить яд, отравляющий его жизнь, через порезы на плечах и никак не может этого сделать. Кроить кожу на собственном теле в туалете после полуночи — его личный ритуал. Его способ отрезвить мозг и заставить себя не сдаться. Ради того, чтобы отомстить всему миру.