Реквием по мечте

Понедельник, 20.01.21

— Мы уже давно не разговаривали с тобой. Его голос звучит неуверенно и тихо. Можно сравнить с тем, как маленький ребенок пытается первый раз объяснить у доски домашнее задание, которое он даже не собирался учить. Чувствует и повторяет еще раз. Ну, так. Для большей убедительности. — Мы давно не разговаривали. Ничего не меняется. — Хей, когда мы последний раз созванивались? Совсем ничего. Нет. — Может быть, поговорим? Нет. — Не хочешь поговорить сегодня? Мы так давно не общались с тобой. Нетнетнет. — Может быть, ты найдешь для меня время? Я начинаю забывать, что у меня есть лучший друг. Не то чтобы он хочет его обвинять — нет. Совсем не хочет. Это что-то другое: простой укол, не нацеленный на оскорбление. Вопрос, направленный на ответ. Замечание, отправленное в никуда. Конечно, он никогда не забудет. Последняя приписка — лишь для красного словца. На сегодня — Джордж сдается. Его голос не станет звучать увереннее, сколько бы он не тренировался. Как бы не проговаривал один и тот же посыл, но разными словами. В конце он всегда срывается, и весь фасад, который с таким трепетом и упорством был построен, сразу же распадается. Рушится. Так просто, как будто его никогда на самом деле не существовало. Есть ли смысл в том, чтобы воздвигать его вновь и вновь? Бороться за словесную крепость, которую никто, совсем никто не услышит? Это кажется бесполезными усилиями, которые не ценит даже он сам. Они как-то отдалились в последнее время. Странно, резко, как легкий удар по лбу. Навевает чувство незаконченности, потому что не сильный, и чувство страха, потому что незаконченности.

Вторник, 21.01.21, 20:34

Он немного волнуется. — Привет! Даже такого короткое приветствие требует большой решимости. Такой большой, что невольно перехватывает дыхание, когда он перечитывает 6 букв снова и снова. И еще раз. Снова и снова. Он не отслеживал, когда это началось. Такое не отслеживают. За таким не следят. Минуты, часы, дни, может быть, недели недосказанности — какая уже разница? Это произошло, и Джордж должен работать с тем, что имеет. Даже если это действительно непросто. — Привет, Джордж (: Дрим, на самом деле, не изменяет своим привычкам. Все его приветственные сообщения всегда сопровождаются этим смайликом. Вызывает приятную ностальгию о тех временах, когда Джордж ругался на своего друга за его непривычное положение: он свыкся с инверсированной версией этого символа. Слегка ломает шаблоны. Нарушает биохимию мозга, что ли. Джорджу хочется перейти сразу к сути. Всегда хочется сразу к сути, но так не работает, и никогда не работало. Не хочется растягивать с любезностями, не хочется задавать бесполезные вопросы о самочувствии и досуге Дрима, не хочется прятаться от своих вопросов хотя бы сейчас, но он не может. Не имеет морального права. И одновременно с этим, он чуть-чуть, совсем чуть-чуть, волнуется. Боится спугнуть прямым вопросом, который не подразумевает в себе ничего такого ужасного. Простой интерес, требующий непринужденный и честный ответ. Больше ничего. Так сложно придумать что-то новое, когда в голове лишь одно утверждение. Один сценарий, для которого подготовлен актерский состав и куплены дорогущие декорации. Режиссер стоит за кулисами и раздает поручения. А постановку приказано переделать… Весь сложный, слаженный труд велено перемолоть на совершенно иной лад, выставив лучшие мысли куда подальше, заменив какими-то шаблонными цитатками с сайтов для грустных. Оказывается, такие тоже существуют. Режиссер его постановки бесчинствует, разрывает декорации и активно, очень красноречиво, жестикулирует. Бросается громкими фразами, задирает персонал: слишком возмущен. Его актеры так долго репетировали, так долго готовились: неужели все зря? Неужели месяцы усердной подготовки, бесконечного проговаривания реплик никто и никогда не услышит? Обидно. По-человечески неприятно, что так поступают. Берут многомесячный труд и выбрасывают на улицу, заменяя каким-то скучным шлаком. Нужно учиться работать с тем, что он имеет в остатке. С тем, что ему подкинули, как бездомной собаке. Ответ, запечатанный в виртуальный конверт. — Как твои дела, Клэй? Джордж так слаб перед своими страхами и мыслями. Люди, в принципе, слабы. Не имеет как-такового значения, о каких ценностях речь: моральные, материальные — какая разница? Всех можно подкупить. Любой спектакль можно переиграть так, чтобы он понравился вышестоящему начальству. Чтобы не выбивало из привычной, из теплой зоны комфорта. — Все отлично, я полагаю. Что насчет тебя? Быстрый ответ — действительно подкупает. Нет смысла врать, что это не так. Словно дали взятку, чтобы его внутренний режиссер заткнулся. Перестал метаться, стараясь вернуть спектакль в прежнее русло, повернув диалог героев на старую, драматическую обочину: они так давно не разговаривали. — Да пойдет, ничего нового, наверное. Его режиссер, его главный герой — он всегда так отвечает. Сколько себя помнит, прячется за маской роли, которую самостоятельно себе дал, и вынужден играть. Вынужден прятать настоящие эмоции за шаблонными фразами, шаблонными цитатами; в принципе, следует шаблону. Потому что взятка слишком велика. Она больше, чем круглая сумма денег. Больше, чем хорошее вложение в недвижимость, и больше, чем его скромная комната. Джорджу предложили время, и нет ничего, что могло бы стоить дороже внимания. — Ха-ха, как всегда (: Неужели совсем ничего не случилось? Интерес — он тоже подкупает. Вызывает ответный, хочется целиком погрузиться в диалог; отойти от изначального сценария, рассказав как можно больше. Отойти от проплаченного, заказного сценария. — Пожалуй, кое-что действительно произошло, — Джордж откладывает телефон в сторону, вытягиваясь в более расслабленное положение на кресле. Внутренний режиссер в раздумьях: план сдвигается. Взгляд сам по себе направляется на стену, от стены на потолок, оттуда плавно перемещается к окну. Кажется, что вечереет: небо за окном темно-голубое, с редкими проблесками оранжевых бликов ближе к горизонту. Оранжевых, но лишь по сценарию. На деле — серая мазня. Похоже, что солнце плавно заходит за уязвимый горизонт. Есть в этом что-то такое теплое, непринужденное. Какое-то такое утверждение, словно так и должно быть. Все должно сдвинуться и пойти по другому пути. Проплаченная взятка должна стереться за непоколебимыми месяцами репетиций, заучиванием текста; простой, чистой честности. Телефон гремит, оповещая о новом уведомлении в мессенджере — Джордж вздрагивает и отрывает взгляд от окна. Слишком резко, слишком стремительно тянется за ним. На мгновение в голову приходит мысль о собственной расточительности — в этом дорогущем гаджете не было смысла, можно было купить что-то подешевле, но… Средства позволяли. Положение, его должность подразумевала иметь самое лучшее, самое новое: в конце концов, он — режиссер-постановщик. Волен менять судьбы героев на сцене так, как вздумается лишь ему. Может поменять актера по щелчку пальцев, выгнав сценариста взашей, переписав не понравившийся сценарий самостоятельно. Полностью, от начала и до конца. Дорогой телефон — лишь часть всего этого. — Ну, и в чем же дело? — первое сообщение, а следом второе, — Ничего серьезного? Интересно, чего желает неподготовленный зритель? Правды, горькой правды — на нее неприятно смотреть. Искусство, которым люди так привыкли восхищаться — полностью искусственно. Корень слова тот же, а смысл, почему-то, другой. На сцене не блестят настоящие бриллианты. Только стразы. Сцена, в принципе, не переносит ничего настоящего. Настоящие цветы на ней не смотрятся — только искусственные. Настоящие эмоции, искренние слезы — зритель их просто не увидит. Он их не почувствует, глядя с высоты своего партера. Ложь выглядит привлекательно. Она притязательна, она подкупает и на нее интересно смотреть. Эмоции тоже можно подделать. Сладкая конфета с иголками внутри — звучит интереснее, чем просто солонка с перцем, правда? Пускай и настоящая. — Тебе как — честно? — руки слегка подрагивают. Лишь совсем немного дрожат, и поэтому пальцы не попадают по клавишам. Промазывают по буквам, сообщение приходится переписать. Раз, два — пока не получится. Почему они больше не разговаривают. Почему они больше не разговаривают? Почемуонибольшенеразговаривают Это вертится на языке. Настоящий, подлинный сценарий, на который его режиссер угробил столько личного времени, для которого вызвал лучших сценаристов. Отобрал талантливейших актеров, отчеканивающих текст с завораживающей дикцией и выражением. — Что за вопрос? Конечно честно. Ты начинаешь меня пугать сейчас и все такое, ахаха. В слоге Дрима явно прослеживается нервозность. Странно ощущается. Для сравнения можно выбрать газировку — ее часто выбирают судьи, когда наблюдают на представлением. Пузырьки чего-то, отдаленно похожего на предвкушение, стремительно поднимаются со дна до поверхности, лопаясь, достигая желанного воздуха. Ему бы тоже не помешало сейчас подышать. Не хотелось бы лопнуть. — Почему мы больше не разговариваем? — Почему мы больше не- — Почему мы боль- — Почем- Ему не за это заплачено. Не за правду, никак не за кристальную честность. Зритель требует, но хочет совсем другого. Подразумевает хорошо скрытый подлог, потому что на искренность смотреть неинтересно. Она смазывается, она забывается и не нравится директору театра. — Меня просто посещают разные навязчивые мысли разной степени абсурдности, и это немного давит на меня, ахаха, — следующим сообщением, — Разве у тебя такого не было? Это не навязчивость. Не так это называется. Люди привыкли, что показывать свои чувства — стыдно. Говорить то, что на самом деле думаешь — неловко. Быть самим собой — невыгодно. Подменять понятия — удобно. Джордж предал свой сценарий. Джордж продал его за мимолетное внимание самого важного гостя: лучшего своего зрителя. Джордж сделал это быстро, и он почти не сожалеет. А приторная «навязчивость» лезет наружу. Дрим несколько минут молчит, после чего отвечает: — Да, наверное, у меня такое тоже бывает, но я просто стараюсь не зацикливаться на ненужных вещах, когда есть что-то важнее этого. Интересно, о чем он думает? Какое впечатление производит его спектакль? Зрителю нравится? Режиссер проделал хорошую работу? — Мне интересно, о чем ты можешь вообще думать? Я всегда считал, что в твоем программном обеспечении эта функция недоступна :) О чем ты думаешь, Дрим. Что он думает о спектакле, разыгранном за минуту до его появления? Написанного на коленке, построенного на чистой и одновременно с этим, грязной импровизации? — Боже, Джордж, ахах, ты разбиваешь мне сердце): О чем ты думаешь? Расскажи мне. Его ложь способна и не на такое. Его «настоящее» не произведет никакого фурора. Оно прячется за зачёркнутыми строчками в порванном сценарии. — Всегда к вашим услугам, сэр-Дрим. Дай мне посмотреть, что у тебя в голове. — Ого, спасибо, премного благодарен, но обойдусь (: Есть ли там место нашей дружбе? Покажи мне. Если Джордж ослушается негласного соглашения — что тогда? Скандал, оскорбительный выпуск в прессе: люди говорят о своих чувствах. О том, что думают. А ведь они — актеры. Они не имеют на это никакого права. — Как жаль, — следом, — И все-таки, если серьезно, о чем ты думаешь? Ему хочется разобраться в этой головоломке, которая совершенствовалась 21 год. Хочется подобрать решение, найти ответы на вопросы, которые он не решается задать. Ты думаешь обо мне, Дрим? Ты когда-нибудь обо мне вспоминаешь? Дрим не отвечает. А Джордж не решается повторить еще раз. Потому что не за это представление ему заплачено. Ему выделили время лишь на типичную сценку, не оставляющую за собой никаких эмоций. Простой диалог, без смысла. Простое замалчивание. Иллюзия выбора, только с взяткой в кармане.

Пятница, 24.01.21, 18:14

Он собирается с духом только через 2 дня. Это не так просто, каким казалось изначально. Совсем по-другому ощущается. Неуверенность. Растерянность — словно выходишь на сцену в первый раз. Слова путаются на языке, застревают меж зубов и находят свой выход в булькающих и ничтожных звуках — ничего не разберешь. А в голове мысли-мысли-мысли. Так много мыслей, что не получается сформулировать четкую картину размышлений. Вихрь из переживаний, перед которым его мужество бессильно. Не совсем ясно, ради чего он старается: собственное эго, жажда славы? Чтобы его кумир, его названный зритель, ради которого он так готовится, переписывает свои сценарии, прокатывает каждое действие через определенную метафору… Чтобы он его заметил? Или Джорджу просто нравится испытывать свою артистичность? Прятать то, что он чувствует, но охарактеризовать как представление, чтобы проще было договориться с самим собой. Не унижение, а сатира. Не стёб, а юмор. Не беспокойство, а волнение. Левая нога бьется о ножку стола, выдавая вещи, которые хотелось бы спрятать. Через мышечные сокращения читается вся нервозность, все его переживания — еще не научился контролировать тело. Сидит все в том же положении. На узком стуле, напротив письменного стола, рядом с распахнутым окном. Солнце лишь слегка щекочет его щеку, заглядывая в комнату. Нежно проводит по скуле, легонько дотрагиваясь до подбородка — прикосновение хочется сбросить. Отвлекает и не вовремя ослепляет. Не только зрение, но и общую бдительность: он ждет ответ. На этот раз Дриму требуется больше времени. Может, давка в вестибюле, пытается протиснуться сквозь толпу ликующих зрителей, которых не существует? Должна быть причина, по которой он запаздывает. Опаздывает на представление, поставленное лишь для него. По его запросам, по его вкусам: Джордж выучил их наизусть. — Хей, а как там поживает кошка? Ему нравится, когда с ним говорят прямо. Но прямо не совсем в привычном понимании: не откровенно. Не с пресловутой, чистой честностью. А с ее иллюзией, чтобы было лишь ненавязчивое присутствие. Глазами видишь, но с протянутой рукой хватаешь только воздух. Дриму нравится, когда ломают четвертую стену. Но не до конца, нет. Лишь для комедии, без обиняков. Чтобы у него всегда была возможность сбежать из зрительского зала с улыбкой на лице. А Джорджу хочется удержать его. Хочется остановить своего единственного слушателя, даже если он приходит не за правдой. Даже если он появляется лишь по бесплатным приглашениям. Даже если никогда не остается, чтобы заглянуть к нему, в закулисье. Когда-то оставался. Дрим присылает несколько смеющихся смайликов и отвечает: — Ты всегда так оживляешься, когда спрашиваешь про нее (: — Ничего не поделаешь, ее жизнь явно интереснее твоей, — Дриму нравятся такие подколы. Нравится легкое, непринужденное общение. Нравятся юмористические спектакли, на которых не нужно думать. Нравятся песчаные пляжи без подводных камней. Нравится пропускать слова мимо ушей, как песчинки сквозь пальцы, когда берешь в ладонь горстку песка. Дрим никак не реагирует. Прочитал, увидел, но никак не ответил. Единственное, на что шатен работает: чертова реакция. Почти инстинктивно Джордж тянется рукой в карман, вытягивая сложенный листок со сценарием: может, он где-то ошибся? Может, он сказал что-то не так? — Хм, эй, ты тут? — переспрашивает он, беспокойно обшаривая зрительский зал, состоящий из односложных предложений и глупых вопросов. Из перечеркнутого прежнего сценария, который не суждено увидеть нынешней публике. Она выгонит его взашей, закидав гнилыми помидорами. Еще хуже, если молча уйдет, и… Больше никогда не вернется. — Да, извини. Я просто пытался поймать ее, чтобы сфотографировать, но она убегает под диван, а я не могу туда пролезть: (((( Облегчение. Он невольно улыбается, глядя в телефон. С плеч сбрасывают многотонный груз — их получается расправить, гордо выпрямившись на сцене. Не хватает только реверанса. Ему кажется, что это очень много значит. Такая непринужденность, такая легкость. Потому что она временная. Потому что не навсегда. И не важно, что построена на замалчивании и притворстве. Все ведь хорошо, верно? Все в порядке? Все по-прежнему? Дрим смотрит его представление, Дрим здесь, отвечает ему, участвует в развлекательной программе; одобряет обновленный сценарий. Отвечает взаимностью и почти жмет ему руку. Он почти за кулисами. И пока внутри поселяется надежда, а пальцы листают запачканные эмоциями страницы… Разговор дальше не клеится.

Понедельник, 27.01.21, 23:44

Иногда в его голове крутятся мысли, которые никому не расскажешь. Ими ни с кем не поделишься, оставляя на суд своего «я». Слишком уж личные. Слишком многое показывают. Слишком трудно объяснить. Иногда он слишком много думает. Действительно слишком много думает, пытаясь разобраться, где в его сценарии прокол. Что он сделал не так, где же ошибся, пока перечеркивал страницы реплик одним выверенным движением. Со стороны кажется, что решительным, а на деле неуверенным настолько, что поджилки трясутся с каждой зачеркнутой буквой. Иногда Джордж совсем чуть-чуть, но паникует. И даже воспоминания о триумфах не добавляют уверенности. Решение до глупости простое: не думать. Не зацикливаться и выходить на сцену. Зрители в зале. Зрители… — Привет! Дрим отвечает через час. Зрители «ждут». — Привет. — Как твои дела? — Джордж нервничает. Когда ты артист — нужно переступать через себя. Через свои страхи, свои человеческие эмоции: иначе просто никак. Не приживешься в индустрии, пытаясь разорваться на чувства внутри и зрительский зал снаружи, который требует зрелища. Не то, что у тебя внутри, а то, что нацарапано у них в программе выступления. То, что им пообещали. За что заплачено. — Все по-прежнему. Не думаю, что за два дня что-то могло кардинально поменяться, так что можешь не задавать этот вопрос больше (: — Хм, ну, хорошо, если ты настаиваешь. Бывает, что он перегибает палку. Совсем немного. Навязывается со своими мыслями, со своими представлениями — Дрим такого не любит. Дрим не стал бы слушать его старые, искренние сценарии. Ему нужно то, за что он платит, когда отвечает на сообщения. Когда приходит на выступление, занимая законное место в первом ряду. Единственное, самое комфортное. Джордж встряхивается. Нужно быть прочнее. Ради зрителей. Ради шоу. За окном слышится обычный уличный шум — по дороге проносится автомобиль. Со свистом притормаживает на светофоре и с таким же свистом срывается с места, стоит желтому смениться на бурый желтый. За окном разворачивается обычная уличная жизнь. Запоздалые прохожие спешат по домам, кто-то оживленно спорит о вреде смартфонов для маленьких детей. Голос, на удивление, мужской. За окном разворачивается типичный для глубинки Лондона пейзаж. Достаточно просто слушать, чтобы понять, что происходит. Достаточно один раз увидеть, чтобы запомнить алгоритм на всю жизнь. Рутина, застрявшая в памяти. За окном все по-прежнему, а внутри разворачивается, заворачивается, снова заворачивается ворох шуршащих фантиков от конфет — что-то с долей сладости, но неприятным треском: волнуется. Совсем немного, но волнуется. Впервые — ему нечего сказать. Не может подобрать слов, чтобы продолжить выступление. Унизительное подобие монолога, на котором он не решается поставить точку. Ждет, что поступит ответ, способный перевернуть игру на 180 градусов. Превратить монолог в диалог. В общение между ними, которого ему так не хватало. Со старым, честным сценарием: я очень по тебе скучаю. Но сказать об этом… Больше не получается.

Четверг, 30.01.21, 15:30

Они не связывались 3 дня. Скорее, театр был закрыт на техническое обслуживание. Телефон «разрядился». Сценарий помялся, а чернила смазались. И не важно, что они напечатаны. Когда в город приезжает известная группа — преданные фанаты готовы ждать под окнами с утра до ночи. Они караулят, нарушают личные границы: моментами даже сходят с ума, когда случайно встречают своих кумиров на улице. Джордж… Даже не смеет на что-то такое надеяться. Он… Ничего такого даже не ждет. Ничем таким не увлекается. Но в глубине души, открывая двери своего театра, нажимая на кнопку включения на телефоне, выглядывая из закулисья — хочется увидеть хотя бы одно сообщение. От того самого, единственного зрителя. От человека, который оплачивает всю его деятельность одним лишь своим присутствием. Пальцы подрагивают, когда он аккуратно отодвигает бархатную ткань, осторожно высовываясь в зрительный зал. Листает самый важный диалог, и с тянущим, с грустным сожалением, натыкается на пустоту. Кресла пусты. Никто не пришел. Наверное, ему нужно организовать рекламную компанию. Ну, конечно! Как Джордж раньше не подумал — вот этого ему совсем не хватало. Этого не хватало его зрителям. Увидеть то, за чем они каждый раз приходилидят. — Хей, Клэй, смотри, — Джордж прикрепляет забавное изображение с кошками. Он не гений маркетинга. Ничего такого. Всего лишь актер, который слишком хорошо выучил своего зрителя. Режиссер-постановщик представления, на которое никто не хочет заглядывать. Сценарист своей жизни, только с запачканным сценарием, давно ждущим заслуженной доработки. — Ахаха. Он совсем не гений рекламы. Он не умеет вызывать интерес одним лишь цепляющим слоганом — запоминающаяся приписка к (синоним картинки, мема, изображения). Джордж не умеет, но он отчаянно пытается, трясущимися руками отправляя картинку за картинкой. Изображение за изображением. Рекламную брошюру за брошюрой, натыкаясь на одну и ту же пустяковую реакцию — тянущее, холодное «ничего». Может ли безразличие публики причинять боль? Наверное, нет. Но почему, на абсолютно искусственной сцене, Джордж чувствует самое настоящее разочарование? И… И никак не в зрителе, не в Дриме. А в самом себе.

Воскресенье, 02.02.21, 01:21

— Привет, ты тут? Давно не общались (: Так страшно заглядывать в пустой диалог. Так страшно, так боязно: а вдруг там никого нет? Вдруг там настолько чудовищно-пусто, что не получится нарушить этот бледный покой? Вдруг ему ничего не ответят?

Среда, 05.02.21, 12:10

— Эй, Клэй, почему ты игнорируешь меня? Я все понимаю, но это не круто, чел:\ Он пытается сломать четвертую стену. Пытается достучаться, пытается сравнить их положения: артист и зритель. Пытается перешагнуть в зрительский зал, отодвинув экран телефона в сторону; залезть к Дриму в голову: чего он хочет? Что ему нужно? Какого зрелища ему не хватает? Чего такого он не способен ему дать? — Клэй???? Называет настоящим именем. У всех ведь есть сценический псевдоним. Переходит на личное. Переходит на то, что не должен использовать. Пытается сломать, но не ломается. Не ЛоМАеТсЯ. У Джорджа так много сценариев, что они разлетаются по комнате. Джордж стирает так много, что болят пальцы. Дрожащими руками перебирает все фразы, которые может сказать. Все сообщения, которые мог бы отправить, но не решается сказать ничего. Абсолютно ничего, потому что- Так сильно боится сказать что-то лишнее. Действительно предъявить претензию: почему ты больше не приходишь. Почему мы больше не разговариваем. Почему. Я могу повесить новую афишу, я могу прикрепить еще несколько картинок- Я так многомногомного могу, только посмотри. Пожалуйста. Посмотри на меня.

Пятница, 07.02.21, 22:48

— Серьезно, что случилось? Почему ты не отвечаешь? Пожалуйста, ответь мне. Его представления больше не цепляют публику. Они не заставляют ее приходить снова и снова, снова и снова, снова и снова, пока слова не врежутся в память, не разлетятся на множество цитат. Очень хочется списать это на сезон. Просто время такое. Просто временно. Просто… Просто. Хочется верить, что все будет в порядке. Все будет хорошо, и когда он вновь выйдет на поклон, вновь напишет: Джорджа будет ждать солнечный, теплый ответ. Просьба выйти на бис, желание приходить снова и снова, пока слова не врежутся в память, не разлетятся на цитаты. И сейчас он почти готов. Готов написать еще тысячу и один новый сценарий; может переписать и старые. Джордж готов пойти на все, чтобы удержать своего зрителя. Готов пойти на грязный хайп, пустить скандальный слушок: что угодно. Любой предлог, любое действие, потому что что-то разъедает. Что-то такое настоящее, что-то такое язвительное: сцена подобного не терпит. Она не принимает чувств, не принимает эмоций: лишь грязную, лишь приятную ложь. Лишь добрые сообщения: «хорошо, я подожду. Хорошо, ты придешь позже. Хорошо, ты не придешь.» Джордж откладывает телефон в сторону. Прячется за ширмой, скрывается за кулисами: страшно. Страшно, что он откроет знакомый мессенджер, а за ним — ничего. За ним — тянущая, тяжелая пустота. За кулисы не пришел еще один зритель. Он старается лишь для него. Для лучшего, постоянного человека в зале. А на экране болезненное «ничего». Пальцы сами тянутся за ручкой. Пытаются нащупать чистые листы в углу стола: ему нужно придумать что-то еще. Ему нужна еще одна чертова возможность: Джордж должен написать еще один сценарий. Любой, совершенно любой — он готов выступить с любым номером. Оскорбительным, уничижительным — не имеет значения. Даже если это будет унижать его собственное достоинство, господи, он готов пойти даже на это. Грязный ход. Что-то, хоть что-нибудь- Письмо не идет. Пальцы не сдвигаются с места, железно обхватывают стилус, замирают на клавишах: ему совсем нечего сказать. Ему совсемсовсемсовсем нечего сказать. На экране пусто, внутри пусто, ему так пусто сейчас. Новый сценарий не формируется, веселые реплики застревают за волной беспокойства, за ширмой его актерской игры, пока в кармане не шелестит что-то знакомое. Что-то родное, что-то настоящее — смятый листок в тетради его подсознания. Перечеркнутые, разрушенные, убитые фразы — Джордж так сильно их боится. Джордж так сильно боится истины, за которой никто не приходит, что не может принять ее хотя бы для себя. Хотя бы в этом пустом диалоге, в этой холодной комнате: хоть как-то. Как угодно. Угодно как. Пожалуйста, скажи мне, что я тебе все еще нужен. Ты правда важен для меня. Пожалуйстапожалуйстапожалуйста. Пожалуйста, скажи, что ты вернешься.

Суббота, 08.02.21, 01:33

Он знает, что так было не всегда. Он знает, и от этого никак не легче. Потому что с этим еще как-то нужно жить. С этими воспоминаниями, которые раз за разом пытаются прогрызть ему душу. Которые так навязчиво кривляются: раньше было не так. А как было раньше? Разве его выступления каждый раз производили фурор? Разве диалог между зрителем и артистом выходил на новый уровень? Разве четвертая стена трескалась, сдвигала стеклянный экран: разве Джордж мог его удержать? Как сжать в руках то, чего нет? Как взять за руку человека, который находится за океаном? В другой комнате, в другом городе; в другом концертном зале. Как забыть старые сценарии, которые он повесил в рамочку на сердце? Закрыл в прочный сейф, чтобы не украли? Как сжать. Как взять. Как забыть. Как удержать. Иногда хочется прожить те представления еще хотя бы раз. Вернуться в нежное, приятное время, когда ему не нужно было беспокоиться о посещаемости. Потому что каждый раз, когда он выглядывал из-за кулис, его ждал он. Их общение даже не было актерской игрой. Ничего подобного. Это было совсем… Совсем по-настоящему. Так живо, так ярко, так приятно, что на сердце что-то тоскливо сжимается. Так сладко, что немного больно. — Ты меня совсем не слушаешь, — мягко замечает Джордж. Они раньше вот так встречались. Вне сцены, просто созванивались. Обсуждали серьезные и не очень вещи. Болтали, соединяя свои мысли в разговоры «ни о чем». — Я слушаю, — так же мягко отвечает Клэй, чем-то шурша, — я всегда тебя слушаю. — Да? — смеется Джордж, — Вот незадача, я молчал уже минут пять, наверное. Пауза, анализ. — Серьезно? Боже, прости, — Дрим тоже усмехается, вздыхает, — просто задумался немного. — О чем? О чем ты думаешь? Расскажи мне. И Дрим рассказывает. Дрим придвигается ближе к микрофону, и удается уловить нервный, дрожащий вздох: — В последнее время так много всего происходит… — Например? — Ты когда-нибудь задумывался, что любое твое осознанное решение — не совсем твое? Иногда на них находит. Говорят о вещах, о которых в обычное время никогда бы не задумались. А он — думает. Он — задается вопросами, которые ставят Джорджа в полный тупик. И заставляют переписывать сценарии. Даже если их пока еще не существует. Даже если их тогда еще не существовало. Джордж все равно захочет их переписать, чтобы ответить Дриму на его вопросы. — В каком смысле? — переспрашивает он. — Ну, в прямом. Что… Всё, чем ты увлекаешься, чем ты живешь, какими категориями ты мыслишь — это все, навязанное тебе другими людьми, другими явлениями, — Клэй делает еще одну паузу, все еще пытаясь подобрать слова. — То есть, смотри, например: ты любишь персики. Но ты любишь персики не потому, что сам так решил, а потому что все твое окружение такое, потому-то все вокруг их едят, ими восторгаются, и ты не можешь быть другим. Ты тоже ешь персики, ты ими тоже восторгаешься, хотя после них почему-то чешется шея. Краснеет, покрывается странными пятнами, но ты продолжаешь и продолжаешь, — снова пауза, — потому что в твоем мире не знают, что на персики бывает аллергия. — Люди едят, люди давятся персиками, делают из них пирожные, варенья, выжимают соки, а ты краснеешь и краснеешь, пока тебя не отвозят в больницу в состоянии анафилактического шока. — Так в чем проблема? — Джордж не совсем понимает. — Ты можешь просто сказать общественности, что у тебя аллергия. Разве они не могут этого принять? Что это вообще за вселенная с культом персикового джема? — В этом мире нельзя быть «другим». Нельзя просто взять и не есть персики. Нужно следовать определенным обычаям, есть по персику на завтрак, на обед и на ужин. Ты просто не знаешь, что может быть по-другому. Ты не знаешь, что можно жить иначе. — Если ты не знал ничего другого, каким образом ты поймешь, что это — не норма, Джордж? — Значит, я найду человека с такой же проблемой, — резонно замечает Джордж, нахмуриваясь. — В чем сложность? — А с чего ты взял, что в мире с тоталитарным режимом, построенном на поклонении персиковому дереву, найдутся смельчаки, способные заявить, что они не хотят этого делать? Даже по состоянию здоровья. В кого они превратятся, Джордж? В лучшем случае, в изгоев. — Клэй. — Что? — А ты… Любишь персики? Собеседник усмехается, отодвигаясь от микрофона: — Не сказал бы. А ты? — А я люблю, — улыбается Джордж. — Значит, мы по разную сторону баррикад. — Ага, — смеется Джордж, — я с персиками, а ты в больнице при смерти. — Справедливо. Не дал мне даже и шанса на выздоровление. — Я просто не имею ничего против персиков. — Я тоже, — вздыхает Дрим, и что-то в его голосе меняется. — Тоже ничего не имею против. Я их просто не люблю. И тогда Джордж не придавал этому значения. Казалось, что это их обычный диалог «без смысла». Короткий сеанс за четвертой стеной, где он смог встретить своего зрителя без маски. Смог залезть ему в голову и узнать мысли, которые там поселились. Постучал в квартиру к каждой и вежливо спросил, что же она в себе несет. — Ты чувствуешь себя чужим? — неожиданно спрашивает Дрим. — В каком смысле? — Вообще. Без смысла. — Не думаю. А ты? — Иногда кажется, что в чем-то я аллергик, — усмехается мужчина. Иногда Джорджу кажется, что тогда он что-то потерял. Пропустил какую-то дверь, зашёл не в тот дом: не понял чего-то очень важного. Не разгадал какой-то скрытый, или лежащий на поверхности, шифр. Потерял деталь, способную одним своим присутствием написать ему новый сценарий. «Если ты аллергик, почему ты думаешь о том, что способно тебя убить?» Наверное, Джордж тоже в чем-то аллергик.

???

Раньше он так часто улыбался. И сейчас, наверное, он тоже часто улыбается. Только почему-то не замечает этого. Воспоминания у Джорджа чуть ярче, чем реальность. Сейчас все вокруг какое-то монохромное. Светооператор дальтоник. Поворачивается на приоткрытое окно: за ним, как на какой-то картине, яркими лучами слепит заходящее за горизонт солнце; тянется светлыми лапами к занавескам, дергает за выбившиеся ниточки, распускает пряжу. Пытается пробиться в комнату, к нему, задеть дорогой монитор; дальше, дальше, дальше — лезет на руки. Дразнит, пробегаясь по нетронутой клавиатуре. Кажется очень-очень теплым. Совсем не греет. — Интересно, как выглядит оранжевый на самом деле? — спрашивает Джордж, щурясь на солнце. — Что? — Ник переспрашивает. Что-то теплое. — Как выглядит оранжевый, Ник? Я знаю, что заходящее солнце — оно оранжевое. Почти красное. Но вижу я его не так. Не так, каким оно является на самом деле. Что такое — этот оранжевый? Я никогда не смогу понять. — Я не знаю, как тебе объяснить. Ты сам сказал, что- — Но я правда хочу! — восклицает Джордж, энергично ударяя кулаком по столу для пущей убедительности. Откуда столько экспрессии? Точно. Артистичность. — Ты совсем как ребенок, Джордж, — тепло замечает Николас. — Я могу попробовать объяснить с помощью образов и своих ассоциаций, — прочищает горло, — а ты уже сам решишь, с чем ты согласен. — Хорошо, давай. — Я не очень хорош в объяснениях. Оранжевый привык воспринимать, как что-то яркое. Часто замечал, что в основном люди привыкают ассоциировать красный и оранжевый с агрессией, но я не совсем с этим согласен. Нет, ну, красный, может быть, в каком-то роде, и да… — Сапнап замолкает, Джордж пытается представить, что он сейчас делает. Чешет голову или разглядывает ладони? У Ника интересные руки, шатену всегда нравилось, как выглядят его пальцы — они не слишком толстые, но при этом и не слишком тонкие. Идеальные, наверное. По крайней мере, для Джорджа. — Так вот, для меня оранжевый был чем-то вроде золотой середины между желтым и красным. — Неожиданно, — замечает Джордж, хмыкая. — Не дави на меня, окей? Не так просто объяснить человеку то, что он никогда не сможет увидеть. Я не виноват, что ты дальтоник! — восклицает мужчина, почти набрасываясь на Джорджа через экран. Есть в этом что-то теплое. В том, как они взаимодействуют. Как они общаются, иногда спускаясь до низменных оскорблений и поднимаясь до нежных прозвищ. Дружба сквозь обиды и раздражения, дружба сквозь монохромность и недопонимания, чтобы добраться до радуги. Тепло, никак иначе. — Ладно-ладно, продолжай, эксперт. — Мне кажется, что если бы я сравнивал оранжевый с эмоциями или ощущениями, я бы выбрал радость. — Почему? — Джордж наклоняет голову набок, снова поворачиваясь к окну. Внушает ли это блеклое солнце чувство эйфории? Приятного возбуждения, когда дотрагивается до его ладони? Сложно понять. — Пойдем от обратного. Желтый для меня — это что-то вроде восхищения. Когда я чем-то восхищаюсь, мне кажется все вокруг таким светлым и именно желтым, искрящимся от моих эмоций, как и я сам. Если брать зеленый, то я бы поставил его наравне с печалью или грустью. Чем насыщеннее грусть, тем темнее зеленый. — Так можно сказать и про голубой, Ник, — замечает Джордж. — Я знаю, но я так вижу. Если брать голубой, то это что-то такое легкое, знаешь? Никак не грусть. Влюбленность. Приятная, ненавязчивая. Голубой выглядит более чисто, чем тот же самый красный, которым принято обозначать страсть. — Да уж, — усмехается Джордж. Тяжело это как-то для себя представить. — Ты даже не видишь красный… — замечает Ник в более осуждающей манере. — Ну да, — просто соглашается парень, — я не случайно прошу объяснить мне. — Проехали. Если влюбленность голубая, то именно любовь или страсть у меня была бы синей. Этот цвет более благородный на мой взгляд. Синий. Любимый его цвет. Такой яркий, такой красивый. Самый-самый. Было немного неприятно, когда его ассоциировали с чем-то грустным, с чем-то печальным. Но любовь? Что-то новенькое. — Розовый я бы не стал относить к каким-либо категориям. Не знаю… — Ник замолкает, — Не хочу, не вижу его в купе с какими-либо эмоциями. — А влюбленность? Розовый же похож на голубой, — Джордж удивляется. Сапнап резко возражает: — Нет, это для тебя он похож, а для нас он выглядит иначе. Светло-красный, знаешь? — Не знаю, — бурчит Джордж. — Белый я бы поставил в пару с безразличием. По сути, это же отсутствие каких-либо эмоций, а тут отсутствие красок и цвета. — Вау, проглядываются зачатки логики. — Завались, — Ник хмыкает в микрофон. — Фиолетовый — ненависть. — Что? Почему? И снова. Не получается себе это представить. Не получается, потому что- — Вот и опять всплывают твои сложности. Для тебя синий и фиолетовый — один и тот же цвет, только фиолетовый ярче. А для нас он другой, потому что мы можем видеть красный, а ты не можешь. Фиолетовый — симбиоз красного и синего. — Если смотреть на радугу, то последним в списке, после синего, идет фиолетовый. Можно вспомнить популярную цитату: «от любви до ненависти один шаг» и наложить ее на нашу с тобой картинку. Мне кажется интересным, как люди могут одним днем любить, а следующим — ненавидеть. — И получается, что сейчас ты на синей полоске радуги и ты любишь, а потом что-то происходит, и ты оказываешься на фиолетовой. Она обволакивает тебя своим цветом, и больше ты ничего не можешь чувствовать, кроме того, насколько она сильная и красочная. В своем смысле, конечно. — Если брать спокойствие, я бы выбрал для обозначения черный цвет. Даже объяснять не вижу смысла. Он просто черный. Просто спокойный. — Надеюсь, не надо будет делать презентацию по сегодняшней лекции? — Если будешь плохо слушать, то заставлю, — Ник ощутимо задевает микрофон чем-то, и Джордж морщится. — Если же возвращаться к твоему оранжевому, то он ассоциируется с радостью, каким-то счастьем, что ли. — Не знаю, какой пример я могу привести. Вот представь, что ты очень сильно чего-то хотел, к примеру, с детства ты выпрашивал у родителей собаку, но они не покупали. Ты всю жизнь рос и мечтал, что когда-нибудь она у тебя будет, а ее все не было и не было… — И тут, ты уже вырос, у тебя своя квартира, любимая девушка, машина, — драматичная пауза, — и ты идешь в зоомагазин и забираешь эту собаку, которую та-а-а-к сильно хотел. Она повизгивает, облизывает тебе руки, а внутри что-то так ярко-ярко вспыхивает. Словно зажгли новогодний бенгальский огонь. Вот это чувство — это оранжевый. Что такое — этот оранжевый? Действительно ли он — настолько радостный цвет? Такое сильное, приятное чувство? Настоящее счастье, сквозь время и непогоду, распущенную пряжу занавесок на окне и шум механической клавиатуры? Что он сам может назвать оранжевым? Есть ли хоть что-то, что приносит ему персиковые, чистые эмоции, режущие по ребрам не хуже сильнейшего волнения? Оранжевый — это кто? — Ты оранжевый, Ник. Пауза. — Ты тоже. И странно, но четко прописанный по сценарию мир больше не кажется таким монохромным.

???

Иногда он слишком много думает. Действительно слишком много думает, пытаясь разобраться, где в его сценарии прокол. Что он сделал не так, где же ошибся, пока перечеркивал страницы реплик одним выверенным движением. Со стороны кажется, что решительным, а на деле неуверенным настолько, что поджилки трясутся с каждой зачеркнутой буквой. Иногда Джордж совсем чуть-чуть, но паникует. И даже воспоминания о триумфах не добавляют уверенности. Решение до глупости простое: не думать. Не зацикливаться и выходить на сцену. Сменить обстановку. Джордж привык быть актеришкой, привык писать сценарии, привык слишком много думать и играть. Так много играть, что плавится мозг. Ему нужно что-то изменить. Выйти из комнаты, шагнуть в зрительский зал и отпустить сцену. Посмотреть на нее совершенно другим взглядом. Как же он скучает. Совсем немного. Совсем чуть-чуть, кажется. Смотря не на те билеты, не на ту афишу, посещая не тот спектакль. Джордж примеряет под себя не самое удобное кресло в пятом ряду и неуклюже плюхается рядом с какой-то девочкой. Переступает через принципы. Какую-никакую артистичность, какую никакую гордость. Немного стесняется, когда смотрит на людей в зале — одни дети. И он среди них. Такой взрослый, на совершенно детском представлении. На трансляции совершенно глупой сценки: геймплей какой-то игры. Унизительно. Потому что, кажется, даже самый обыкновенный артист, каким бы талантливым он ни был, иногда вынужден посещать чужие спектакли. Потому что, кажется, на его собственные больше никто не приходит. Потому что, кажется, его роль стоит переписать. Исправить, перечеркнуть сценарий выверенным движением: Режиссер постановщик. Нет. Зритель. С щепоткой чего-то зеленого на последнем слоге — dreamwastaken запустил прямую трансляцию.