Нильсеновский ход конём

— Святой отец, я должна признаться… признаться в своём самом тяжком грехе. — Да, дочь моя, в чём же твой грех? — Я влюбилась в самого Сатану. Девушка со светлыми, почти пепельными, волосами, не торопясь, выходит из жёлтой машины такси, припаркованной рядом с Лондонской церковью Святой Марии. Кивает таксисту и поднимает тяжёлый взгляд на величественное строение. Машина скрывается за горизонтом, а девушка всё так же продолжает стоять, рассматривая массивную, но совершенно обычную, церковную ограду. Когда-то давно, в раннем детстве, она посещала вместе с родителями Англиканскую церковь, но вся вера в лучшее осталась в прошлом, когда она встретила самого дьявола воплоти. И не просто встретила, а полюбила безбожно, ныряя с головой в чёртов омут развратной любви снова и снова. И нет ей прощенья за столь грязные грехи. Девушка переминается с ноги на ногу, не находя в себе силы зайти внутрь после долгого перерыва. Возможно, старый пастырь, что помнит её совсем маленькой девочкой, до сих пор служит Господу Богу и помогает грешникам найти путь к исцелению. Только вот есть ли шанс у неё найти этот самый путь? Будет ли искренним её раскаяние? Сжав хрупкие ладони в кулаки, Агата уверенным шагом идёт по направлению к храму. Что может пойти не так? Кажется, что падать дальше некуда. Она и так на самом дне. Харрис неловко отодвигает шторку, проходя внутрь исповедальни. Ей предстоит долгий путь очищения, но она готова к любым испытаниям, лишь бы смыть с себя греховную дьявольскую любовь. Девушка слышит шаркающие звуки шагов по деревянному паркету и шорох по ту сторону небольшой комнатки. Ту сторону, где всегда тепло, светло и божественно спокойно. Ту сторону, на которой живёт чистая надежда и вера. Ту сторону, на которой живёт подлинная святость. Ту сторону, которая уже никогда не станет частью Агаты Сильвер-Харрис. Тонкие пальцы сминают длинный подол платья, теребя мягкую белую ткань, а зелёные глаза с волнением бегают по стенам уютной каморки. Агата слышит тихие, мягкие басовитые напевы и приглушённое шуршание листов бумаги. Почему-то ей в тот же миг становится тепло, будто священник, что в этот раз решил помочь ей выбраться из сущего Ада, в который превратилась её жизнь за последние пять лет, излучает неземную заботу, в которую она укутывается в первые секунды его нахождения рядом с ней. — Конечно, Харрис, с ним рядом хорошо, потому что он пастырь, — убеждает себя девушка в мыслях. — Как ещё можно себя ощущать рядом со священнослужителем? Глупая, глупая ты, Агата, — она трясёт головой, в попытках отогнать угнетающее чувство ненависти к себе. — Приветствую тебя, дитя моё, — приятный баритон мужчины за стеной врывается в сознание Агаты, моментально возвращая её на Землю. — Что тебя беспокоит? — Святой отец, я должна признаться... признаться в своём самом тяжком грехе, — женский голос дрожит, и Агата неловко поглядывает в решётку, что отделяет её от пастыря. — Да, дочь моя, в чём же твой грех? — Я влюбилась в самого Сатану. Мужчина поворачивает голову, взглянув в сеточное обрамление, и пытается увидеть молодую девушку, которая пришла к нему на исповедь. Очертания аккуратного женского лица совсем плохо видны через плотную решётку, но священнику всё же удаётся уловить настроение девушки. Он вдруг понимает, что она напугана, сломлена, раздавлена, и всего лишь хочет спасения. Мужчина с первых секунд чувствует, что хочет помочь ей найти то самое равновесие, которое она выискивает уже несколько лет. И всё никак не может отыскать. — Человек, что любим тобой, ужасен, словно Сатана? — богослужитель не верит, что девушка встретила настоящего дьявола. Надеется, что это лишь громкая метафора. — Нет, отец, он и впрямь дьявол, — Агата поворачивает голову, скользнув взглядом по железной решётке, и видит точёный профиль священника. — Но это ещё не всё. — Да, дитя моё, в чём дело? — мужчина опускает голову вниз, и каштановые волосы падают на широкий лоб. Пастырь проводит ладонью по лбу, зачёсывая волосы назад, и девушка грузно вздыхает. — Я и сама настоящая ведьма, святой отец, — священнослужитель медленно поворачивает голову, сверкнув голубыми глазами, и они встречаются с начинающим клубиться греховным туманом взглядом. — И я утащу вас в Ад за собой. — Уверен, не настолько ты греховна, насколько себя описываешь, дочь моя, — немигающий взгляд голубых глаз прожигает железную решётку в попытках сжечь её дотла. — Я вижу, глаза у тебя добрые. Есть у всех шанс на спасение. Нужно лишь поверить, и обязательно Господь придёт на помощь. — Я вам соврала, отец, — дыхание Агаты постепенно учащается, и она размыкает губы, сделав один тяжёлый вздох. — Ничего, — мужчина позволяет себе бросить короткий взгляд на пухлые женские губы, но тут же возвращается голубыми глазами к зелёным. Дьявольским, зелёным глазам. — Утаивать правду — это грех, но ты созналась сама, и это похвально, дитя. В чём твоя ложь? — в его голосе мелькает неподдельное неравнодушие, и священнослужитель слегка качает головой, ругая себя в мыслях за личный интерес. — Влюбиться в Сатану — это не самый мой тяжкий грех, — волнение Агаты сменяется на тягучее пылкое желание, захватывающее её с головой и утягивающее всё ниже, в саму преисподнюю. — Мой самый тяжкий грех — это наслаждаться каждой секундой нашей страстной, греховной, жаркой близости. — Ты тоже обо мне далеко не всё знаешь, дочь моя, — бархатный голос срывается на сиплый хрип, вызывая на лице Агаты лёгкую улыбку. — Не тот я вовсе, кем ты меня видишь. — И кто же вы, святой отец, на самом деле? — девушка припадает к металлической решётке, касаясь холодных прутьев кончиками пальцев. Её глаза наполняются адским огнём, будто сжигая пастыря заживо, и он дотрагивается до воротника чёрной рубашки, отодвигая колоратку в сторону, и резко вырывает её наружу. Мужчина бросает элемент облачения священнослужителей на пол, проследив взглядом за тем, как белый воротник касается деревянного паркета, а затем медленно поднимает голубые глаза к искрящимся огненным азартом зелёным. — Я и правда отец, только вот вовсе не святой, родная моя, — Агата игриво улыбается, закусив нижнюю губу. — И я бы хотел, чтобы ты называла меня папочкой.